Связаны. // m0nesy //

Я проснулась оттого, что в комнате было светло.

Не от будильника, не от вибрации телефона, не от шума за окном. Просто солнечный свет пробивался сквозь шторы, и этого оказалось достаточно, чтобы открыть глаза. Я лежала, смотрела на потолок и чувствовала... ничего. Не пустоту. Не тяжесть. Не ту привычную усталость, которая жила во мне последние недели. Просто – спокойствие.

Я села на кровати, потянулась. За окном было ясно. Снег уже не падал, и даже серая пелена, которая висела над городом весь январь, наконец-то рассеялась. Небо было бледно-голубым, почти весенним, и от этого становилось легче дышать. Где-то вдалеке чирикали птицы – первые, самые смелые, которые решили, что зима кончилась. Или просто устали ждать.

Я подошла к окну, раздвинула шторы. Москва просыпалась. С крыш капало – ритмично, успокаивающе, как метроном. На дорогах блестели лужи, отражая бледное февральское небо. Дворники сгребали почерневший снег в кучи, обнажая серый асфальт. Февраль сдавал позиции, и в воздухе пахло чем-то новым – не морозом, не холодом, а той самой оттепелью, после которой обязательно приходит весна. Запах влажной земли, талого снега и чего-то неуловимо свежего.

Я улыбнулась. Сама не заметила, как улыбнулась.

Впервые за долгое время – просто так, без причины.

Я оделась потеплее, но уже не куталась в шарф до глаз, как раньше. Накинула пуховик – тот самый, в котором я провела всю зиму. Намотала лёгкий шарф, надела тёплую шапку. Посмотрела на себя в зеркало. Из отражения глядела девушка, которая немного похудела, у которой под глазами залегли тени, но в глазах – уже не та пустота, что была месяц назад. В них появился какой-то свет. Маленький, робкий, но живой.

– Выгляжу нормально. – сказала я себе. – Выгляжу почти живой.

Я вышла из дома и пошла в парк.

Не потому что надо. Не потому что Елена Викторовна сказала. А потому что хотелось.

***

Парк изменился.

Снег ещё лежал, но уже не тот – рыхлый, серый, оседающий. Он потерял свою белую чистоту, стал грязным, пористым, как старая вата. Дорожки были посыпаны песком, и под ногами хлюпала вода. Деревья ещё стояли голые, но на их ветках уже не было снежных шапок – только редкие льдинки, которые поблёскивали на солнце и медленно таяли, роняя капли. Капли падали в лужи, расходились кругами, и в этих кругах отражалось небо.

Я шла по главной аллее, и шаги мои звучали иначе – не скрип, а шорох. Весенний, влажный, почти музыкальный. Иногда под ногами хрустела ледяная корка, и этот звук возвращал меня в детство, когда мы с Ильёй бегали по таким же лужам, прыгали, смеялись, брызгались водой. Я вспомнила, как он однажды поскользнулся и упал прямо в лужу, а потом сидел мокрый и злой, а я не могла остановиться смеяться, потому что это было слишком смешно. Он обиделся тогда минут на пять, а потом мы вместе вытирали его куртку салфетками, которые я носила в рюкзаке.

Людей в парке было больше, чем обычно. Мамы с колясками, пенсионеры на скамейках, парочки, держащиеся за руки. Кто-то кормил голубей, кто-то делал утреннюю пробежку, кто-то просто сидел и смотрел на небо. Жизнь возвращалась в город. Даже собаки выглядели бодрее – они носились по дорожкам, разбрызгивая грязь, и их хозяева ругались, но беззлобно, с улыбкой.

Я села на лавочку у пруда. Того самого, где мы с Ильёй когда-то... нет, не сейчас. Не надо об этом. Просто смотреть на воду.

Лёд на пруду ещё не растаял, но края уже подтаяли, и вода выступала на поверхность, образуя тонкую корочку, которая поблёскивала на солнце. В центре лёд был ещё толстым, тёмным, почти чёрным, но по краям он сдавался, и это было красиво – это умирание зимы, медленное, неизбежное, обещающее что-то новое. Я смотрела, как капля падает с ветки дерева, повисает на секунду, дрожит, а потом срывается вниз, в воду, и расходится кругами. Круги расходились, касались края льда и исчезали.

Я смотрела на эту воду и думала.

Обо всём. О том, как много изменилось за последние месяцы. О том, как я ушла из игры, как развалилась команда, как Дима ушёл в Spirit, как я отказалась от FaZe. О том, что я до сих пор не знаю, когда вернусь. О том, что я до сих пор не знаю, вернусь ли вообще. О том, что страх всё ещё живёт во мне, но уже не такой острый, не такой парализующий. Он стал похож на туман – он есть, он вокруг, но он не мешает видеть дорогу.

И о нём. Конечно, о нём.

Я скучала по Илье. Очень. Так, что иногда дышать было больно. Я видела его в каждом прохожем, в каждой тени, в каждом сне. Я перечитывала нашу переписку по ночам, находила в ней то, чего не замечала раньше. Я сжимала в кармане монетку, которую он подарил мне на крыше, и думала о том, как он сказал: «Я научился ждать». Его последнее сообщение висело перед глазами: «Спокойной ночи, Лина. Я здесь. Я всегда здесь». Я перечитывала его каждый вечер, перед сном, как молитву.

Я скучала по его голосу – низкому, чуть хрипловатому, который успокаивал меня даже в самые тяжёлые моменты. По тому, как он молчал рядом, и это молчание было лучше любых слов. По его рукам – большим, тёплым, которые всегда находили мои, когда мне было холодно. По его улыбке – той самой, от которой у меня ёкало и ёкает сердце, даже когда я злилась на него. По тому, как он смотрел на меня – будто я была единственным человеком в комнате, на улице, в целом мире.

Но ещё я скучала по игре.

Это было странное чувство – тоска по тому, от чего ты сбежала. Как по дому, в котором давно не была. Как по старой привычке, которую пыталась забыть, но тело помнило. Я скучала по клавиатуре, по мышке, по тому, как пальцы сами находят нужные кнопки, как они бегают по клавишам быстрее, чем я успеваю думать. Я скучала по моменту, когда загружается карта, по тишине перед раундом, когда сердце колотится где-то в горле, а в голове – только одна мысль: «Я должна выиграть». Я скучала по азарту, когда всё висит на волоске, когда одна секунда решает всё, когда ты делаешь невозможное и слышишь, как команда кричит: «Красава!»

Я скучала по команде, по нашим разговорам в дискорде, по дурацким шуткам между раундами, по тому, как мы кричали после победы, обнимались, хлопали друг друга по спинам. Я скучала по запаху арены – смеси адреналина и дешёвого кофе. По свету софитов, который слепит глаза, когда выходишь на сцену. По гулу толпы, который нарастает, когда ты делаешь важнейший клатч. По мгновению, когда ты снимаешь наушники и слышишь, как твоё имя скандирует весь зал.

Я скучала по игре. Так, что иногда, когда я смотрела на тёмный экран монитора, внутри поднималось что-то горячее, почти болезненное. Хотелось сесть, включить, начать. Но сил не было. Или были, но я боялась их использовать.

Я не готова была вернуться. Но я скучала. И это было важным.

Я скучала и по родителям.

