Радужные

— Меня зовут Намджун. И я — трансгендер.

Когда ваша маленькая дочь вместо нарядных кукол и плюшевых медведей предпочитает пластмассовые самосвалы и фигурки супергероев, можно посмеяться. Когда ваша дочь отказывается надевать платье и рыдает в то время, как вы завязываете ей на голове пышный бант, стоит задуматься. Когда ваша трёхлетняя дочь на вопрос «что ты хочешь в подарок на Рождество?» отвечает «чтобы Санта превратил меня в мальчика», пора начать беспокоиться.

Маленькая Намджи совершенно не понимала, почему так случилось, что она родилась девочкой. Она не понимала, почему её пытаются нарядить в эти пёстрые платья, почему не покупают кепку, которая её понравилась, отмахиваясь словами «она мальчишечья», не понимала, почему дед не хочет брать её с собой на рыбалку, почему ругаются каждый раз, когда она рисует себе чёрным фломастером усы, не понимала, почему не разрешают обстричь коротко волосы и почему ей нельзя справлять нужду в туалете стоя, как папа. Всё казалось каким-то неправильным, будто все вокруг попросту насмехались над ней и издевались. Подаренные родственниками и гостями куклы в пышных блестящих платьях тут же отправлялись под кровать, на съедение злым оркам, которые, как считала Намджи, там обитали. А новые розовые юбки и кофты с единорогами и феями ожидала встреча с маникюрными ножницами, украденными из маминой косметички. Она усиленно давала понять, что всё это ей не нравится, вот только родители, видя, что с их дочерью что-то не так, только больше и напористей старались привить ей любовь к рюшам и блёсткам.

Когда наступил переходный возраст, ситуация усложнилась. Девочка перестала быть несмышлёным ребёнком, недоумённо хлопающим ресницами на заявления взрослых. Теперь она чётко осознавала свою неправильность. И это осознание сжигало изнутри. Намджи ощущала себя в ловушке, которой являлось её собственное тело. Длинные волосы, всё ещё кое-как сохранённые мамиными усилиями, вызывали желание удавиться ими. А постоянное «ты же девочка» звучало как оскорбление и накрывало волной с трудом контролируемого гнева. Она всё чаще стала запираться в своей комнате, прячась ото всех, и, втиснувшись на полу между кроватью и шкафом, тихо плакала, мечтая, чтобы те орки, в которых она верила в детстве, наконец съели и её. Но не всегда выходило глотать слёзы в одиночестве. Иногда обида на весь мир настолько захлёстывала, что она в истерике выбегала к родителям и, крича на них до хрипоты, обвиняла их в том, что те дали ей жизнь. Ведь она уже не раз пожалела, что была рождена. Родители реагировали на её слова по-разному. Иногда кричали, иногда отец хватался за ремень, иногда твердили что-то успокаивающее. Но даже мамино «мы всё равно тебя любим» совсем не утешало. В минуты затянувшейся истерики, которая раздирала пульсирующий мозг, помогал лишь только канцелярский нож, плавно скользящий лезвием по запястью, оставляя за собой кровавый след. Физическая боль вытесняла душевную, а вид собственной крови дарил умиротворение. На её руках уже были десятки шрамов и затянувшихся рубцов. И, пожалуй, в одну из таких истерик она бы наверняка вскрыла себе вены, хоть этим же канцелярским ножом, если бы не соседский мальчик Сокджин.

Они дружили с самого раннего детства. Бегали во дворе их многоэтажки, играли в супергероев, пиратов, волшебников, лазали по деревьям и с любопытством разбирали на детали машинки. И спустя столько лет Сокджин всё ещё был рядом. Всё ещё рядом, не смотря на её проблемы и частые истерики.

— Намджи, положи ножницы, — Сокджин, ступая босыми ногам по кафелю, подошёл к девочке, стоящей у зеркала над умывальником, и мягко приобнял ту за плечи.
— Нет... Я должна... Должна наконец избавиться от них... Должна... — бормотала она, а по щекам текли слёзы. — Я столько терпела их... Я не хочу больше... Не хочу...
— Хорошо. Но давай пойдём в парикмахерскую, ладно?
— Нет! — голос девочки сорвался на крик. — Я не хочу ждать! — и она, клацнув ножницами, отрезала длинную прядь волос на виске прямо под корень. А затем ещё одну и ещё.
— Перестань. Дай ножницы мне, — он выхватил их из её рук. — Я, конечно, не парикмахер, но думаю, справлюсь лучше тебя.
— Ладно, — послушно согласилась она, ведь доверяла ему как никому другому. — Только стриги коротко. Как можно короче.

