5.
Всю неделю я не спала, и на работе от меня не было никакого толку. Меховой пол никак не высыхал, и каждый раз, когда я ложилась, влага проникала под рубашку, как руки Гранта - постоянное напоминание о его прикосновении. Когда заснуть все же удавалось, мне снилось, что объектив фотоаппарата направлен на мою голую кожу и снимает мои запястья, шею, соски. Я ходила по пустым улицам и слышала щелчки затвора; оглядывалась, ожидая, что Грант стоит позади. Но его не было.
Моя внезапная неспособность связывать слова во фразы и обращаться с кассой не ускользнула от Ренаты. Стояла неделя перед Днем благодарения, и лавка гудела, но Рената отправила меня в подсобку с охапками оранжевых и желтых цветов и яркими сухими осенними листьями. Она вручила мне книгу с фотографиями праздничных композиций, но я ее даже не открыла. Мое состояние нельзя было назвать бодрствованием, однако составлять букеты я могла бы и во сне. Рената приносила заказы, наскоро записанные на листке бумаги, и возвращалась, когда они были готовы.
В пятницу, когда праздничный переполох остался позади, Рената отправила меня в подсобку подметать пол и чистить стол шкуркой, поскольку тот уже начал коробиться и трескаться - много лет во время работы его заливали водой. Когда через час она пришла проверить, как идут дела, я спала на животе, упав на стол и прижавшись щекой к грубой поверхности дерева.
Она встряхнула меня. Я так и уснула со шкуркой в руках, и подушечки пальцев стали шероховатыми в тех местах, где к ней прижимались.
- Если бы покупатели не хотели видеть именно тебя, я бы тебя уволила, - сказала Рената, но в голосе ее звучала смешинка, не гнев. Наверное, думает, что я влюбилась. Правда, однако, намного сложнее. - Вставай, - добавила она. - К тебе та же дама, что и в прошлый раз.
Я вздохнула. Красные розы кончились.
Женщина стояла, облокотившись на прилавок. На ней был яблочно-зеленый плащ, а рядом с ней, в таком же плаще с поясом, только красном, стояла другая. Она была моложе и красивее. Их черные сапоги промокли. Я выглянула на улицу. Дождь вернулся, стоило моей одежде и комнате просохнуть с прошлой недели. Я поежилась.
- Вот она, знаменитая Виктория, - сказала моя знакомая, показывая на меня. - Виктория, это моя сестра Аннемари. Меня зовут Бетани. - Она протянула руку, и я пожала ее, чувствуя, как кости трещат от ее мощной хватки.
- Как вы? - спросила я.
- Лучше не бывает, - ответила Бетани. Сестрица покачала головой и отвернулась. - День благодарения я провела с Рэем. Мы никогда не готовили праздничный ужин, вот и остались с непрожаренной индейкой и томатным супом из банки. Но как было здорово, - мечтательно вздохнула она. По ее лицу было ясно, что она имеет в виду не только суп. Сестрица застонала.
- А кто такой Рэй? - спросила я. В дверях возникла Рената с метлой, и, увидев ее вопрошающий взгляд, я отвела глаза.
- Знакомый с работы. Раньше мы только жаловались друг другу на неудобные стулья, а тут в прошлую среду он вдруг подошел ко мне и пригласил на свидание!
Завтра Бетани планировала провести время с Рэем и просила букет для украшения квартиры - что-нибудь соблазнительное, сказала она, зардевшись, но не вызывающее.
- Не орхидеи, - сказала она, словно орхидея, символ утонченной красоты, имела какое-то отношение к сексу.
- А для вашей сестры? - спросила я.
Аннемари замялась, но, когда ее сестра принялась описывать подробности ее личной жизни, протестовать не стала.
- Она замужем, - сказала Бетани таким тоном, точно самим этим словом все проблемы в жизни Аннемари легко объяснялись. - Но переживает, что муж потерял к ней интерес. А вы только посмотрите на нее - разве такое может быть? И тем не менее они... ну, вы понимаете. Не занимались этим уже давно.
Аннемари смотрела в окно, не говоря ни слова в защиту своего мужа или брака.
- Ясно, - проговорила я. - Тогда завтра?
- К двенадцати, - ответила Бетани. - А потом весь день буду убираться.
- Аннемари, - сказала я, - как вам двенадцать, подходит?
Аннемари ответила не сразу. Она понюхала розы и георгины - остатки желто-оранжевого изобилия. А когда подняла глаза, в них была пустота, которую я знала так хорошо. Она кивнула.
- Да, - ответила она. - Пожалуйста.
- Тогда до завтра, - сказала я, и они ушли.
Когда дверь закрылась, я повернулась к Ренате. Та все еще стояла в дверях с метлой.
