***
В третьем классе у нас с Инкой было задание по природоведенью — составить план местности. Мы облазили с рулеткой весь двор, скрупулезно вымеряя расстояние между домами, парадными, скамейками и деревьями, качелями и горкой, столиком, где собирались старики картежники и мусорными баками. Я с тех пор и запомнил — между нашими окнами девять метров тридцать сантиметров, если по прямой. Удивительно, сколько бесполезной ерунды сохраняется в памяти, а вот поздравить мать с днем рождения я из года в год забываю. Спохватываюсь неделю спустя. Впрочем, к плану местности это не имеет никакого отношения.
А так-то мы с Инкой не дружили. Просто жили с самого рождения окна в окна, в соседних домах, дряхлых трехэтажках постройки середины прошлого века. У меня дом восемь квартира двадцать, у Инки — дом десять, квартира пять. Ходили в одну группу в детсаду, в школе в один класс, но общаться практически не общались. Да и сейчас в без малого тридцатилетнем возрасте мы, максимум, говорили друг другу «привет» при встрече и кивали, увидев друг друга в окне. Однако «сарафанное радио» в нашем почти деревенском районе работало отлично. Жена Надюха исправно приносила на хвосте свежие сплетни. Поэтому появление постороннего мужика в окне напротив не стало неожиданностью. Мы, помнится, посмотрели друг на друга, кивнули синхронно, вот и все.
Первые года полтора я его редко видел. Даже не сразу узнавал, встречая во дворе без Инки. Кивну в ответ на его кивок, а потом пытаюсь понять, кто это был. Меня еще изрядно сбивало, что вблизи он выглядел моложе, просто, как вчера из школы. Лохматенький, румянец на щеках, и взгляд круглых карих глаз как у моей Джоньки — будто он не верит, что люди могут быть плохими. Но это я уже позже рассмотрел.
Когда же это было? Тот самый раз, когда я действительно его увидел, а не просто мазнул глазами... Весна была. Кхм, да, точно весна... Конец апреля, жарило как летом, окна нараспашку. Я встал в пять, как обычно, чтобы неспеша Джоньку выгулять, на работу собраться спокойно. Не люблю торопиться. И вот, толком еще не проснувшись, подошел я к окну, зевнул, потянулся, открыл глаза и... На расстоянии девять метров тридцать сантиметров стоял он, заспанный, всклокоченный, с младенцем на руках. Их малой тогда было полгода, наверное. Он машинально покачивался, убаюкивая ребенка и смотрел на меня.
— Доброе утро, — сказал я, потому что молча развернуться к нему задницей было бы как-то не очень...
Сказал негромко, но в утренней тишине мой голос прозвучал удивительно отчетливо, и он в ответ улыбнулся и тоже произнес чуть ли не шепотом:
— Доброе!
И я услышал. Потом, наверное, его окликнула Инка, он обернулся вглубь комнаты. На его щеке розовел след от подушки. Не знаю, почему, но я запомнил этот отпечаток. Запомнил, как и остальную ненужную ерунду типа расстояния между нашими окнами. Даже сейчас, закрыв глаза, я могу перед внутренним взором видеть его бледное от недосыпа лицо, тень под скулой и неровный красноватый рубец — вмятину на гладкой коже.
Он отошел от окна, а я оделся, нацепил Джоньке поводок, и мы с ней почесали выгуливаться. Когда, спустя час, мы возвращались домой, он стоял в окне кухни, обнимая ладонями большую белую кружку. Мне показалось, что он улыбнулся, когда наши взгляды вновь пересеклись.
Потом, всё лето мы почти не встречались. Я иногда видел его издалека с детской коляской, но столкнуться не случалось. И только ранним утром он с неизменной кружкой в руках говорил мне «доброе утро» из окна второго этажа.
Как-то в августе принесло похолодание. Пронзительный ветер трепал ветки, гонял по двору мусор и хлопал форточками. Ночью пришлось встать и позакрывать окна. А утром для прогулки с Джонькой я с неохотой достал из шкафа осеннюю куртку. Всё, лето заканчивалось. Стало грустно немного. Осень я тоже люблю, даже сырую, промозглую, серую. И в ней есть своя прелесть. Меня наступление осени не расстраивало, просто, когда что-то заканчивается (кроме неприятностей), это всегда печально.
Джоньке на погоду было наплевать, ей нравилась любая, кроме дождливой. А я гулял и отмечал признаки подступившей осени, которые были по всюду, только я их раньше старался не видеть. Проблески желтой листвы в зеленых кронах, усыпанные красными ягодами гнутые ветки шиповника, нападавшие яблоки в пожухлой траве, астры и георгины в палисадниках, намертво связанные в сознании с первосентябрьской школьной линейкой. Мой Владька шел в пятый класс, пора было озаботиться покупкой формы. Он вытянулся за лето, прошлогодняя ему уже не подойдет...
