7.
Мои фотографии были ужасны. Они оказались так плохи, что я отнесла это на счет экспресс-фотолаборатории, где их напечатали всего за час, и отдала пленку в профессиональную студию. На печать ушло три дня, и, когда я забрала снимки, лучше они не стали. А стали хуже. Мои ошибки были более заметны, нерезкость серо-белых пятен на мутном фоне стала более явной. Я бросила снимки в канаву и села на тротуар рядом с фотолабораторией, чувствуя себя неудачницей.
- Экспериментируете с абстракцией? - Я обернулась. Позади меня стояла молодая женщина и разглядывала разбросанные фотографии. На ней был фартук, и она курила сигарету. Пепел падал на снимки. Вот бы они загорелись, подумала я.
- Нет, - ответила я, - экспериментирую с безрукостью.
- Новая камера?
- Нет, это я новичок в фотографии.
- А чему хотите научиться? - спросила она.
Я подобрала один из снимков и протянула ей:
- Всему.
Наступив на сигарету, она рассмотрела снимок.
- Думаю, все дело в светочувствительности пленки, - сказала она и велела зайти в лабораторию. Подвела меня к полке с пленками и показала цифры в углу каждой упаковки, на которые я даже не обратила внимания. Еще я выставила слишком маленькую выдержку, сказала она, и светочувствительность пленки была недостаточной для мягкого предзакатного света. Я записала все, что она сказала, с обратной стороны фотографий и сунула их в задний карман брюк.
В следующую субботу мне не терпелось поскорее уйти с работы. Лавка была пуста, и свадьбы в тот день не было. Рената занималась документами и все утро не оторвала глаз от стола. Устав ждать, когда же она меня отпустит, я подошла к ней близко и стала постукивать ногой по бетонному полу.
- Ладно, иди, - сказала она, отмахнувшись от меня. Я повернулась и уже почти закрыла входную дверь, как услышала ее слова: - И завтра не приходи, и на следующей неделе, и на той, что потом, тоже.
Я замерла:
- Что?
- Ты в два раза больше отработала, чем я тебе заплатила.
Я за этим не следила. Все равно мне не светило найти другую работу. Ни высшего образования, ни опыта, ни даже диплома об окончании школы. Я думала, что Рената понимает это и потому платит столько, сколько ей захочется. Мне было все равно.
- И что?
- Возьми отпуск на пару недель. Заходи через субботу, и я заплачу так, будто ты работала - я тебе должна. В Рождество понадобится помощь, и в Новый год у меня две свадьбы. - Она протянула мне конверт с деньгами, тот, что должна была отдать завтра. Я положила его в рюкзак.
- Хорошо, - сказала я, - спасибо. Значит, через две недели.
Когда я пришла, Грант был на стоянке и загружал в машину ведро с цветами, которые никто не купил. Я подошла и показала ему размытые снимки, сложив их веером.
- Ну что, теперь хочешь учиться? - с усмешкой спросил он.
- Нет. - Я села в машину.
Грант покачал головой.
- Китайская или тайская еда? - спросил он.
Я читала заметки на обратной стороне неудачных фотографий и не ответила. Грант заехал в тайскую забегаловку. Я осталась в машине.
- Поострее, - попросила я, высунувшись в открытое окно, - и с креветками.
Я купила двенадцать цветных пленок разной степени чувствительности и решила начать со светочувствительности 100 при ярком дневном свете и постепенно увеличивать ее, дойдя до 800 сразу после заката. Грант сидел за столом для пикника с книгой, время от времени посматривая в мою сторону. Я же почти неподвижно сидела на корточках под двумя розовыми кустами. Все бутоны раскрылись; через неделю этих роз уже не будет. Как и на прошлой неделе, все кадры я пронумеровала и записала каждый угол, каждую настройку. Решила в этот раз во что бы то ни стало все сделать правильно.
Когда почти стемнело, я убрала камеру. Грант уже ушел. Сквозь плотный слой тумана видны были светящиеся окна водонапорной башни. Он готовил, а я умирала с голоду. Я положила в рюкзак двенадцать пленок и пошла на кухню.