- «Знаменитая Виктория», - передразнила она. - Она дарит людям то, что им нужно.
Я пожала плечами и прошла мимо нее. Сняв пальто с крючка, повернулась к выходу.
- Завтра приходить? - спросила я. У Ренаты не было четкого расписания. Я работала, когда она мне велела.
- В четыре утра, - ответила она. - Днем свадьба на двести человек.
Весь вечер я просидела в голубой комнате, обдумывая просьбу Аннемари. Я была знакома с противоположностью интимности, как никто другой: гортензия, безразличие, давно была моим любимым цветком. Она цвела в ухоженных садах Сан-Франциско шесть месяцев в году и очень помогала держать на расстоянии соседок по комнате и сотрудниц детского дома. Но интимность, близость, сексуальное наслаждение - то были вещи, которыми я никогда не интересовалась. И вот в поисках нужных цветов я часами сидела под голой электрической лампочкой, заливавшей желтым светом разбухшие от воды страницы моего справочника.
Там был липовый цвет, символ супружеской любви, но это значение казалось мне не совсем подходящим. Оно скорее относилось к прошлому, чем к будущему. Кроме того, сложно было найти липу, сорвать маленькую веточку и объяснить Аннемари, с какой стати она должна ставить на обеденный стол ветку, а не букет цветов. Нет, решила я: липовый цвет не подойдет.
Внизу группа Натальи приступила к репетициям, и я достала беруши. Книжные страницы на коленях завибрировали. Я нашла цветы, обозначавшие преданность, чувственность, удовольствие, но понимала, что ни одного из них по отдельности недостаточно, чтобы справиться с этой пустотой в глазах Аннемари. Отчаявшись, я дошла до последнего цветка в книге и обратилась к началу. Грант наверняка знает, подумала я, - но разве я могу его спросить? Это слишком интимно.
Пока я читала, мне пришло в голову, что я могла бы просто вручить Аннемари яркий, дерзкий букет, соврав про значение. Ведь не цветы сами по себе делали реальными абстрактные понятия. Куда вероятнее, что Эрл, а вслед за ним и Бетани принесли букеты домой, настроившись на перемены, и одной лишь верой в то, что это возможно, осуществили преображение.
Уж лучше завернуть герберы в коричневую бумагу и объявить их символом сексуальности, чем советоваться с Грантом.
Я закрыла книгу, закрыла глаза и попыталась уснуть.
Через два часа я встала и оделась, чтобы идти на рынок. Было холодно, и, надевая куртку, я поняла, что не смогу вручить Аннемари герберы. Язык цветов был единственным в моей жизни, чему я была предана, и если бы я соврала и на этот счет, в ней не осталось бы ничего прекрасного, ничего настоящего. Я поспешила на улицу и пробежала двенадцать кварталов по холоду, надеясь успеть раньше Ренаты.
Грант был на стоянке, разгружал машину. Я подождала, пока он даст мне ведра, и помогла их отнести. В его лавке был всего один табурет; я села на него, а Грант встал, облокотившись о фанерную перегородку.
- Что-то ты рано, - сказал он.
Я посмотрела на часы. Начало четвертого.
- И ты.
- Не спалось, - ответил он. Как и мне, но я ничего не сказала.
- Я тут с одной женщиной познакомилась, - заговорила я и подвинула табурет так, чтобы быть лицом к покупателям, хотя на рынке почти никого не было.
- Да? - сказал Грант. - Кто она?
- Клиентка, - ответила я. - Приходила вчера в магазин. На прошлой неделе я помогла ее сестре. Эта женщина сказала, что муж больше ее не хочет. Ну, понимаешь... - договорить я не сумела.
- Хм... - сказал Грант. Я спиной ощущала его взгляд, но не обернулась. - Задача не из легких. Не забыла, что язык цветов появился в Викторианскую эпоху? О сексе тогда не слишком много говорили.
Об этом я не подумала. Мы молча наблюдали, как рынок заполняется людьми. В любую минуту появится Рената, и следующие несколько часов я смогу думать лишь о чужих свадебных букетах.
- Желание, - наконец проговорил Грант. - Я бы выбрал желание. Точнее не скажешь.
Я не знала, какой цветок обозначает желание.
- А что за цветок?
- Жонкилия, - сказал Грант. - Разновидность нарцисса. Дикорастущий цветок из южных штатов. У меня есть несколько луковиц, но зацветут они только весной.
До весны еще несколько месяцев. Непохоже, что Аннемари будет ждать так долго.
- А другого способа нет?
- Можно ускорить рост луковиц в теплице. Обычно я этого не делаю; эти цветы так прочно ассоциируются с весной, что до конца февраля на них нет спроса. Но можем попробовать, если хочешь.