Мы не виделись с Нового года, и я вдруг остро, почти физически ощутила, как мне не хватает их голосов, их запахов, их присутствия. Маминых пирожков с капустой, которые она пекла по субботам. Папиных дурацких шуток, которые заставляли меня закатывать глаза, но внутри я всегда смеялась. Их молчаливой поддержки, которая всегда была рядом, даже когда они были далеко. Мама говорила: «Ты справишься, звездочка», и я верила. Папа говорил: «Если что – я всегда рядом», и я знала, что это правда.

Я достала телефон, посмотрела на экран. 11:30. Они должны быть дома. Мама работает 2:2, по вторникам она обычно дома до обеда.

Я набрала номер. Долго слушала гудки, боясь, что не ответит. Потом – щелчок, и голос мамы:

– Алиночка? Ты чего? Что случилось?

Я улыбнулась.

– Ничего, мам. Просто соскучилась. Можно я приеду?

Она молчала секунду, потом выдохнула – с облегчением, с радостью, с той самой любовью, которую не спутаешь ни с чем.

– Конечно, Алиночка. Конечно. Мы с папой будем ждать. Ты надолго?

– Не знаю. На день. На пару часов. Просто хочу вас увидеть.

– Приезжай, Лин. Мы очень скучали.

Я отключилась, заказала такси и поехала.

***

По дороге я заехала в магазин.

Тот самый, куда мы с Ильёй бегали за сладостями после школьных будней. Тогда мы были ещё вместе, ещё счастливы, ещё не знали, что впереди. Мы выбирали конфеты, смеялись, спорили, какое мороженое лучше. Илья всегда брал клубничное, я – ванильное, и мы менялись, потому что каждый любил то, что выбрал другой. Помню, как он стоял у витрины с мороженым, наклонял голову, прищуривался, делал вид, что не может выбрать. А я ждала, знала, что он всё равно возьмёт клубничное, потому что оно было «любимым» с детства.

Я вспомнила, как однажды мы зашли в этот магазин поздно вечером, когда уже почти всё было закрыто. Илья хотел купить мне что-то сладкое, но витрины были пусты. Тогда он купил мне пачку печенья – самое обычное, без начинки, и сказал: «Это временно. В следующий раз будет торт». И я смеялась, потому что печенье было вкусным, а его забота – ещё вкуснее. На следующий день, Илья ворвался ко мне домой с самым вкусным тортом на моей памяти, и остальными сладостями.

Магазин изменился. Всё было по-другому – стеллажи переставили, витрины обновили, даже касса теперь была новая. Но запах остался тот же – свежий хлеб, кофе, что-то сладкое, ванильное, уютное. Я взяла корзину, прошла к отделу с тортами. Долго выбирала, перебирала варианты, читала названия. Потом остановилась на «Наполеоне» – мама его любила. Ещё в детстве, когда у меня были дни рождения, она всегда просила именно этот торт. «Самый вкусный, Алинка, запомни», – говорила она.

Всё в этом магазине казалось таким родным, таким памятным, что глаза защипало. Я вспомнила, как мы с Ильёй бегали по этим рядам, как он толкал тележку, а я кидала в неё всё подряд. Как он смеялся и говорил: «Лина, мы не на неделю, на два дня». Как я отвечала: «А вдруг захочется?» Как он смотрел на меня с этим своим выражением – одновременно нежным и насмешливым. Как я пихала его в плечо, и он делал вид, что больно, хотя я едва касалась.

Я провела пальцем по холодной витрине, улыбнулась и пошла к кассе.

***

Родители встретили меня на пороге.

Мама – в своём старом халате, который она носила уже лет десять, с едва заметными седоватыми прядями, выбившимися из пучка. В квартире пахло выпечкой – она, наверное, с утра что-то пекла, зная, что я приеду. Папа – в домашних штанах и свитере, с книгой в руках, которую он тут же бросил, увидев меня. Он даже очки не снял, так и стоял с ними на носу, улыбаясь.

– Алина! – мама обняла меня так крепко, что я пискнула. – Худая какая! Не ешь совсем?

– Ем, мам, ещё как. Всё нормально.

– Нормально у неё. – проворчал папа, но я видела, как блестят его глаза. – Заходи, раздевайся. Чай будешь?

– Буду. Ставьте чайник.

Я разулась, повесила куртку в прихожей, прошла на кухню. Всё было так же, как раньше – те же занавески в цветочек, которые мама сшила сама, когда я была маленькой. Тот же холодильник с магнитами из разных городов – я привозила их с турниров, и каждый был воспоминанием. Та же скатерть на столе – белая, с кружевами по подолу, которую мама почему-то надевала только по праздникам и когда я приезжала. И пахло здесь так же – пирогами, чем-то домашним, детством, безопасностью.

Мама суетилась у плиты, что-то помешивала в кастрюле, поправляла полотенце. Папа сел напротив, смотрел на меня и молчал. Я знала, что он хочет спросить о многом – об игре, об инактиве, о том, когда я вернусь. Но не спрашивал. Понимал, что не время.

– Как вы? – спросила я.

– Хорошо. – мама обернулась. – Живём потихоньку. Ты вот лучше расскажи, как сама.

– Нормально. – ответила я. – Выхожу на прогулки. Читаю. Думаю.

– О чём думаешь?

Я помолчала.

– Обо всём. Об игре. О том, когда вернусь. О том, вернусь ли вообще.

Папа нахмурился, но ничего не сказал. Только почесал подбородок – его привычка, когда он волнуется. Мама поставила передо мной чашку чая и села рядом.

– Не торопись, Алин. – сказала она. – Время есть. Подожди лучше, не торопись.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Мама взяла меня за руку – её ладонь была тёплой, такой родной.

– А мама Ильи звонила на днях. – вдруг сказала мама, и я вздрогнула. – Спрашивала, как ты.

Я замерла. Внутри всё перевернулось.

– Что ты ей сказала?

– Сказала, что всё хорошо. Что ты отдыхаешь, набираешься сил. Она передавала привет. Сказала, что Илья тоже скучает. Очень. Она говорит, он похудел, мало ест, всё как не позвонит, он только и тренируется сидит. Я думаю, он тебя ждёт, Алин. По-настоящему.

Я молчала. Внутри всё переворачивалось.

– Вы с ним не общаетесь? – спросил папа осторожно.

– Общаемся иногда. – ответила я. – Он пишет. Я отвечаю.

– И что он пишет?

– Что ждёт.

Папа кивнул, как будто ожидал этого.

– Он всегда был упрямым. – сказал он. – Если ждёт – значит, дождётся. Ты только не заставляй его ждать слишком долго. Парни тоже не железные.

Я не ответила. А я разве железная?

***

Мы проговорили почти до вечера.

Мама рассказывала про новый сериал, который они с папой смотрят по вечерам. Про то, что она смотрит каждую мою игру, даже когда я не играю, потому что «вдруг что-то пропущу». И тут же вспомнила:

– А ты знаешь, Алинка, я смотрю твои старые матчи. И каждый раз ругаюсь, когда ты материшься. Это неприлично, дочь.

Я невольно улыбнулась. Мама всегда это говорила. С тех самых пор, как я начала играть профессионально. Она сидела на кухне, смотрела трансляцию на планшете и вздыхала, когда я в запале выдавала что-то крепкое. Я слышала её голос даже через экран. «Алина, ну нельзя же так!»

