101101

 На дворе июнь месяц, а небо заволокли тучи, которые неделю не дают солнцу выглянуть и одарить землю хотя бы одним теплым лучиком. Дождя, как такового, тоже не наблюдается, лишь мерзкая морось, и даже теплолюбивый Юнги, совсем недовольный таким раскладом, думает, что пускай лучше ливень смоет Дэгу к черту. Университет и подработка выбили из парня все силы; очень медленным шагом идя домой, он грезил лишь о тепле, небогатом, но все-таки ужине, и сне в мягкой кровати под большим пуховым одеялом. Тем не менее, по привычке Мин заглядывает в любимую чайную лавку, потому что просто не в силах отказать себе в удовольствии. Помещение встречает сухим воздухом и теплом, аджосси за прилавком упаковывает чай одному из клиентов, и парень решает побродить по лавке, чтобы выбрать тот чай, который идеально подойдет под миновское настроение и вкусовые предпочтения. Выбор падает на апельсиновый черный, чтобы хоть как-то воссоздать летнюю атмосферу. Мин стоит в очереди, а затем называет тот чай, который выбрал, и ждет, пока аджосси упакует его.

От бумажного пакета приятно пахнет цитрусом, и Юнги даже улыбается кошачьим уголком губ, хотя радости, наверное, больше от того, что мерзкая морось впервые за трое суток прекратилась. Минутная радость не испарилась даже после холодного порыва ветра, ведь на парне была ветровка красного цвета, явно с чужого плеча,и, будем честными, он действительно просто спёр ее у Сокджин-хена, чтобы того позлить, а потом вещь отдавать перехотелось, ибо та стала уютной, родной, в неком смысле.  Юнги преодолевает оживленную улицу, и уже подходит к своему району: какая-то пара-тройка зданий, и покажется его дом. Порывы ветра треплют чёрные волосы, и челка нагло лезет в глаза, перекрывая обзор, отчего Мин раз за разом убирает её левой рукой. Свернув на свою улицу, он делает несколько шагов, смотря под ноги, прежде чем поднять взгляд на стену дома, что стоит напротив его собственного, со стороны которой донёсся бубнёж, шипящий и явно недовольный, из которого парень точно услышал лишь последнее:

— Чертов ветер.

Юнги смотрит на странного типа, зажавшего меж зубов большую катушку двусторонней липкой ленты, затем смотрит на дом. Почти вся его, двухэтажного и потрепанного жизнью, стена была исклеена листами формата А4, которые по отдельности были окрашены в какие-то кляксы, а все вместе составляли целую картину, настолько яркую, что посмотри Мин в окно в своей комнате, решил бы, будто пейзаж – действительность.
Взгляд как-то сам собой возвращается к тому парню, пробегает от чужой осветленной макушки до грязной от луж подошвы конверсов и замирает на стопке бумаг, что выглядывают из раскрытой дорожной сумки. Ветряные порывы возобновились, и листы, приклеенные липкой лентой лишь с верхней, более узкой стороны, начали шуршать и трепыхаться. Ругательства со стороны странного типа возобновились, пока он пытался приклеить один из листов на уровне своих глаз, и Мин, ведомый искренним любопытством и желанием понять причину столь странной затеи, направился прямо к нему, покрепче перехватив бумажный пакет с чаем. Чем ближе ченоволосый подходил к юноше, тем смешнее и любопытнее ему становилось: липкая лента запуталась в длинных пальцах, катушка по-прежнему находилась между чужих зубов, а лист, который нужно было приклеить в тот момент, хлестал блондина по лицу из-за усилившегося и не стихающего ветра. Тот, заметив подходящего Юнги, вытащил пальцем катушку изо рта, попутно отводя лист в сторону, чтобы не мешался.

— О, будь добр, – подзывая рукой с катушкой, произнёс юноша и впихнул вещь в ладони парня, – подержи.

Черноволосый усмехнулся, но липкую ленту в ладони сжал покрепче, удобно перехватив, пока блондин с особым усердством отрывал ту от пальцев, зажав между колен многострадальный и изрядно помятый лист.

— Увлекательно? – спросил Мин первое, что пришло на ум, потому что он, хоть и подошёл сам и был заинтересован, не имел ни малейшего понятия о том, как лучше спросить или навести странного типа на утоление миновского любопытства о том, какого черта творит этот чудак.

