14.
Твердое сиденье стула подо мной начало стекать на пол. Подчиняясь инстинкту, я улеглась на пол библиотеки, разложив книги полукругом. Чем больше я читала, тем больше чувствовала, что понимание Вселенной от меня ускользает. Водосбор теперь символизировал не только уныние, но и глупость; мак - не только воображение, но и расточительность. Цветущий миндаль в справочнике Элизабет означал неумение хранить секреты, а в других словарях - надежду, а где-то и жестокосердие. Значения не просто были разные - порой они противоречили друг другу. Даже чертополох обыкновенный, основа моих отношений с миром, оказался символом мизантропии лишь в некоторых словарях, а в большинстве считался символом аскетизма.
Солнце поднималось, а вместе с ним и температура в библиотеке. К середине дня я вся покрылась потом и вытирала лоб мокрой ладонью, точно пыталась стереть воспоминания из переполненного информацией мозга. Я дарила Мередит пионы: гнев, но еще и стыд. Признаться, что мне стыдно за себя, было все равно, что извиниться перед Мередит, чего я никогда бы не сделала. Если кому и должно быть стыдно, так это ей; это она должна бежать ко мне с охапками пионов, усыпать ими мою постель и украшать торты. Если и пион неоднозначен, сколько раз и скольким людям я сообщала не то, что намеревалась? При мысли об этом в животе стало нехорошо.
Все мои ответы цветочнику окрасились тревожной двусмысленностью. Значение рододендрона - предостережение - упорно повторялось во всех справочниках, однако откуда мне знать, сколько их еще, этих справочников, - сотни, а может, быть тысячи. Теперь я не знала, как он истолковал мои послания и о чем думает сейчас, сидя в пончиковой. Пять часов уже миновало. Он наверняка ждет, глядя на дверь.
Я должна пойти. Оставив книги на полу, я пролетела четыре лестничных пролета и вышла в предзакатный город.
Когда я добралась до пончиковой, было уже почти шесть, но я знала: он будет ждать. Распахнув двойные стеклянные двери, увидела его в кабинке. Одного. В розовой коробке на столе лежало шесть пончиков.
Я подошла, но не села.
- Рододендрон, - требовательным голосом спросила я, как когда-то Элизабет.
- Предупреждение.
- Омела?
- Преодоление всех препятствий.
Я кивнула и продолжила:
- Львиный зев?
- Вероятность.
- Тополь белый?
- Время.
Я снова кивнула и высыпала на стол несколько цветков чертополоха, которые собрала по пути.
- Чертополох обыкновенный, - проговорил он. - Мизантропия.
Я села. Это был экзамен, и он его сдал. Мое облегчение было огромным, несоизмеримым с этими пятью простыми ответами. Вдруг почувствовав страшный голод, я взяла из коробки пончик с кленовым сиропом. За день я не проглотила ни крошки.
- Но почему чертополох? - спросил он и тоже взял себе один, с кремовой начинкой.
- Потому что, - ответила я с набитым ртом, - это все, что тебе нужно знать обо мне.
Дожевав пончик, он принялся за другой. Потом покачал головой:
- Это неправда.
Я достала из коробки пончики с глазурью и сахарной пудрой и положила на салфетку рядом с собой. Он ел так быстро, что я побоялась, что коробка опустеет раньше, чем я доем первый.
- Есть другое значение? - спросила я, продолжая жевать.
Он молча пристально взглянул мне в глаза.
- Где ты была эти восемь лет?
Его вопрос заставил меня вздрогнуть.
Я перестала жевать и попыталась проглотить все, что было во рту, но куски были слишком большими. Тогда я выплюнула коричневый комок в салфетку и подняла взгляд.
И сразу увидела. И остолбенела. Мы снова встретились. Я не могла в это поверить, как и в то, что не сразу узнала его. Он стал мужчиной, но остался мальчишкой. Глаза по-прежнему были бездонными, тело окрепло, он так же сутулился, стремясь спрятаться от мира. Я вспомнила, как увидела его в первый раз: худой подросток грузит охапки роз в фургон.
- Грант.
Он кивнул.
Мне сразу захотелось сбежать. Я столько лет пыталась забыть о том, что сделала, не вспоминать о том, что потеряла. Но как бы мне ни хотелось поскорее скрыться, желание узнать, что стало с Элизабет, с виноградником, было сильнее.
Я закрыла лицо руками. Они пахли сахаром. Я прошептала вопрос, даже не надеясь, что он ответит.
- Элизабет?
Он молчал. Я посмотрела на него сквозь пальцы. Он не выглядел рассерженным, как я ожидала, но мой вопрос поверг его в некоторое смятение. Он подергал себя за прядь волос.
- Не знаю, - ответил он. - Не видел ее с тех пор, как...
Он осекся, посмотрел в окно и на меня. Я опустила руки, ища следы злости на его лице, но он по-прежнему выглядел лишь расстроенным.