Папа засмеялся.

– А я ей говорю: пусть ругается! Это врагов запугивает. Когда соперник слышит, как Алина орёт в наушники, он думает: «Боже, что за монстр?» И боится.

– Ну не надо так громко. – мама махнула рукой. – Я же переживаю. А она как рявкнет...

– Зато выигрывает. – папа подмигнул мне.

Я улыбнулась. Они всегда так – мама ругается, папа защищает. И я люблю их за это.

Мама рассказывала про то, что ей недавно рассказала мама Ильи – про соседей, про новости, про то, что у них в подъезде сделали ремонт. Про то, как они с папой ездили за город, как ждали, когда я приеду. Про то, что у них появился новый сосед – молодой парень, который играет на гитаре по вечерам, и мама говорит, что это очень романтично.

Папа рассказывал про свои заботы в гараже, про друга дядю Витю, который опять загнал какую-то старую машину и теперь не знает, что с ней делать. Про то, что в этом году хотят посадить огород, помидоры и огурцы, как раньше. Про то, что на работе всё хорошо, начальник не ругается, премию дали.

Я слушала и чувствовала, как внутри оттаивает что-то, что было замёрзшим долгие месяцы. Их голоса, их забота, их любовь – всё это было таким родным, таким правильным, таким нужным. Я вдруг поняла, как сильно мне не хватало этих простых разговоров. Не о киберспорте, не о турнирах, не о победах и поражениях. А о том, что мама испекла пирог, а папа починил кран. О том, что у соседки родился внук, а дядя Витя опять купил развалюху.

***

После обеда я зашла в свою старую комнату.

Всё было на своих местах. Стол, за которым я делала уроки – на нём до сих пор сохранились царапины от ручки, которые я оставила, когда писала сочинение по литературе. Компьютер, с которого начинала свой путь – старый, шумный, но такой родной. Кровать с тем самым покрывалом, которое мама купила, когда я пошла в первый класс – голубое, мягкое, немного выцветшее. Шкаф, на дверце которого до сих пор висели мои старые джерси: с кэмпа, с академии и с основного состава NaVi.

Всё было тем же. И запах стоял тот же – пыльный, немного сладковатый, домашний.

Я села на кровать, провела рукой по покрывалу. Сколько ночей я просидела здесь, думая об игре, о мечтах, о нём. Сколько раз засыпала с мыслью, что завтра будет новый день, новая тренировка, новый шаг к победе.

Я вспомнила, как в этой комнате мы с Ильёй смотрели записи матчей, обсуждали тактики, спорили до хрипоты. Как он сидел на этом стуле, за этим столом, и его колени упирались в столешницу, потому что он был слишком большим для этой маленькой комнаты. Как я смеялась и говорила: «Не помещаешься». Как он отвечал: «Ничего, ради тебя потерплю». Как он брал меня за руку и говорил: «Лин, у нас всё получится. Мы будем лучшими». Я верила ему. Я верила тогда. Я верю сейчас.

А теперь я сидела здесь, в своей старой комнате, и не знала, когда вернусь.

***

Перед тем как уехать, я решила прогуляться.

Вышла из подъезда, повернула на знакомую улицу. Всё здесь было таким родным – каждый дом, каждое дерево, каждый фонарь. Детская площадка, где мы с соседскими ребятами играли в казаки-разбойники. Лавочка, где мы с Ильёй сидели и ели мороженое. Гаражи, где папа возился со своей машиной. Я шла и вспоминала. Как мы с Ильёй возвращались из школы, как он нёс мой рюкзак, хотя я говорила, что не надо. Как он провожал меня до подъезда и каждый раз говорил: «Завтра увидимся». Как я ждала этого «завтра».

Я дошла до школы. Она стояла на своём месте, такая же серая, массивная, с облупившейся краской на дверях. Внутри горел свет – шли дополнительные. Я постояла у входа, посмотрела на окна своего класса – второй этаж, третье окно. Сколько времени я провела там, глядя в окно и мечтая о победах. Мечтая о том, что однажды я стану известной, что мое имя будут знать, что я докажу всем, чего стою. И вот я стою здесь, и мои мечты сбылись – но почему-то внутри не праздник, а тишина.

И тут мимо прошёл парень. Высокий, темноволосый, в длинном пальто. Я узнала его – это был тот самый парень, по которому я сохла в школе. Егор. Тот, кто на новогодней дискотеке вежливо послал меня подальше, а потом, когда я прошла отбор в NaVi Camp, внезапно заинтересовался. Я тогда плакала, думала, что жизнь кончена. А сейчас смотрела на него и думала: хорошо, что он отказал мне. Если бы он сказал «да», я бы, может быть, никогда не стала той, кто я есть. Никогда не ушла бы в киберспорт. Никогда бы ничего не получилось с Ильей.

Он прошёл мимо, даже не заметив меня. И я была рада.

Я пошла дальше. Свернула на улицу, где жил Илья. Дома здесь были ниже, дворы уютнее. Я дошла до его подъезда, подняла голову. Окно на третьем этаже. Свет не горел. Его не было дома. Он в Берлине. Я стояла и смотрела на это тёмное окно, и мне казалось, что я чувствую его присутствие. Но нет.

Рядом с подъездом стояла парочка подростков – лет по пятнадцать, не больше. Они держались за руки, о чём-то шептались и смеялись. Она запрокинула голову, он смотрел на неё с такой нежностью, что у меня защемило сердце. Я увидела в них нас. Себя и Илью. Таких же молодых, таких же глупых, таких же влюблённых. Таких же уверенных, что это навсегда.

Я улыбнулась и пошла дальше.

Вернулась к своему дому, подняла голову. На балконе второго этажа, как всегда, курил дед. Тот самый, который видел наш первый поцелуй. Он стоял, оперевшись локтями на перилах, смотрел куда-то вдаль, выпуская колечки дыма. Седые волосы, морщинистое лицо, руки в татуировках – он был таким же, как и много лет назад. Я помахала ему. Он заметил, кивнул и улыбнулся. Я подумала: сколько же он видел? Сколько пар поцеловалось под его окном? Сколько историй началось и закончилось здесь, под этим балконом?

***

Сидя в машине, я глядела в окно. Город проплывал мимо – знакомые улицы, знакомые дома, знакомые огни. Всё казалось таким родным, таким правильным. Я думала о том, как много здесь всего связано с Ильёй. Каждая улица, каждый поворот, каждый фонарь напоминали о нём. О том, как мы гуляли здесь, держась за руки. О том, как он провожал меня до дома. О том, как мы целовались у подъезда, а дед на балконе курил и качал головой.

Я вспомнила, как мы бегали от дождя под этот козырёк. Как он снимал свою куртку и накидывал мне на голову. Как я смеялась и говорила, что он похож на супергероя. Как он отвечал: «Я и есть супергерой. Твой».

До конца дороги я думала о нём. О том, как он сейчас, что делает, скучает ли. О том, когда мы увидимся. О том, будем ли мы такими же, как раньше. Или станем другими. О том, сможем ли мы простить друг друга. О том, сможем ли мы начать сначала.

***

Вернувшись домой, я разулась, повесила куртку, прошла на кухню. За окном темнело. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая жёлтые круги на мокрый асфальт. Где-то вдалеке лаяла собака, гудела машина, кто-то звал ребёнка. Обычный вечер в большом городе. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не обращая на меня внимания.