Намджи не понимала, чем она заслужила такого друга. Да и был ли он для неё просто другом? Вовсе нет. Ближе, чем он, необходимее, чем он для неё никого не было. Она любила его. Всем сердцем. Так сильно, как только была способна. Любила больше, чем собственных родителей и весь этот мир. И пусть кто-то скажет, что тринадцать — это не возраст для любви, Намджи не согласится. Ведь она любила его с самого первого дня, прямо с того момента, как он в дворовой песочнице протянул ей ржавую машинку с выбитыми стёклами и отломанными дверками. Она любила его и готова была отдать ему всё, от последней запрятанной от родителей сигареты до собственных самых сокровенных мыслей.

— Когда я стану совершеннолетней, — делилась Намжди, сидя на полу в заброшенном здании, бывшем ранее заводом. — Я сменю пол. Стану парнем. Неважно, сколько для этого понадобится операций и как дорого это будет стоить. Неважно. Я всё равно сделаю это, — заявила уверенно, выдыхая табачный дым в сторону от Сокджина.
— А имя? — интересовался мальчик, морща нос от неприятного запаха. — Тоже сменишь?
— Да. Я стану абсолютно другим человеком. Это будет моё перерождение. Здорово же? Раньше я думала, что для этого нужно чудо, но оказалось, что только деньги. Возможно, я даже смогу жить счастливо.
— А если ты станешь парнем... то кого тогда будешь любить? — он смутился. — Парней или девушек?
— Сокджина. Я всё ещё будут любить Ким Сокджина. Всегда. До самой смерти.

Они были такими разными. Словно из разных миров. Словно они никогда не должны были встретиться. А если и встретились, то должны были непременно разойтись, даже украдкой не взглянув друг на друга.
Намджи любила заброшенные здания и промозглый берег реки на рассвете. Сокджин же предпочитал свою уютную спальню и тёплое солнце на тропинках парка. Она огрызалась с учителями, но училась хорошо без особых усилий. Он же был мягким и податливым, однако усердно корпел над учебниками, с трудом усваивая материал. Она любила глотать сигаретный дым и хвасталась крестом на запястье, набитым самостоятельно иглой. А он любил пить какао и хвастался добытым билетом на концерт симфонического оркестра.
Намджи ужасно боялась его потерять. Боялась, но по-прежнему вела себя эгоистично, больше беря, чем отдавая взамен. А Сокджин просто принимал её такой, просто с искренним интересом вслушивался в каждое слово, просто старался понять её и стать для неё поддержкой, в которой та так нуждалась.

Намджи становилась старше и, кажется, научилась воспринимать мир пофигистичнее. Истерик немного поубавилось, и новые шрамы на руках стали появляться всё реже. «Девочка-мальчик», «оно», «бесполое» в спину, когда она проходила по коридору школы, больше не трогали так, как раньше. Учителя устали бороться и прекратили свои бесполезные попытки оказать на неё влияние. А даже если бы и не перестали, она бы всё равно продолжила коротко стричься и носить мужскую школьную форму, на которую та потратила все свои сбережения. Остались лишь укоризненные взгляды, неодобрительное качание головой и занижаемые оценки. Наверное, она бы могла стать отличницей, возможно, даже первой в школе, если бы надела юбку и отрастила кудри. Но её это нисколько не заботило. Ей было не жаль.
В школе над ней никто не издевался. Не прятал спортивную форму, не подкладывал в столовой в тарелку тараканов, не караулил за углом после занятий. Даже высказать свою неприязнь в лицо никто не смел. Ведь девочка выросла высокой и крепкой и уже как три года занимала тхэквондо. А то, что с ней никто не жаждал общения, ей было только на руку. Ведь у неё был Сокджин. Зачем же тратить время ещё на кого-то?

После занятий тхэквондо она всегда заходила за ним в музыкальную школу, где тот осваивал фортепиано и скрипку. С удовольствием слушала его игру и восторженные рассказы о его успехах и достижениях.
— Как думаешь, выйдет из меня гениальный композитор? — смеялся он, а Намджи ничуть не сомневалась в его таланте. И ещё меньше она сомневалась в его тёплой улыбке, которая, кажется, способна была спасти весь мир, в какой бы заднице тот не оказался.