- Проголодалась?
Под взглядом Гранта я застегнула молнию на рюкзаке и удовлетворенно вздохнула:
- Зачем спрашиваешь, если знаешь ответ?
Грант улыбнулся. Я подошла к холодильнику и открыла дверцу. В нем были только йогурт и галлон[3]апельсинового сока. Я достала сок и стала пить прямо из коробки.
- Чувствуй себя как дома.
- Спасибо. - Я отхлебнула еще и села за стол. - Что готовишь?
Грант кивнул на шесть пустых банок из-под мясных равиоли. Я закатила глаза.
- Хочешь сама готовить? - спросил он.
- Я не готовлю. В детских домах повара, а потом я ела только в ресторанах.
- Ты всегда жила в детском доме?
- После Элизабет. А до того - с разными семьями, их было много. И кто-то готовил хорошо, а кто-то нет.
Он изучающе посмотрел на меня, словно хотел знать больше, но я не стала распространяться. Мы сели за стол с тарелками равиоли. На улице снова пошел дождь, настоящий ливень, грозивший превратить проселочные дороги в реки.
Когда мы доели, Грант вымыл свою тарелку и пошел наверх. Я села за кухонный стол и стала ждать, когда он вернется и отвезет меня домой, но его все не было. Тогда я стала пить сок и смотреть в окно. Вскоре снова проголодалась и начала рыскать по шкафам, пока не нашла закрытую коробку печенья и не съела ее всю. Гранта по-прежнему не было. Я поставила на плиту чайник и встала рядом, грея руки на открытом голубом огне. Чайник засвистел.
Наполнив две чашки, я достала чайные пакетики из коробки на столе и поднялась по лестнице. Грант сидел на оранжевом диване на втором этаже; на коленях лежала открытая книга. Я дала ему чашку и села на пол под книжным шкафом. Комната была такая крошечная, что при желании он мог бы коснуться моего колена пальцами вытянутой ноги, хотя я села от него как можно дальше. Я стала разглядывать шкаф. На нижней полке лежали большие тома: в основном справочники по садоводству и учебники по биологии и ботанике.
- Биология? - спросила я, взяв одну из книг и раскрыв ее на странице, где было нарисовано сердце.
- Изучал ее в бесплатном колледже. После смерти матери я собирался продать ферму и поступить в колледж, но недоучился и бросил. Не нравились мне помещения для лекций. Слишком много людей, слишком мало цветов.
Из сердца выходила толстая голубая вена. Я провела по ней пальцем и взглянула на Гранта:
- Что читаешь?
- Гертруду Стайн.
Я покачала головой. Никогда не слышала о такой.
- Поэтессу, - добавил он. - Ну, знаешь же наверняка: «Роза есть роза есть роза есть роза» [4]?
Я снова покачала головой.
- В последний год жизни мать с ума по ней сходила, - сказал он. - Всю жизнь читала викторианских поэтов, а когда открыла Гертруду Стайн, та стала для нее как глоток свежего воздуха.
- Что значит «Роза есть роза есть роза есть роза»? - спросила я, захлопнула учебник по биологии и увидела скелет на обложке. Потрогала пальцем пустую глазницу.
- Что вещи всего лишь то, чем они являются, - ответил он.
- И роза есть роза.
- Есть роза. - Он едва заметно улыбнулся.
Я подумала обо всех розах в саду, их разных оттенках и возрасте.
- Но не когда она желтая, - возразила я. - Или красная. Или розовая. Или закрытая. Или увядающая.
- Тоже так всегда думал, - ответил Грант. - Но пусть мисс Стайн все же попробует меня переубедить. - Он снова начал читать.