Я думала о сегодняшнем дне. О маме, о папе, о том, как они меня ждали. О том, как я скучала по ним, сама того не замечая. О том, как их голоса согревали. О том, как мама ругается, когда я злюсь в игре, и как папа говорит: «Пусть кричит, это врагов запугивает». Я улыбнулась, вспомнив их лица.

Я думала о нём. О том, как он пишет, что ждёт. О том, как я скучаю по нему. О том, как боюсь и как хочу. О том, как я стояла у его подъезда и смотрела на тёмное окно. О том, что, может быть, он был там, в темноте, и тоже думал обо мне. О том, что он сказал: «Я вижу тебя в каждой девушке со светлыми волосами». И я вижу его в каждом парне в тёмной куртке.

И я думала об игре. О том, как скучаю по ней. О том, как хочу вернуться. О том, что сегодня, в родительском доме, я впервые за долгое время почувствовала, что готова.

Не завтра. Не через неделю. Но скоро.

Я слезла с подоконника, подошла к столу, где стоял компьютер. Монитор был тёмным, клавиатура покрылась пылью. Я провела пальцем по клавишам, вспоминая их прохладный пластик, знакомый до боли. Я села за компьютер. Включила его.

Он загружался долго – обновления, которые я пропустила, накопились за эти недели. Я ждала, смотрела на экран и чувствовала, как внутри нарастает что-то странное – волнение, страх, но и радость. Лёгкая, почти незаметная, но живая.

Система загрузилась. Я открыла игру.

Меню. Знакомые картинки, знакомые звуки. Моя учётная запись – «yeeplina», которая не заходила сюда уже почти два месяца. Аватарка – та же, что и год назад. Статистика – замёрзшая, остановившаяся. Я долго сидела, глядя на экран. Пальцы лежали на клавиатуре, но не двигались. Я боялась. Боялась, что не смогу. Боялась, что разучусь. Боялась, что эта игра, которую я так любила, станет чужой. Боялась, что я стану чужой для неё.

Но потом я глубоко выдохнула и зашла в тренировочный режим. Боты. Простые, неподвижные боты, взяла калаш – своё любимое оружие.

И начала стрелять.

Первые выстрелы были неуклюжими. Пальцы не слушались, движения были резкими, неправильными. Я промахивалась, злилась на себя, снова стреляла. Медленно, неуверенно, но стреляла. Потом что-то щёлкнуло. Пальцы вспомнили. Они сами находили нужные клавиши, сами вели мышку, сами нажимали на кнопки. Я стреляла, убивала, перезаряжалась, снова стреляла. И с каждым выстрелом внутри становилось легче.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время – широко, по-настоящему.

Я отыграла час. Потом ещё час. Потом остановилась, потому что пальцы устали. Но на душе было спокойно. Тихо. Хорошо.

Я взяла телефон, написала ему:

– Я села за компьютер сегодня. Постреляла ботов. В первый раз за два месяца. Было страшно. Но было и хорошо. Скучаю по этому. Очень.

Он ответил сразу. Будто ждал. Будто сидел и смотрел на экран, надеясь, что я напишу.

– Я горжусь тобой. Правда. Это большой шаг.

– Спасибо. Ты не представляешь, как мне этого не хватало.

– Представляю. Я тоже скучаю по тому, как мы играли вместе.

Я улыбнулась. Ещё бы я не помнила.

– Помню. Ты всегда был лучше.

– Врёшь. Ты меня несколько раз делала. Я до сих пор помню тот клатч на мираже.

– А я помню, как ты обиделся и не разговаривал со мной полдня.

– Я не обижался. Я просто... переваривал поражение.

– Конечно. Переваривал.

Он ответил стикером, а потом написал:

– Хочешь, сыграем вместе? Прямо сейчас? Немного. Чисто для удовольствия.

Я смотрела на экран. Сердце колотилось где-то в горле.

– Хочу. Очень. Давай.

– Я создам. Жди приглашение.

Я сидела, сжимая телефон, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Мы не виделись, не говорили по-настоящему, не касались друг друга. Но сейчас, через экраны, через тысячи километров, мы снова были вместе. Как раньше. Как в те времена, когда мы играли до утра, смеялись, спорили, радовались победам и злились на поражения. Как тогда, когда мы были просто Ильёй и Линой, а не m0NESY и yeeplina.

Я открыла игру. Пришло приглашение.

Я приняла. Загрузилась карта. Знакомая, родная. Dust II.

В наушниках раздался его голос. Такой родной, такой забытый.

– Слышно?

– Слышно. – ответила я.

– Ну что. – он усмехнулся. – Покажи, на что ты способна после двух месяцев инактива.

– Покажу. – улыбнулась я. – Смотри.

Мы начали играть.

Сначала всё было неуклюже. Я чувствовала себя новичком, который впервые взял в руки мышку. Пальцы дрожали, реакции не хватало, я промахивалась там, где раньше даже не задумывалась. Каждое движение давалось с трудом – будто тело отвыкло от этого ритма, от этого напряжения, от этого знакомого до боли ощущения, когда всё зависит от тебя. Я злилась на себя, но не могла ничего с собой поделать. В какой-то момент я даже сняла пальцы с клавиатуры, посмотрела на них, будто они были чужими.

Илья молчал. Не подкалывал, не комментировал, не давал советов. Просто играл рядом, иногда прикрывал, иногда уходил в сторону, давая мне пространство. Он понимал, что сейчас не время для шуток. Понимал, что мне нужно не его мнение, а его присутствие. Понимал, что каждое лишнее слово может сломать ту хрупкую ниточку, которая только начала натягиваться между нами.

Первый раунд мы проиграли. Второй – тоже. Третий – я ещё немного и вытащила бы, но промахнулась в последний момент и просто громко выдохнула, откинувшись на спинку кресла. В наушниках было тихо. Я слышала только его дыхание – ровное, спокойное, и от этого становилось легче.

– Не торопись. – сказал Илья. Его голос был спокойным, без капли раздражения. – Просто играй. Не думай о результате.

– Я и не думаю, – огрызнулась я, хотя думала. Конечно, думала. О том, как плохо я играю. О том, как далеко ушла от своей лучшей формы. О том, что он, наверное, разочарован. О том, что я никогда не смогу вернуться на тот уровень.

– По голосу слышно, что думаешь. – он усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки – только тепло. – Ты всегда начинаешь говорить быстрее, когда злишься. И слова проглатываешь. А ещё ты начинаешь чаще дышать, но сейчас не об этом.

Я замолчала. Он был прав. Я всегда так делала – когда нервничала или злилась, слова вылетали быстрее, чем я успевала их обдумывать, и половина из них терялась где-то по дороге. Он знал эту мою привычку ещё с тех времён, когда мы только начинали общаться, когда я краснела после каждой своей глупой фразы.

Я глубоко выдохнула, попыталась расслабить плечи, разжать пальцы, которые вцепились в мышку мёртвой хваткой. Сделала несколько медленных вдохов и выдохов, как учила Елена Викторовна. Закрыла глаза на секунду, представила, что сижу не в своей квартире, а в том старом тренировочном зале, где мы начинали. Где пахло пылью и адреналином, где стулья скрипели, а клавиатуры были старыми, но такими родными.