Этой девчонкой был я. И об этом напоминали лишь редкие фотоснимки, запрятанные мамой на дно её шкатулки с украшениями.

Мне пришлось пройти через многое. Но я знал, что путь этот лёгким не будет. А потому был готов. Целые комиссии психиатров, несколько операций, гормональная терапия. Меня пугало то, что теперь до конца жизни я, словно наркоман, буду зависим от этих гормонов, не смея отказываться от дозы. Ужасно пугало. Но только сначала. Ведь ко всему привыкаешь.

Пока мои ровесники учились в университетах и колледжах, отдыхали с друзьями, наслаждались юностью, развлекаясь ночами в клубах, я сидел безвылазно дома. Мне нужно было подождать ещё немного. Совсем чуть-чуть. Так я себя успокаивал. Из неказистой гусеницы я мечтал стать прекрасной бабочкой, чтобы наконец свободно воспарить. Но стадию «куколки» никто не отменял. Изменения не могут происходить по волшебству, нужно время, нужно ждать. И я ждал.

Я выходил только в магазин и ужасно ненавидел навязчивые вопросы продавца. «Наличными?», «У нас акция, покапаете одну упаковку, вторая в подарок. Возьмёте?», «Кажется, на улице собирается дождь, не хотите взять зонт?». Я ненавидел отвечать. Ведь стеснялся своего голоса, что был всё ещё по-женски высоким. А потому старался обойтись кивком или качанием головы. За что получал неодобрение во взгляде.

Лишь помойка, что звалась интернетом, и тёплое солнце, что звалось Ким Сокджином, разбавляли моё одиночество.
— Ох, этот преподаватель просто сводит меня с ума! — жаловался Сокджин, ставя на стол передо мной банку пива, а себе беря спрайт. — Больше не стану ходить на его занятия!
— Не сможешь, — фыркал я в ответ.
Сокджин только мне мог высказать своё недовольство, полить всех грязью и приперчить гневным словцом. В своих очередных эмоциональных речах он казался храбрым, но на деле совершенно не умел возражать и отказывать другим. Абсолютно был не способен высказать своё недовольство кому-то в лицо. Он просто улыбался, кивал, снова взваливал на себя кучу совсем ненужной ему работы, а после жаловался мне.
— И когда ты уже станешь смелее? — спрашивал я, глядя на то, как от обиды у того начинает краснеть шея.
— Сказал человек, который заперся от всего мира.
— Это временная необходимость, ты же знаешь. Кстати! — я потянулся к нему через стол и стал восторженно тыкать пальцем себе в подбородок. — Представляешь! У меня появилась щетина!
— Там нет ничего.
— Есть! — я ухватил его ладонь и провёл ею по линии челюсти. — Чувствуешь?
— Пушок какой-то, — он рассмеялся. — Не думаешь, что он был у тебя всегда?
— Да нет же!
— Ладно, ладно, ты прав. Мужаешь с каждым днём! Подарю тебе на ближайший праздник гель для бритья.

Мы жили с Сокджином вместе. Снимали однокомнатную квартиру на последнем этаже высотки. Он был недоволен таким выбором и каждый раз ворчал о том, что ему не хватает кислорода на такой высоте, но мне нравилось. Нравился вид из окна небольшой спальни и свободный ветер, уносящий сигаретный дым с балкона.
Жить вдвоём на одну стипендию студента нереально, а потому спасали нас родители. И не только его, но и мои.
Ещё будучи учеником старшей школы, я как-то застал Сокджина у себя дома за беседой с моей матерью. Я не стал им мешать, так и остался стоять, прижавшись к стене у дверного проёма и слыша каждое слово. Сокджин пытался дать понять ей, насколько мне необходимы все эти операции, что для этого нужна не малая сумма денег и родительская поддержка. Я не дослушал до конца тогда, ушёл, не веря, что подобные речи могут что-то решить. Ведь я не раз говорил маме то же самое. Но, видимо, для неё слова Сокджина показались убедительней моих собственных, так как после этого родители действительно стали помогать мне. И после всех моих метаморфоз не отвернулись от меня, а, кажется, просто смирились с тем, что вместо дочери, о которой они так мечтали, они теперь обрели сына.
Однако наши отношения с Сокджином, которые сначала воспринимались ими как детская привязанность, а потом как нечто мимолётное — «повзрослеют — разбегутся» — теперь стали их беспокоить. Ведь из гетеро- они стали гомосексуальными. Но меня всё устраивало, я лишь волновался о самом Сокджине.