Я взяла другую книгу, которая стояла полкой выше. Тонкий поэтический сборник Элизабет Барретт Браунинг. Большинство ее стихов я узнала еще в отрочестве, когда открыла, что поэты эпохи романтизма часто использовали язык цветов в своем творчестве, и прочла все, что только смогла найти. Страницы этой книги были испещрены заметками на полях. Стихотворение, на котором книга открылась сама, состояло из одиннадцати строф, и все они начинались со слов «люби меня». Я удивилась. Я была уверена, что читала эти стихи, но не помнила такого частого упоминания слова «любовь», а помнила лишь цветы. Вернув книгу на полку, я взяла другую, потом еще одну. Грант молча переворачивал страницы. Я взглянула на часы: десять минут одиннадцатого.
Грант поднял голову, посмотрел на часы и в окно. Дождь по-прежнему шел.
- Хочешь домой?
Дороги размыло; ехать придется медленно. За два квартала пути от лавки до голубой комнаты я промокну до нитки, и группа Натальи сегодня репетирует. Рената завтра меня не ждет. Нет, поняла я, домой я не хочу.
- А что делать? - пожала плечами я. - Здесь с тобой я спать не буду.
- А я здесь и не останусь. Можешь лечь на моем месте. Или на диване. Или где хочешь.
Грант достал из кармана ключи и снял ключ от башни. Отдав его мне, спустился на первый этаж. Я пошла вслед за ним.
На кухне он достал из ящика фонарик и снял с крючка фланелевую куртку. Я открыла дверь, и он вышел на улицу, остановившись под навесом. За пределами крыльца дождь лил стеной.
- Спокойной ночи, - сказал он.
- А запасной ключ? - спросила я.
Грант вздохнул и покачал головой, но по-прежнему улыбался. Он наклонился, поднял ржавую лейку, наполовину наполнившуюся дождевой водой. Вылив воду через клювик, словно хотел полить и без того мокрый гравий, он достал со дна ключ.
- Наверняка проржавел так, что толку от него никакого. Но раз уж так хочешь, бери. - Он протянул мне ключ, и мои пальцы коснулись его рук и влажного металла.
- Спасибо, - ответила я. - Спокойной ночи.
Он стоял неподвижно. Я закрыла дверь и повернула ключ в замке.
Вдохнув пустоту башни, я поднялась по лестнице. На третьем этаже сняла одеяло с кровати Гранта, спустилась на кухню и легла, свернувшись калачиком, под столом для пикника. Если дверь откроется, я услышу.
Но всю ночь я слышала только дождь.
Наутро Грант постучал в дверь в половине десятого. Я еще спала под столом. Прошло двенадцать часов, тело онемело, и поднималась я с трудом. Проползла через всю комнату, потащив за собой одеяло. Добравшись до двери, облокотилась о твердое дерево, потерла глаза, скулы, затылок. Встав, отворила дверь.
Грант стоял во вчерашней одежде и выглядел лишь слегка бодрее, чем я себя чувствовала. Пошатываясь, он зашел в кухню и сел за стол.
Ливень кончился. Я выглянула в окно и увидела безоблачное небо. Под ним блестели цветы. Идеальный день для фотографирования.
- На рынок съездим? - спросил он. - По воскресеньям я торгую здесь, а не в городе. Хочешь поехать?
Я вспомнила, что в декабре овощей и фруктов мало. Апельсины, яблоки, брокколи и капуста. Но даже если бы сейчас была середина лета, я бы не захотела на фермерский рынок. Не хотелось встречаться с Элизабет.
- Не очень. Но мне нужна пленка.
- Тогда поехали. Можешь подождать в машине, пока я продам то, что осталось со вчерашнего дня. Потом сходим в аптеку.
Грант переоделся наверху, а я почистила зубы пастой и пальцем. Обрызгав водой лицо и волосы, спустилась и стала ждать в машине. Когда через несколько минут Грант вышел, он был гладко выбрит, одет в чистую серую кофту с капюшоном и лишь немного грязные джинсы. Выглядел он по-прежнему усталым и, закрывая дверь водонапорной башни, надел капюшон.
Дорогу местами затопило, и Грант ехал медленно; фургон качался из стороны в сторону, как лодка на глубине. Я закрыла глаза.