- Тебя мать научила? - спросила я, указав на цветки чертополоха.
Он кивнул.
- Она умерла семь лет назад. Твой рододендрон был первым цветком со смыслом, который я получил с тех пор. Удивился, что не забыл значение.
- Жаль твою маму, - сказала я.
Слова прозвучали плоско, но Грант, кажется, не заметил. Лишь пожал плечами.
- А тебя Элизабет научила?
Я кивнула.
- Всему, что знала, - проговорила я. - Но оказывается, она знала не все.
- Почему?
- «Язык цветов неоспорим, Виктория», - передразнила я суровый голос Элизабет. - А сегодня в библиотеке я узнала, что, оказывается, цветущий миндаль имеет целых три значения, и все они противоречат друг другу.
- Неумение хранить секреты.
- Да. И нет. - Я рассказала Гранту о том, что тополя белого в моем словаре не оказалось, о своем походе в библиотеку и желтой розе, случайно попавшейся на глаза.
- Ревность, - ответил он, когда я описала картинку на обложке книги.
- Именно, - сказала я. - Но меня учили совсем другому. - Доев последний пончик, я облизала пальцы и достала из рюкзака потрепанный словарь. Открыв его на Р, нашла розу желтую. И показала пальцем.
- Измена. - Его глаза расширились. - Вот это да.
- Это же все меняет, правда?
- Да, - ответил он. - Это все меняет.
Он полез в рюкзак и достал книгу в красной полотняной обложке с форзацем зеленого цвета, как стебли травы. Открыв страницу с определением желтой розы, положил справочники рядом. Ревность и измена. Это простое расхождение и то, как оно изменило наши жизни, встало между нами в полный рост. Возможно, Грант знал обо всем подробнее. Я не знала и не спрашивала. Достаточно того, что он рядом. У меня не было никакого желания копаться в прошлом.
И у него, видимо, тоже. Грант закрыл пустую коробку из-под пончиков.
- Есть хочешь? - спросил он.
Я хотела есть. Но главное, не хотела прощаться. Грант не сердился на меня, и рядом с ним я чувствовала, что прощена. Мне хотелось купаться в этом чувстве и забрать его с собой, встретив следующий день чуть менее истерзанной воспоминаниями, чуть более открытой.
Я сделала глубокий вдох:
- Умираю с голоду.
- Я тоже. - Он захлопнул обе книги и подвинул мне мою. - Давай поужинаем и сравним. Это единственный способ.
Мы с Грантом отправились ужинать в круглосуточное кафе. Нам предстояло сравнить сотни страниц цветочных справочников, и каждое несоответствие мы оспаривали, выбирая более подходящее значение. Тот, кто не сумел отстоять свою точку зрения, должен был вычеркнуть старое значение из словаря и вписать новое.
На первом же цветке мы застряли. В словаре Гранта акация значила дружбу, в моем - скрытую привязанность.
- Скрытая привязанность, - отрезала я. - Пошли дальше.
- Дальше? Так просто? Где твои аргументы?
- Растение с шипами и иностранное. Только посмотрю, как оно качается, и сразу приходят на ум подозрительные типчики из супермаркетов, что шныряют глазами.
- А какая связь между подозрительными типчиками и скрытой привязанностью? - спросил Грант.
- А что тут непонятного? - отозвалась я.
Грант не знал, как ответить, и выбрал другой подход:
- Акация. Подвид: мимозовые. Семейство: бобовые. Бобовые питательны и обеспечивают организм энергией, легко насыщают. Хороший друг делает то же самое.
- Ерунда полная, - отрезала я. - У акации пять лепестков. Но такие маленькие, что большая тычинка их почти закрывает. Онискрыты, - с нажимом произнесла я. - Скрытые лепестки. А тычинка символизирует плотскую любовь. - Когда я вымолвила эти слова, мое лицо вспыхнуло, но я не отвернулась. Грант тоже.
- Твоя взяла, - сказал он и потянулся за черным несмываемым маркером, что лежал на столе между нами.
Так продолжалось часами. Мы ели и спорили. Грант был единственным человеком из всех, кого я когда-либо встречала, чей аппетит мог сравниться с моим. Он, как и я, никогда не наедался. К восходу мы оба съели по три полных обеда и дошли только до середины буквы «В».
Грант смирился с моим значением водосбора и захлопнул свой словарь. Я ни разу не позволила себя переспорить.
- Похоже, на рынок я сегодня не иду, - сказал он, виновато глядя на меня.
Я посмотрела на часы. Шесть утра. Рената уже там, удивленно смотрит на его пустой прилавок. Я пожала плечами:
- Ноябрь - не сезон, а вторник - не выходной. Возьми отгул.
- И что я буду делать? - спросил Грант.
- Откуда мне знать? - Я устала и уже хотела остаться в одиночестве.
Я поднялась, потянулась, убрала в рюкзак свой словарь. И, подвинув Гранту счет, вышла из ресторана, не попрощавшись.