— Тебе неловко... быть со мной? — спросил я, глядя в темноте на светящиеся звёзды, беспорядочно расклеенные по потолку.
— О чём ты? — он крепче сжал мою ладонь под одеялом, тоже смотря вверх.
— Теперь я больше не девушка... И ты автоматически стал геем.
— Я никогда не считал тебя девушкой, не было повода.
— И тебя... Это не беспокоит? — я повернул голову, чтобы видеть его лицо, что было так близко.
— Нисколько, — качнул подбородком и обернулся ко мне, привстав на локте. — Если ты захочешь, мы сообщим о нас целому миру!
— Не сможем, ведь наш Сокджини такой трусишка.
— Я люблю трансгендера, — он улыбнулся и, наклонившись, чмокнул мягко в губы. — Разве это не признак храбрости?
— Неа, — фыркнул, прижимая его к себе сильнее. — Скорее глупости.

Мне понадобилось три года, чтобы моё тело наконец стало совпадать с внутренними ощущениями. Теперь я мог выйти в свет с высоко поднятой головой. Я больше не был загнанным зверем, а чувствовал себя легко и свободно. Я ничем не отличался от проходящих мимо меня парней. И осознание этого опьяняло. Я был счастлив. Действительно счастлив. Мне, тому кто так отвык от всего этого социума и кто собственно к нему никогда не тянулся, теперь хотелось в толпу, хотелось знакомиться со всеми подряд, хотелось каждому встречному пожимать руку и говорить своим новым басовитым голосом «я Намджун».
Я так мечтал поскорее стать студентом. И наконец смог поступить в университет, в то время как Сокджин уже заканчивал свою музыкальную академию, в которой ему пророчили великое будущее.
Я выбрал психологию. Я не считал, что из этого выйдет толк, но хотел попытаться. Желание стать тренером по тхэквондо уже давно поугасло, ведь я бросил занятия сразу по окончании школы. И теперь меня больше стали волновать такие люди как я, у которых нет моего Сокджина и которые не получают должной поддержки. Я хотел помочь им.

Среди первокурсников я прижился на удивление легко. Здесь никто не знал о моём прошлом, и все относились ко мне с уважением и ценили моё мнение, ведь я был самым старшим. Потихоньку я обзавёлся небольшим кругом приятелей, с которыми можно было посмеяться во время перерыва или выпить после занятий. Жизнь определённо налаживалась. И мой канцелярский нож стал использоваться исключительно по назначению.

— Сокджини-и-и-и! — я влетел на нашу маленькую кухню, изображая эмоциональный танец диких племён Африки. — Поздравь меня! Я получил свою первую зарплату! — я был ужасно горд. Подработка курьером не была такой уж сложной, но это не мешало мне себя восхвалять.
— Ва-а-а! — оставив недопитое какао, Сокджин присоединился к моим неуклюжим пляскам. — И на что потратишь? Это должно быть что-то особенное! Что думаешь?
— Я бы хотел побывать на Чеджу, — не задумываясь выдал я, так как давно уже всё решил. — Мне двадцать три, а я до сих пор там не был. Я пропустил все школьные поездки, лишь бы не проводить время с одноклассниками. А теперь ужасно жалею!
— Замечательно, — одобрил Сокджин. — Езжай. Потом, когда станет получше с финансами, обязательно побываем там вместе.
— Устроим медовый месяц? — я рассмеялся.
— Ага.

Я с трудом раздобыл билет на паром, едва ли не последний уже. Большую часть выкупили школьники. Весна — живописная пора. А потому ученики выпускных классов спешат обрести ещё парочку совместных воспоминаний на прощанье, прежде чем погрязнуть в подготовке к экзаменам. И путешествие — не худший из вариантов.

Утром в день поездки я проснулся совершенно разбитым. Ныло всё тело, а голова была словно налита чугуном и желала вновь поскорее откинуться на подушку. Я вспомнил вчерашний дождь и свои промоченные красные кеды. Глаза с трудом открывались, а это был явный признак высокой температуры.
Было обидно. Ужасно обидно слечь именно в тот день, которого я с нетерпением ждал. Но ни пакетики с чудодейными порошочками, ни банки-склянки с отвратной жидкостью должного эффекта не возымели. Лишь моргать стало легче. Закон подлости — самый стабильный и действующий из законов.