Блондин хотел что-то ответить, когда отцепил, наконец, липкую ленту от ладони и та упала на сырой асфальт, но внезапный, хотя, вообще-то, ожидаемый, если вспомнить погоду последних нескольких дней, порыв ветра, оказавшийся куда сильнее, чем были предыдущие, начал колыхать выбеленную челку и особенно сильно трепать макушку и малет, который Юнги и не приметил сразу, а жаль, ведь теперь рассмотреть чуть лучше, задержав взгляд на блондинистых волосах, мешала собственная челка, нещадно попадающая прямо в глаза и перекрывающая весь обзор, за исключением куска дома и профиля блондина. Если видеть Юн мог не всё, то слышать ещё получалось, и слишком сильный шелест, наверное тысячи, приклеенных к сырой от мороси стене дома оказался куда тише, чем маты пытающегося удержать листы парня. Черноволосому удалось, наконец, убрать челку, пусть и не с первой попытки, и он увидел, как паренек прилагает все свои усилия, вернее, все своё тело, для того, чтобы картина, та самая идеальная картина лета, которая должна была быть реальностью, не разрушилась. Юноша был высок, но не мускулист, хотя и не иссохшая мумия, сам Мин, если уж сравнивать, был более миниатюрным: сто семьдесят четыре сантиметра роста остались с ним с последнего класса средней школы, и как бы он ни пробовал качаться – мышцы, почти как в Мойдодыре, убегали и улетали, но не из-за нечистоплотности, а из-за того, что слишком больших нагрузок Юнги не выдерживал, как бы ни старался, и, будем честными, единственным видом спорта, помимо баскетбола, который ему нравился, была дыхательная гимнастика. Сокджин однажды пошутил, что, раз уж мышцы не качаются, надо накачать жир. Жир, к слову говоря, Юнги накачал: купил в мясной лавке две упаковки свиного жирка и накачал им и кимовский шампунь, и одежду, и двенадцать пирогов в кондитерской. Больше Джин-хён тупых шуток не отпускал, хотя хотелось очень.

— Что за день, – рык показался устрашающим, но лишь показался, потому что и полсекунды не прошло, как блондин зашмыгал носом и даже всхлипнул, явно расстроившись. Окрашенные листы А4, что были приклеены сверху дома – даже думать не стоит, как этот чудак смог залезть на двухэтажное здание без страховки – в большинстве своём оторвались, и, улетая по две-три штуки в противоположную от Мина сторону, образовывали на сером мокром асфальте дорожку, где просто белую с широкой желтоватой полоской от липкой ленты, а где цветную, но без какого-либо рисунка, просто кляксы и размытые пятна.

— Как долго ты все это делал?

— С самого утра. Закончил ночью вещи разбирать, поспал пару часов, а потом сюда, – проскулил блондин.

Понуро опустив плечи и голову, чудак подошёл к своей дорожной сумке и дёрнул её, из-за вселенской печали, видимо, позабыв, что та открыта. Стопка бумаги, оказывается окрашенной тоже, съехала вбок и разлетелась по асфальту не дальше полуметра, и Юнги наблюдал, как блондин, будто вот-вот расплачется, протянул «айщ», особенно долго задерживаясь на шипящем звуке, и, присев на корточки, стал запихивать листы обратно, как обиженные дети обычно кидают в корзину свои игрушки.
Странный тип уходит, не собрав до конца все листья, но нервно закрыв наспех сумку, но Мин за ним не идёт.. Черноволочый стоит какое-то время, обдуваемый холодным ветром и ёжащийся под вновь начавшейся моросью, и смотрит на остатки пейзажа.

В Дэгу нет моря, и Юнги вообще не был там, где оно есть, а ещё за всю свою жизнь он не видел, чтобы в его городе был такой красивый рассвет, но он на самом деле поверил бы, если бы увидел эту картину в окно, если бы она была целая. На ней лазурное море, желтое небо и поднимающееся солнце, воображение дорисовывает в кирпичных дырах нескольких чаек, парусник, скрывающийся за горизонтом, пару огромных камней сбоку, отколовшихся когда-то от скалы, на которой зелень и он, Юнги, пьющий апельсиновый чай вместе с тем чудаком, который скорее ребёнок, чем взрослый парень, но раз уж он так старался, пусть и для себя, пусть и не удачно, Мин разрешит ему прокрасться в свою фантазию, чтобы разделить вкус ароматного чая, тепло солнца и соленый морской воздух под крики чаек и шелест травы.