- И долго это будет?
- Недолго, - ответил он. - Зацветут к середине января.
- Я спрошу, - сказала я. - Спасибо. - Я поднялась и собралась уйти, но Грант коснулся моего плеча. Я обернулась.
- Как насчет сегодняшнего вечера? - спросил он.
Я вспомнила о цветах, его фотоаппарате и своем справочнике.
- К двум управлюсь.
- Я за тобой заеду.
- Я буду голодная, - сказала я уже на ходу.
Грант рассмеялся:
- Знаю.
Когда я сказала Аннемари, что ее букет будет готов в январе, та была не огорчена, а скорее рада. Январь - прекрасно, сказала она, январь ее более чем устраивает. В праздники вечно суматоха, и месяц пролетит - не заметишь. Она дала мне свой номер телефона, покрепче завязала пояс, запахнув плащ, и вышла из лавки вслед за Бетани, которая уже успела убежать вперед на полквартала. Я сделала ей букет из ранункулюсов.
Грант пришел рано, как и неделю назад. Рената пригласила его в лавку. Он сидел за столом, глядя, как мы работаем, и ел карри с цыпленком из дымящегося пластикового контейнера. Второй, закрытый, стоял рядом. Когда я закончила корзины для стола, Рената сказала, что отпускает меня.
- А бутоньерки? - спросила я, заглядывая в коробку, где штабелями были уложены букеты подружек невесты.
- Сама сделаю, - ответила она. - Времени еще много. А ты иди. - Она махнула рукой, чтобы я быстрее уходила.
- Можешь поесть здесь, - сказал Грант и дал мне пластиковую вилку и салфетку.
- Лучше в машине. А то начнет темнеть.
Рената с любопытством взглянула на нас, но не стала допытываться, чем мы собираемся заниматься. Таких деликатных людей, как она, я никогда не встречала и, направляясь к двери, почувствовала к ней что-то вроде нежности.
По пути к дому Гранта от карри и нашего дыхания стекла в машине запотели. Мы ехали в тишине, слушая лишь ровный гул стеклообогревателя. На улице шел дождь, но небо прояснялось. Когда Грант открыл ворота и проехал мимо дома, оно стало голубым. Он пошел за фотоаппаратом, и, к своему удивлению, я увидела, что вошел он не в дом, а в квадратное трехэтажное здание.
- Что это? - спросила я, когда Грант вернулся.
- Водонапорная башня, - ответил он. - Я ее обустроил для жилья. Хочешь зайти?
- Свет, - ответила я, глядя на солнце, которое уже снижалось над горизонтом.
- Да.
- Давай потом.
- Ладно. Поучить тебя еще? - спросил он, сделал шаг мне навстречу и надел ремешок фотоаппарата мне на шею. Его руки и ремешок скользнули по моему затылку.
Я покачала головой.
- Выдержка, диафрагма, резкость, - проговорила я, вращая колесики и повторяя слова, которым он научил меня неделей раньше. - Сама научусь.
- Ладно, - ответил он. - Я в дом пойду. - Повернувшись, он пошел к башне.
Я подождала, пока на третьем этаже зажжется свет, и лишь потом углубилась в сад.
Я решила начать с белой розы - для начала идеально. Присев на корточки под цветущим кустом, достала из рюкзака чистый блокнот. Буду учиться фотографии, отмечая свои успехи и неудачи. Если на следующей неделе проявлю пленку и пойму, что лишь одна фотография получилась хорошей, мне надо знать, что я сделала правильно, чтобы снимок удался. Я написала на листке цифры от одного до тридцати шести.
В меркнущем свете я фотографировала один и тот же полураскрывшийся белый бутон, а затем описательно, нефотографическими терминами фиксировала значения экспонометра и точное положение различных колесиков и рычажков. Записывала глубину резкости, угол положения солнца и теней. Измеряла расстояние от объектива до цветка длиной ладони. Когда свет и пленка кончились, я остановилась.
Грант сидел за кухонным столом. Дверь в башню была открыта; внутри стоял такой же холод, как снаружи. Солнце скрылось, и с ним ушло тепло. Я потерла ладони друг о друга.
- Чаю? - спросил Грант. В руках у него была чашка, от которой поднимался пар.
Я вошла и закрыла дверь:
- Да, пожалуйста.
Мы сели за старый стол для пикников, точно такой, как на улице. Он стоял у маленького окна, из которого вся ферма была видна как на ладони: поросшие цветочным ковром холмы, сараи, теплицы и брошенный дом. Грант встал и поправил крышку на рисоварке, которая плевалась жидкостью через маленькое отверстие. Он открыл шкаф, достал соевый соус и поставил его на шатающийся стол.