Я бы мог отправиться на Чеджу и в таком состоянии, но мне хотелось получать удовольствие от путешествия, а в этом мой организм мне сегодня явно был не помощник.
— Ты сейчас где? — набрал номер Сокджина, который собирался наведаться в библиотеку.
— В метро собираюсь спуститься.
— Разворачивайся.

— Ну-ка под одеяло! — засуетился Сокджин, едва увидев в каком я состоянии. — То-то ты мне всю ночь спать мешал своим сопением. А я не подумал, что у тебя температура поднялась. Совсем невнимательный стал.
— У меня паром отплывает через два часа, — я послушно лёг на кровать, натянув одеяло до самого подбородка.
— И что? Собрался плыть в таком вот виде?
— Нет, хочу, чтобы ты вместо меня поплыл.
— Ты же хотел. Это твоя первая зарплата. Как я могу?
— Мне совсем не жаль её потратить на тебя. Хочу, чтобы ты хорошенько отдохнул вместо меня.
— К тому же, у меня на сегодня запланирована важная встреча. Я не могу её пропустить.
— Пожалуйста.
— Намджун... Это правда важно. Я не могу сейчас всё бросить.
— Хочешь, — я обижено засопел, — чтоб мои заработанные кровью и потом денежки ушли в никуда?
— Наверняка ещё можно вернуть билет...
— Не знаю. Не хочу возвращать. Хочу отдать тебе.
— Ладно, хорошо. Я понял, — он стал метаться по комнате, закидывая вещи в рюкзак. — Я отлично проведу время. Отдохну и наберусь чудесных впечатлений. Вот только, — замер, — сомневаюсь, что ты тут справишься без меня.
— Всё в порядке. У меня есть лекарства. А ещё я собираюсь хорошенько выспаться.
Дав напоследок указания по поводу того сколько, чего и когда мне нужно принять, он поспешно покинул квартиру.

Я был доволен. Доволен собой, что всё же смог его убедить. Сокджин определённо заслужил отдых. В последнее время он был ужасно загружен, всё-таки как-никак академию свою заканчивал. Он очень переживал по поводу своего будущего, ему поступали различные предложения, но он не мог определиться, что же ему подойдёт больше. Поэтому я был рад, что появилась возможность немного разгрузить его от всего этого. Я правда был рад. Пока мне на телефон не пришло короткое сообщение.

«Помнишь, когда-то давно ты говорил, что будешь любить меня до самой смерти? А мне она не помешает. Я и после смерти продолжу любить тебя».

Дрожащими руками я стал набирать его номер снова и снова. Но тот был недоступен. Я послал с десяток сообщений. Но ответа не последовало. Я старался не паниковать, но не получалось. Старался дышать ровно, но выходили рваные всхлипы. Старался взять себя в руки, но эти руки совершенно не хотели держать себя, они желали Сокджина.

Паром затонул. 

А вместе с ним десятки школьников и мой Сокджин. Вместо новых впечатлений они получили лишь полные лёгкие солёной воды. Вместо чудесных воспоминаний — страх и ужас последних минут жизни. Я должен был быть там, глотать морскую воду с примесью паники вместе с ними. Я. Не Сокджин. Я отправил его туда. Отправил его умирать.

Я мечтал стать счастливым. И я бы мог умереть таковым, с чувством удовлетворения за этот прошедший год. Но я остался жив, а Сокджин так и остался в списке пропавших без вести. Он не смог показать миру свой талант и стать великим композитором. Не смог побывать на родине Моцарта, о которой с таким воодушевлением рассказывал. Не смог завести щенка, на просьбы о котором я всегда отказывал. Не смог купить кровать с балдахином, в которую в магазине всегда тыкал пальцем, а я лишь смеялся. Не смог. Он мало сделал из того, что хотел. И причина этому — я.

Я всегда считал, что его улыбка способна спасти весь мир, в какой бы заднице тот не оказался. Но похоже, я ошибался. Она спасала лишь меня. И теперь я, и весь мой мир в придачу, в самой тёмной заднице, и спасти больше некому.

И спустя столько времени, я вновь использую канцелярский нож не по назначению, добавляя шрамов руке, на запястье которой навечно повязана жёлтая лента.