– Так лучше. – сказал он. – Поехали.

Четвёртый раунд я выиграла. Почти сама. Сделала два фрага подряд, потом третий, и когда последний противник упал, я выдохнула так, будто не дышала весь раунд. В наушниках послышался его тихий смех.

– Видишь? – в его голосе была улыбка. – Никуда не делось.

– Ещё как делось. – пробормотала я, но внутри уже не было той злости. – Я раньше быстрее была. Раньше я такие фраги одной левой делала.

– Раньше ты была в форме. Сейчас ты восстанавливаешься. Это разные вещи. Не сравнивай. Сравнение – это путь в никуда.

– Легко сказать.

– Я знаю. Но ты справишься. Ты всегда справлялась.

Мы играли дальше. Раунд за раундом, карта за картой. Я постепенно входила в ритм – пальцы вспоминали клавиши, глаз становился острее, реакции возвращались. К концу второго часа я уже чувствовала себя почти уверенно. Не так, как раньше, но уже не как новичок. Я даже начала улыбаться своим удачным выстрелам, иногда комментировать вслух.

– Слышишь? – спросил он после очередной победы.

– Что?

– Ты начала говорить. Раньше ты молчала как рыба. А теперь бормочешь что-то под нос. Даешь много инфы. Значит, возвращаешься.

Я задумалась. Он был прав – раньше после удачного раунда я всегда что-то бормотала, комментировала, иногда ругалась, иногда смеялась. А когда начала играть сегодня, просто сидела и смотрела на экран, переваривая каждое движение, боясь лишний раз пошевелиться. А теперь – говорила.

– Наверное, я изменилась. – сказала я. – Не знаю, в лучшую сторону или в худшую.

– В лучшую. – уверенно ответил он. – Ты стала спокойнее. Раньше ты кипятилась из-за каждой мелочи. Помнишь, как ты разбила мышку после той отданной карты на Rio?

Я помнила. Мы тогда играли финал, карта шла как по маслу, мы были в преимуществе – 11:4, и в итоге проиграли в овертаймах 14:16. И я в ярости швырнула мышку об стол. Она разлетелась на куски. Илья в перерыве, вместо того, чтобы с командой разбирать следующую карту, тогда молча достал из рюкзака свою запасную, подошел, протянул мне и сказал: «Держи. Только эту не бей». Тогда, Илья был моим самым главным врагом, ненавидела его, но приняла мышь от соперника. И мы доиграли. И выиграли.

– Это было давно. – сказала я.

– Давно. Но я помню. Ты была такой... живой.

– А сейчас я какая?

Он помолчал.

– Сейчас ты – тихая. Задумчивая. Как будто внутри тебя что-то зреет. Я не знаю, что. Но чувствую, что это что-то важное.

***

Мы отыграли два часа. Потом ещё час. Я забыла о времени, забыла о том, что за окном уже глубокая ночь, забыла о том, что я в инактиве, что я не готова, что я боюсь. Я просто играла. С ним. Как раньше.

Где-то в четвёртом часу утра, когда пальцы уже начали неметь, а глаза слипаться, Илья сказал:

– Лин, ты устала. Давай заканчивать. Тебе нужно спать, а не играть до утра.

– Ещё немного. – попросила я. Голос звучал глухо, но в нём было что-то детское, почти жалобное. – Пожалуйста. Мне хорошо. Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Он помолчал. Потом ответил:

– Ладно. Но последнюю катку. Договорились? И ты идёшь спать.

– Договорились.

Мы сыграли последний раунд. Я выиграла. Снова. И когда экран погас, я сидела и смотрела на надпись «Победа», чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. Какое-то давнее, детское чувство, будто я снова стою на сцене, и зал аплодирует, и я знаю – я могу всё.

– Ну что? – сказал он. – Убедилась, что ещё можешь?

– Убедилась. – ответила я. – Спасибо тебе. Правда. Ты не представляешь, что для меня значит этот вечер.

– Не за что. Это самое меньшее, что я могу сделать.

Он уже хотел отключиться, но я вдруг сказала:

– Илья... Подожди.

– Да? Что-то случилось?

– Можешь... можешь ещё немного поговорить со мной? Просто так. Ни о чём. Мне нужно... не знаю. Послушать тебя.

Он молчал секунду. Потом ответил:

– Конечно, Лин. Я никуда не спешу. У меня сегодня нет тренировки до обеда.

Я откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. В наушниках было тихо – только его дыхание и редкие звуки с его стороны. Где-то там, в Берлине, он сидел в своей комнате, такой же уставший, такой же живой. Я представила его – в старой футболке, растрёпанного, с кружкой чая на столе. Представила, как он проводит рукой по волосам – его привычка, когда он думает. И это знание согревало.

– Я сегодня съездила к родителям. – начала я.

– Знаю. Ты говорила.

– Нет, не просто съездила. Я погуляла там. Пошла в магазин, где мы с тобой когда-то... ну, ты помнишь. За сладостями.

– Помню. – тихо сказал он. – Ты всегда хотела купить всё сразу. Я еле тебя удерживал. Ты хватала с полок всё подряд, а я бегал за тобой и складывал обратно.

– А ты всегда брал клубничное мороженое, хотя знал, что я потом попрошу кусочек.

– И ты всегда его просила. А я всегда давал. Даже когда хотел съесть сам.

– Ты всегда был щедрым.

– Только для тебя.

Я улыбнулась. В темноте, одна, с колотящимся сердцем – улыбнулась.

– Магазин изменился. – продолжила я. – Всё переставили, стеллажи теперь в другом порядке, даже касса новая, с сенсорным экраном. Но запах... запах остался тот же. Свежий хлеб, кофе, что-то сладкое, ванильное. Я стояла у витрины с тортами и чувствовала, как будто вернулась в детство. Как будто мне снова пятнадцать, и мы бегаем по этим рядам, и всё впереди.

– Я скучаю по тем временам. – сказал он тихо. – Когда всё было просто. Мы, игра, наши дурацкие споры. Когда не было этих контрактов, переездов, турниров, когда мы просто играли, потому что нам нравилось.

– И дед на балконе. – добавила я. – Я сегодня его видела. Всё так же сидит, курит, смотрит вдаль. Я помахала ему, он кивнул и улыбнулся. Я подумала – сколько же он видел? Сколько пар поцеловалось под его окном?

– Он нас запомнил. – засмеялся Илья. – Мы, наверное, были самыми шумными.

– Прям уж шумными. Самыми счастливыми скорее. – поправила я.

Он замолчал. Я слышала, как он дышит – ровно, глубоко, немного устало. Потом он зашуршал – наверное, поправлял одеяло или садился удобнее.

– А потом я прошла мимо школы, – продолжила я. – Вспомнила, как мы с тобой сидели на лавочке, ели мороженое, спорили о тактиках. Ты говорил, что я слишком хладнокровно играю, а я говорила, что ты слишком агрессивно. И никто из нас не хотел уступать.

– И мы никогда не могли прийти к общему мнению. Но потом всё равно играли вместе. Потому что без тебя было неинтересно.

– Потому что без тебя было неинтересно. – повторила я.

Я почувствовала, как сердце ёкнуло. Он говорил это так просто, так буднично, будто признавался в чём-то обыденном. Но для меня эти слова были важнее любых признаний.