- Ужин почти готов, - сказал он. Я взглянула на плиту. Кроме риса, ничего не было. - Показать тебе, что у меня тут?
Я пожала плечами, но встала.
- Здесь кухня.
Шкафы были светло-зеленые, а столешницы - из серого пластика с серебристыми полосками. Доски для резки не было, и вся поверхность столов покрылась царапинами от ножа. Еще здесь была допотопная бело-хромовая газовая плита с откидной полкой, на которой стояли пустые вазы из зеленого стекла и лежала одна деревянная ложка. На ней был белый ценник с выцветшими цифрами, что навело меня на мысль, что ложкой или никогда не пользовались, или ни разу ее не мыли. В любом случае, пробовать готовку Гранта не хотелось.
В углу была черная металлическая винтовая лестница, уходившая в маленький квадратный люк в потолке. Грант полез наверх, а я за ним. На втором этаже была гостиная, такая тесная, что в ней умещались лишь двухместный оранжевый диван с бархатной обивкой и книжный шкаф от пола до потолка. Открытая дверь вела в ванную, выложенную плиткой, с ванной на кривых ножках. Телевизора и радио не было. Даже телефона я нигде не видела.
Грант вернулся на лестницу и провел меня на третий этаж, от стены до стены застеленный толстым поролоновым матрасом. Кое-где простыни сбились, и был виден крошащийся поролон. В двух углах была одежда: в одном аккуратно сложенная, в другом - сваленная кучей. На месте подушек лежали стопки книг.
- Моя спальня, - проговорил Грант.
- А где ты спишь? - спросила я.
- В центре. Обычно ближе к книгам. - Он прополз по матрасу и включил торшер. Держась за перила, я спустилась на первый этаж.
- Хорошо у тебя, - сказала я. - Тихо.
- Мне так нравится. Тут забываешь, где находишься. Понимаешь меня?
Я понимала. В водонапорной башне, при полном отсутствии автоматических и цифровых приборов, легко было забыть не только о месте, но и об эпохе, в которой мы жили.
- У меня дома внизу всю ночь репетирует панк-группа соседки, - заметила я.
- Ужас!
- Правда, ужас.
Он подошел к столу и разложил горячий клейкий рис по глубоким керамическим мискам. Протянул мне миску и ложку. От еды я сразу согрелась, и кроме того, рис оказался гораздо вкуснее, чем я ожидала.
- У тебя есть телефон? - спросила я, оглядываясь. Я думала, что в современном мире только у меня нет средства связи. Грант покачал головой. Я продолжала: - А другие родственники?
Он снова покачал головой.
- Отец ушел от нас, когда мне было семь. Вернулся в Лондон. Больше мы ничего о нем не слышали. Когда мать умерла, она оставила мне землю и цветы, больше ничего. - Он проглотил ложку риса.
- Скучаешь по ней? - спросила я.
Грант полил рис соевым соусом.
- Бывает. Скучаю по такой, какой она была, когда я был совсем маленьким. Тогда она готовила каждый вечер, а в школу давала бутерброды и украшала их цветами, которые тоже можно было есть. Но к концу жизни она стала путать меня с отцом. У нее начинался припадок, и она гнала меня из дому. Потом, когда понимала, что ошиблась, извинялась с помощью букетов.
- Ты поэтому здесь живешь? - спросила я.
Грант кивнул.
- А еще я всегда любил одиночество. Никто этого не может понять.
Я понимала.
Грант доел рис и положил себе добавки. Взял у меня пустую миску и положил мне тоже. Мы доедали молча.
Потом он встал, вымыл миску и поставил ее вверх дном в металлическую сушилку. Я сама вымыла свою и сделала то же самое.
- Готова? - спросил он.
- А пленка? - спросила я, взяла фотоаппарат с крючка, куда он его повесил, и протянула ему. - Я не знаю, как ее достать.
Он перемотал пленку и достал ее. Я сунула цилиндрик в карман:
- Спасибо.
Мы сели в фургон и тронулись. Только на полпути к городу я вспомнила о просьбе Аннемари и зажала рукой рот.
- Что? - спросил Грант.
- Жонкилия. Забыли.
- Я ее посадил, пока ты была в саду. В теплице, в картонной коробке, - пока листья не появятся, свет ей не нужен. В следующую субботу можешь посмотреть, как она там.
В следующую субботу. Словно свидание назначил. Я смотрела, как Грант ведет машину; его профиль был решительным, и он не улыбался. В следующую субботу я могу посмотреть на жонкилии. Простая фраза, но она меняла все так же кардинально, как и второе значение желтой розы, обнаруженное в справочнике.
Ревность, измена. Одиночество, дружба.