Менее чем через пять минут Грант остановился, и, открыв глаза, я увидела, что мы стоим на битком забитой парковке. Я вжалась в сиденье, а Грант вышел из машины. Натянув капюшон на лоб, принялся разгружать ведра. Я дремала до его возвращения, прислонившись лбом к запертой двери.
- Готова? - спросил он.
Я кивнула. Грант отвез меня в ближайший магазин - местную аптеку, где продавались лекарства и рыболовные снасти. Я целеустремленно направилась к фотолаборатории, положила пленки в конверте на прилавок и протолкнула их через окошко.
– За час управитесь? – спросила я скучающую продавщицу в голубом фартуке.
– Меньше, – ответила та. – У меня заказов уже несколько дней не было.
Я нырнула в ближайший отдел. В магазине была распродажа футболок: три за пять долларов. Я взяла верхние три из высокой кучи и положила их в корзинку вместе с пленками, зубной щеткой, дезодорантом и гелем для волос. Грант стоял у барной стойки и ел шоколадку, глядя, как я расхаживаю по магазину. Я высунулась из-за полок и, когда увидела, что в магазине никого нет, присоединилась к нему у стойки.
– Позавтракаем? – спросила я. Грант кивнул. Я взяла шоколадку и выела из нее все орехи, пока не осталась одна липкая карамельная полоска.
– Самое вкусное, – сказал Грант, кивая на карамельную сердцевину. Я отдала остатки шоколадки ему, и он съел их быстро, словно я могла передумать и отобрать. – Видимо, я нравлюсь тебе больше, чем кажется, – с улыбкой проговорил он.
Дверь открылась, и вошла пожилая пара, держась за руки. Женщина вся скрючилась, а у мужчины одна нога была парализована, и казалось, будто спутница его тащит. Старик посмотрел на меня и улыбнулся. Улыбка была как у юноши и выглядела не к месту на его покрытом пятнами лице.
– Грант! – Он подмигнул Гранту и кивнул в мою сторону. – Молодец, сынок, молодец.
– Спасибо, сэр, – ответил Грант, потупившись. Старик, прихрамывая, прошел мимо, но через несколько шагов остановился и шлепнул жену ниже пояса. Потом обернулся и снова подмигнул Гранту.
Грант взглянул сначала на меня, потом на старика и покачал головой.
– Друг матери, – сказал он, когда старики отошли достаточно далеко. – Небось вспоминает себя шестьдесят лет назад, глядя на нас.
Я закатила глаза, взяла еще одну шоколадку, пошла к окошку фотолаборатории и стала ждать. Чтобы мы с Грантом держались за руки через шестьдесят лет? Это уже из серии «очевидное – невероятное». Продавщица отдала мне первую пленку – ее напечатали, порезали и положили в прозрачный конверт. Я разложила фотографии на ярко-желтом прилавке. Первые десять были смазаны. Не белые расплывшиеся пятна, как в первый раз, но все же смазаны. А вот начиная с одиннадцатого кадра, становились резче, однако гордиться все равно было нечем. Продавщица продолжала отдавать мне по одной пленке, а я по очереди раскладывала снимки на прилавке, тщательно соблюдая порядок.
Грант стоял и обмахивался пустыми обертками от пяти шоколадок. Я подошла к нему и показала снимок. Шестнадцатый на восьмой пленке – безупречный белый бутон, четкий, яркий, естественно обрамленный контрастным темным фоном. Грант наклонился, точно хотел понюхать фотографию, и кивнул:
– Молодец.
– Пойдем, – сказала я, заплатила за покупки и пять шоколадок и направилась к выходу.
– А как же остальные? – спросил Грант, оглядываясь на море снимков, брошенных мною на прилавке.
– Мне нужен только этот, – ответила я, сжимая в пальцах одну фотографию.
3
3,78 литра.
4
Строка из стихотворения Гертруды Стайн «Священная Эмилия» (1913). Первое слово «Роза» - это имя женщины. Как правило, цитату интерпретируют как подтверждение тождества вещей: они таковы, каковы есть.