– А потом я дошла до твоего дома. – сказала я тихо. – Посмотрела на твоё окно. Свет не горел.

– Дома никого нет. Мать с отцом на дачу поехали, а я тут... в Берлине.

– Я не специально. Просто... ноги сами принесли.

– Я рад, что ты пришла. Даже если не застала. Значит, ты думала обо мне. Это главное.

Я сжала телефон в руке.

– Рядом с подъездом стояла парочка подростков. - продолжила я. – Держались за руки, шептались, смеялись. Она запрокинула голову, он смотрел на неё с такой нежностью, что у меня защемило сердце. Я смотрела на них и видела нас. Таких же молодых, таких же глупых, таких же влюблённых.

– Мы и сейчас такие же. – сказал он. – Просто немного старше. И больше умеем.

– И немного мудрее?

– Не уверен насчёт мудрее. Я в последнее время много глупостей говорил и говорю.

– Например?

– Например, когда говорю, что жду, но на самом деле хочу, чтобы ты приехала уже завтра. Это глупо, потому что я знаю, что ты не готова. Но я всё равно хочу. И ещё я хочу сказать тебе столько всего, но боюсь, что слова будут неправильными. Поэтому молчу.

Я молчала. Внутри всё переворачивалось.

– Илья...

– Не надо ничего говорить. – перебил он. – Я знаю. Я просто делюсь. Ты спросила – я отвечаю. Не нужно на это реагировать. Просто слушай.

– Расскажи ещё что-нибудь. – попросила я. – О себе. О том, как у тебя прошла неделя. Мне нравится тебя слушать. Это успокаивает.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Я слышала, как он вздыхает – глубоко, устало, будто сбрасывает груз, который носил в себе весь день.

– Неделя была... странной. – начал он. – Много тренировок, много разборов. Хукси в последнее время загоняет нас так, что мы падаем с ног. Говорит, что нужно готовиться к следующим турнирам, что отдыхать будем потом, на пенсии.

– Он всегда был таким. Помню, как-то раз Нико выловил меня в отеле и вылил всю душу, жаловался, что он заставлял смотреть демки до трёх ночи.

– Знаю. Но в этот раз он особенно жёсткий. Я думаю, он тоже переживает из-за того, что мы вылетели с Blast. Он вообще тяжело переносит поражения.

– Это было обидно. – сказала я. – Я смотрела. Вы были близки к победе. Тот клатч на последней карте... я думала, вы вытащите.

– Близки – не считается. – отрезал он. – Мы проиграли. И это факт. Но мы сделаем выводы. Он уже заставил нас пересмотреть каждую ошибку. Мы знаем, где ошиблись.

Он помолчал, потом продолжил:

– На днях был медиа-день. Давал интервью. Спрашивали про прошлый сезон, про планы, про... ну, про разное.

– Про что «разное»?

Он замялся. Я слышала, как он постукивает пальцами по столу – его привычка, когда он нервничает.

– Про тебя. – сказал наконец. – Спросили, как я отношусь к твоему инактиву.

– И что ты ответил?

– Сказал правду. Что ты заслужила отдых. Что ты сильный игрок и сильный человек. Что я верю в твоё возвращение. Что ты одна из лучших, с кем мне доводилось играть.

– А ещё?

Он помолчал.

– А ещё сказал, что скучаю по нашим совместным матчам. Что ты была лучшим тиммейтом, с которым мне доводилось играть. Что я надеюсь, мы ещё сыграем вместе. И что без тебя на сцене стало скучно.

– Спасибо. – прошептала я. – За то, что не побоялся это сказать.

– Не за что. Это правда. Я не умею врать в интервью. Всегда говорю то, что думаю. Иногда это во вред, но тут – нет.

Он снова замолчал, и я услышала, как он отодвигает стул, встаёт, ходит по комнате. Его шаги – тихие, размеренные отдавались в наушниках. Потом звук открываемого окна – он впустил свежий воздух.

– А ещё мы с Нико вчера бесились на тренировке. – сказал он, и в голосе появилась улыбка. – Начали спорить, кто лучше играет в настольный теннис. Он говорит – я, я говорю – он. В итоге решили устроить «турнир». Поставили на кон ящик энергетиков.

– И кто победит?

– Конечно, я. – усмехнулся он. – Помнишь, как мы на сборах играли? Ты меня всегда тогда обыгрывала, я до сих пор помню обидный счёт 11:3.

Я вспомнила. Тот вечер на буткемпе, когда после тренировки мы долго спорили кто лучше играет. Илья тогда злился, что я выиграла, а потом потребовал реванш. И проиграл снова. А потом мы смеялись и пили чай на кухне, и он говорил, что теннис – не его спорт.

– Помню. – улыбнулась я. – Ты тогда обиделся и не разговаривал со мной полчаса.

Он засмеялся, и этот смех – такой родной, такой живой – разлился по наушникам, согревая изнутри.

– А если серьёзно. – сказал он, смех затих. – В последнее время я много думаю. Слишком много. Обо всём.

– О чём именно?

– О прошлом. О том, как мы расстались. О том, что я тебе наговорил. О том, как вёл себя. О том, как я мог быть таким идиотом.

Я молчала.

– Я жалею об этом, Лин. – сказал он тихо. – О каждом сказанном слове. О каждой минуте, когда я делал вид, что мне всё равно. Я тогда был дураком. Глупым, эгоистичным дураком, который думал только о себе. О своей карьере, о своих победах, о своём эго.

– Ты был напуган. – сказала я.

– Это не оправдание. Другие люди в таких ситуациях не вели себя как последние мудаки. А я вёл. И теперь стыдно.

– Я не оправдываю. Я просто... понимаю. Понимаю, почему ты так делал. Потому что сама боялась того же.

Он вздохнул.

– Я изменился, Лин. Не знаю, как это объяснить. Повзрослел, что ли? Раньше я думал, что взросление – это когда тебе больше лет, когда у тебя больше денег, больше побед, больше аудиторая и пара седых волос на голове. А сейчас я понимаю, что это не так. Взросление – это когда ты начинаешь понимать, что твои поступки имеют последствия. Что слова могут ранить сильнее, чем пули. Что любовь – это не про «ты мне должен», а про «я рядом, даже когда тяжело». Я раньше этого не понимал.

Я слушала и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Он говорил то, что я хотела услышать много месяцев назад. Но сейчас, в этой тишине, в этой темноте, эти слова звучали иначе. Не как оправдание, а как признание. Не как мольба, а как факт.

– Я не понимаю, как я мог себя так вести. – продолжил он. – Как мог говорить тебе те ужасные вещи. Как мог делать вид, что ты для меня ничего не значишь. Ты была для меня всем. Ты и сейчас для меня всё. Просто раньше я боялся в этом признаться даже себе.

– Илья...

– Не надо ничего говорить. – перебил он. – Я просто хочу, чтобы ты знала. Я скучаю. Очень. И очень хочу встретиться. Я жду этого момента. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Я молчала. В горле стоял ком, слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Пусть текут.

– Я тоже много думаю в последнее время. – сказала я наконец. Голос дрожал, но я старалась говорить ровно. – Обо всем. Об игре, о себе, о тебе. О том, что я делаю, о том, куда иду, о том, чего хочу на самом деле.

– И о чём ты думаешь?

– О том, что я изменилась. Не знаю, в лучшую сторону или в худшую. Но я не та, кем была год назад. Я стала... осторожнее, что ли?Раньше я бросалась в омут с головой, не думая о последствиях. А теперь я боюсь. Боюсь каждого шага.

– Чего?

– Всего. Ошибиться, сделать не тот шаг, потерять. Иногда мне кажется, что я стою на месте, а мир движется вперёд. И я никогда его не догоню. Что все эти турниры, победы, достижения – они были, а теперь я просто никто.

– Ты не должна никого догонять. – сказал он. – Ты должна идти своим путём. В своём темпе. Не сравнивай себя с другими. Это путь в никуда.

– Это меня и пугает. – призналась я. – Что я не знаю, какой у меня путь. Что я не знаю, куда иду. Раньше я знала – игра, победы, турниры. А теперь... теперь я не уверена. Иногда мне кажется, что я потеряла себя.

– Это нормально. – тихо сказал он. – Это называется «расти». Когда ты перестаёшь быть уверенной, что всё знаешь. И начинаешь сомневаться. Это страшно, но это правильно. Это значит, ты становишься взрослой.

– Ты тоже сомневаешься?

– Постоянно. – усмехнулся он. – Каждый день. Каждую минуту. Но знаешь, что меня держит?

– Что?

– Мысль о том, что однажды я проснусь, и ты будешь рядом. И всё встанет на свои места. Что мы снова будем играть вместе. Или не играть. Просто быть рядом. Это неважно.

Сердце колотилось где-то в горле.

– Я тоже этого хочу. – прошептала я. – Но я боюсь себе в этом признаться. Боюсь, что если признаюсь – то потеряю контроль. Что снова упаду в эту пустоту, из которой так долго выбиралась. Что стану слабой.

– Ты не упадёшь. – сказал он уверенно. – Я тебя поймаю. И ты не слабая. Ты самая сильная из всех, кого я знаю.

Я молчала. Слёзы текли по щекам, но я улыбалась.

– Я скучаю по тебе, Илья. – сказала я наконец. – Очень. Так, что иногда не могу дышать. Иногда я просыпаюсь ночью и думаю – а что, если бы мы не расстались? Как бы всё было?

– Я знаю. – тихо ответил он. – Я тоже. И я верю, что у нас всё будет. Не сейчас, но будет.

– Давай переведем тему. – сказала я, вытирая слезы с щёк.

– Соглашусь.

– Как у вас дела на буткемпе?

– Представляешь, у нас на базе завелась кошка. – сказал он, и в голосе появилась улыбка. – Кремовая такая, вот по-другому не назвать, с белыми лапками. Все её подкармливают. А я назвал её Линой.

– Почему? – спросила я, хотя уже догадывалась.

– Потому что она такая же упрямая. – усмехнулся он. – Лезет туда, куда не надо, не слушается, делает только то, что хочет. И смотрит на всех с таким видом, будто весь мир ей должен. Но при этом – самая милая.

Я представила эту кошку. Кремовую, пушистую, с белыми лапками и наглыми ореховыми глазами. Такую же упрямую, как я когда-то. Такую же независимую. Такую же... меня.

– Это комплимент? – спросила я.

– Конечно комплимент. – ответил он. – Я бы не назвал кошку в честь кого попало. Только в честь лучших.

– А вдруг она меня обидится?

– Не обидится. Ты же сильная. Ты и кошку переупрямишь.

Я улыбнулась в темноте. Он назвал кошку моим именем. Он думает обо мне даже в таких мелочах. Он видит меня в упрямой кошке, которая бегает по базе и требует внимания. И это почему-то грело больше, чем длинные признания. Потому что это было живое. Настоящее. Не из книг.

– Я тут начал читать. – сказал он неожиданно. – Ту книгу, которую ты мне советовала. Ещё тогда, в Орехово-Зуево. Мы сидели на кухне, ты пила чай с мёдом, а я что-то в делал в компьютере. И ты сказала: «Илья, отложи мышку, прочитай лучше это».

Я удивилась. Это было так давно. Мы только начинали встречаться, я была влюблённой и глупой и хотела делиться с ним всем, что казалось мне важным. Я тогда принесла ему свою книгу, потрёпанную, с загнутыми уголками, и сказала: «Ты должен это прочитать. Тебе понравится. Обещаю». Он взял её, полистал, хмыкнул и положил на полку. А я расстроилась, но ничего не сказала.

– «Над пропастью во ржи». – продолжил он. – Помнишь?

– Помню. – ответила я тихо. – Ты тогда сказал, что у тебя нет времени на книги. Что тренировки, турниры, что ты читаешь только демки и тактические заметки.

– Я был дураком. – сказал он без тени усмешки. – Просто взял и отложил. А потом книга так и пылилась на полке. Переезжала со мной из квартиры в квартиру. Я её даже не открывал. А недавно увидел, взял в руки. И вспомнил тебя. Твои глаза, когда ты мне её давала. Ты так смотрела, будто от этого зависело что-то важное.

– И как? – спросила я. – Что ты о ней думаешь?

– Странно. – ответил он. – Я читаю и чувствую, что это про меня. Там парень, Холден. Он всё время бежит. От школы, от людей, от себя. Ему кажется, что мир вокруг фальшивый, что все притворяются, что никто не понимает. Он боится взрослеть, боится ответственности, боится сделать шаг. Он злится на всех, но на самом деле злится на себя. За то, что не может ничего изменить.

Я молчала. Он не просто читал. Он понимал. Он примерял на себя. Я слышала, как он переворачивает страницу – шорох бумаги в наушниках.

– Знаешь. – продолжил он. – Я читаю и думаю: это же я. Такой же злой, потерянный, бегущий. Я тоже боялся. Боялся, что не справлюсь, боялся, что ты станешь важнее карьеры, боялся, что я недостаточно хорош для тебя. И вместо того чтобы разобраться в себе, я просто сбежал. Наговорил гадостей, сделал вид, что мне всё равно. Как Холден – бежит, потому что не знает, куда идти.

– Ты ещё тогда сказала: «Прочитай, там парень, который боится стать взрослым». – добавил он. – Я подумал – это не про меня. А теперь понимаю – это было про меня. Я боялся. Боялся ответственности, боялся, что не вывезу эти чувства. И просто сбежал.

Я молчала. В горле стоял ком.

– Но знаешь, что я понял ещё? – сказал он. – Холден всю книгу бежит, а в конце... в конце он просто остаётся. Не потому, что нашёл ответы. А потому, что понял – бежать некуда. Взросление – это не когда ты находишь все ответы. Это когда ты перестаёшь бояться вопросов.

– Ты изменился. – тихо сказала я.

– Надеюсь. – ответил он. – Потому что я не хочу больше бежать. Я хочу остаться. С тобой. Если ты позволишь.

Я сжала телефон.

– Ты уже остался. – прошептала я. – Ты ждёшь. Ты здесь. Это уже много.

– Спасибо. – сказал он. – За то, что советовала. За то, что не переставала. Даже когда я не слушал.

Я молчала. Слёзы текли по щекам, но я улыбалась.

– Думал, это всё ерунда, что я и так всё знаю, что книги не для меня. А теперь читаю и думаю – как же я был глуп. Ты всегда знала, что мне нужно. Даже тогда. А я не слушал.

– Ты слушаешь сейчас. – тихо сказала я.

– Сейчас – да. Потому что научился. Потому что понял, что ты была права почти во всём. И в книге. И в том, что говорила мне. И в том, о чём молчала.

Он замолчал. В наушниках было тихо – только его дыхание и далёкий звук за окном.

– Я рада, что ты прочитал. – ответила я. – И рада, что понял.

– Я всё помню, Лин. – сказал он. – Каждую книгу, которую ты мне давала. Каждую песню. Каждый фильм. Просто раньше я не придавал этому значения. А теперь понимаю, что это и есть жизнь. Не турниры, не победы. А эти мелочи. Книги. Разговоры. Ты... – он помолчал. – Спасибо. – сказал он. – За то, что советовала. За то, что не переставала. Даже когда я не слушал. Даже когда делал вид, что мне всё равно.

Он изменился. Не для меня. Для себя. Но это делало меня счастливой.

– Я рада, что тебе понравилось. – ответила я. – И рада, что ты вспомнил.

– Знаешь. – добавил он тихо, – в книге есть одна фраза. Я её запомнил. «Для тебя я готов бежать до конца света. Но если ты скажешь остановиться – я остановлюсь». Я тогда не понял. А теперь понимаю. Я готов бежать к тебе. Но если ты скажешь, что не готова – я остановлюсь. И буду ждать.

– Ты и так ждёшь. – прошептала я.

– Жду. И буду ждать. Потому что ты стоишь того.

Когда часы показали половину шестого утра, я поняла, что надо заканчивать. Глаза слипались, голос стал хриплым, а мысли путались. Но внутри было тепло и спокойно.

– Илья. – сказала я. – Мне пора. Устала. Завтра, вернее уже сегодня, будет тяжело вставать.

– Давай спать. – ответил он. – Завтра, если хочешь, можем ещё поиграть. Или просто поговорить.

– Хочу. – ответила я. – Очень. И поиграть, и поговорить.

– Тогда завтра. В это же время.

– Договорились.

Он помолчал, потом добавил:

– Лин... спасибо, что позвонила. Что захотела поговорить. Мне это... очень нужно было. Ты не представляешь.

– Мне тоже. – ответила я. – Спасибо, что слушал. И что не перебивал. И что не пытался давать советы.

– Всегда. Я здесь для этого. Слушать.

– Спокойной ночи, Илья.

– Спокойной ночи, Лина. Приснись мне.

– И ты мне.

Он отключился, и в наушниках стало тихо. Я сидела, сжимая их в руках, и слушала, как бьётся моё сердце. Оно колотилось ровно, спокойно, уверенно. Я сняла наушники, положила их на стол. Комната была тёмной, только свет от монитора освещал клавиатуру.

Я вышла из дискорда, подошла к окну. За стеклом уже серело – новый день вступал в свои права. Где-то там, в Берлине, он ложился спать, думая обо мне. Я представила его – уставшего, с растрёпанными волосами, в старой футболке, которая была ему великовата. Представила, как он выключает компьютер, падает на кровать и закрывает глаза. И улыбается.

А я стояла здесь, в Москве, и чувствовала, что мы никогда не были так близко. Несмотря на тысячи километров. Несмотря на время. Несмотря на всё, что было.

Я легла в кровать, укрылась одеялом, закрыла глаза. В голове крутились его слова – о прошлом, о будущем, о любви. О том, что он изменился. О том, что он ждёт. О том, что он назвал кошку моим именем.

Я тоже изменилась. И я тоже ждала.

За окном таял снег. Февраль сдавал позиции. А я чувствовала, что весна приходит не только в город. Она приходит и в меня. Медленно, осторожно, но верно.

Я лежала в темноте, смотрела в потолок и перебирала в голове его слова. О книге, о кошке, о рассвете. О том, что он ждёт. О том, что изменился.

И вдруг я поймала себя на мысли, что хочу ему писать, звонить, общаться. Не просто ответить на его сообщения, как я делала последние недели – коротко, односложно, осторожно. А самой. Первой. Рассказать о том, как пройдет день. О том, что я видела в парке. О том, что мама испекла пирог. О том, что я думаю о нём.

Раньше я боялась это делать. Боялась, что каждое моё слово будет воспринято как приглашение. Как обещание. Как шаг, который я не готова сделать. Боялась, что если начну писать – то не смогу остановиться. Что снова упаду в эту пустоту, из которой так долго выбиралась.

Но сейчас, после сегодняшнего разговора, после его голоса в наушниках, после того, как он сказал: «Я готов бежать к тебе. Но если ты скажешь, что не готова – я остановлюсь» – я поняла, что он не ждёт от меня обещаний. Он просто хочет знать, что я есть. Что я дышу. Что я думаю о нём.

Я взяла телефон, открыла наш чат. Посмотрела на нашу переписку – короткие сообщения, смайлики, иногда фотографии. Мои – редкие, скупые, будто я экономила каждое слово.

Я не знала, сбудется ли это обещание. Не знала, хватит ли у меня сил не закрыться снова. Но в этот момент, в этой тишине, я чувствовала, что готова попробовать.

Я отложила телефон, закрыла глаза. И впервые за долгое время заснула с мыслью не о том, как защититься, а о том, что завтра я напишу ему первой. Просто так. Просто чтобы он знал – я здесь. Я думаю. Я возвращаюсь.

Я закрыла глаза и провалилась в сон – глубокий, спокойный, без сновидений. Но с ощущением, что всё будет хорошо. Когда-нибудь. Скоро.

***

Я проснулась от того, что в комнате было необычно светло. Солнце, настоящее весеннее солнце, пробивалось сквозь шторы и золотило потолок. Я потянулась, взяла телефон и замерла.

Сообщение от Ильи. Фотография. Берлинский рассвет – розово-золотое небо над крышами, где-то вдалеке телевышка, а на переднем плане – его окно, подоконник, край чашки с чаем.

Подпись: «Ты заставила меня не спать всю ночь. Но я не жалею. Посмотри, какой красивый рассвет. Хочу, чтобы следующий мы встречали вместе. Я в Берлине, ты в Москве – но небо у нас одно».

Я смотрела на эту фотографию и чувствовала, как внутри разливается тепло. Он не просил ответить. Не требовал. Просто поделился моментом. Просто показал, что думает обо мне. Даже на рассвете. Даже после бессонной ночи.

Я не стала писать длинный ответ. Просто поставила сердечко. Красное. И улыбнулась. Впервые за долгое время – с самого утра.

9к слов

извините, что задержалась с главой.
иногда бывает сложно собраться, найти нужные слова, настроиться.
но я вернулась – спасибо, что ждали.

надеюсь, вам понравилась «Оттепель».

ребята, у меня к вам вопрос. последнее время всё чаще думаю о новой истории про Илью.
с приходом весны и солнышка в голову лезут совсем другие образы, по сравнению с другой историей про Илью - лёгкие, тёплые, с весенним вайбом.
так что хочу спросить вас: хотите новую историю про Илью?
с другим настроением, вайбом и всем остальным.
или пока подождать и закончить текущую?
скажу сразу, история «связаны» будет еще очень долго писаться;)
мне важно ваше мнение, пишите в комментарии.

я уже сделала примерный набросок первых глав.