Джонька тявкнула и отскочила к моим ногам смешным пружинным прыжком. Испугалась черного пластикового пакета, которым ветер зашуршал в кустах возле парадного. Я наклонился успокаивающе потрепать ее за ушки, а выпрямляясь, машинально глянул на Инкины окна. Они тоже все позакрывали, спасаясь от похолодания.
Дома я покормил собаку, сделал кофе, побрился, пожарил себе гренки с яйцом, открыл ноутбук и глянул новостную ленту, выпил третью кружку кофе... Все по обычному ежедневному сценарию. И все же глубоко внутри засело тревожное беспокойство, будто что-то в это утро пошло не так. Неприятное сосущее ощущение чуть ниже солнечного сплетения. Я перебрал в уме все, что могло меня встревожить, но так и не понял.
Мешок с мусором гулко рухнул в пустой бак, я развернулся и чуть не шагнул назад от неожиданности. Он стоял прямо передо мной, в руке тощий кулек с мусором, на лице улыбка до ушей.
— Доброе утро! — радостно произнес он. — Ну вот, теперь все хорошо.
Я недоуменно сдвинул брови, и он поспешил объясниться:
— Привык по утрам здороваться с ва... с тобой? — я кивнул. — А сегодня не сказал «доброе утро», и было чувство, будто домашку не сделал.
Он засмеялся открытым детским смехом. А я вдруг понял, что у меня теперь тоже все хорошо.
— Доброе утро, — я был не в силах сдержать ответную улыбку.
А, впрочем, почему я должен был сдерживаться?
Я пошагал к остановке трамвая, а он назад, к дому. На углу я оглянулся, он все еще стоял на дорожке, серая толстовка парусила на ветру. Он начал поднимать руку, удивленно посмотрел на зажатый в ней кулек с мусором, усмехнулся и помахал мне другой рукой.
К обеду ветер утих, однако зарядил серый мелкий дождь. Но на мое хорошее настроение это никак не повлияло. Я вспоминал эту нелепую утреннюю встречу возле мусорника и улыбался как тихий псих.
В шесть на улицах было непривычно пустынно, всех разогнал дождик. Дома меня у порога встретила Джонька, повиляла хвостом-бубликом, понюхала мои мокрые кроссовки и забралась обратно в свою нору под плед в кресле. На кухне беззлобно переругивались мама с Надюхой, Владька увлеченно рубился в Террарию, телик показывал какой-то сериал про красивую жизнь. Я достал Джонькин дождевик, вытянул ее из засады, нарядил в одежку и насильно повел гулять. Она не любила сырость, брезговала ходить по лужам и вечно не могла найти место, чтобы справить свои делишки. Глядела на меня недоуменно, мол, где мне писять, если кругом уже все обписяно?
Выйдя из парадного, я опять поймал себя на том, что посмотрел на Инкины окна. Что, блин, за условный рефлекс?
Из-за плохой погоды мы с Джоней гуляли по «малому» кругу — по периметру сквера, потом вдоль проспекта, свернули на аллею и назад по улочке вдоль железнодорожных путей к гастроному. Там мы могли пойти дальше, на «большой» круг или повернуть на нашу улицу, домой. Я замедлил шаг в раздумьях, и тут из магазина вышел Инкин муж. Черт, Надюха же наверняка говорила мне, как его зовут, почему я не помню?
— Добрый вечер! — поприветствовал он меня. — Вот, захотелось чего-нибудь к чаю. Ну и погодка, да?
— Добрый! — кивнул я. — А мы, вот, гуляем...
— Я видел в окно, как вы выходили.
— А. Холодно, конечно, как для лета.
— Через полторы недели осень. Лето пролетело. Каламбур.
Он смущенно улыбнулся и поправил капюшон. На носу остались дождевые капли. Мне захотелось протянуть руку и вытереть, но я, само собой, не стал этого делать. Он перешел через дорогу, направляясь домой, и я послушно поплюхал следом. Хотя до встречи с ним я намеревался «уговорить» Джоньку на «большой» круг.
Я свистнул и позвал:
— Джонни, Джонни!
— Почему Джонни? Это же вроде девочка?
— Так получилось, — я развел руками и улыбнулся. В тот день я аномально много улыбался. — Мы имя заранее выбрали. Планировалось, что мы заведем племенного кобеля и станем на нем зарабатывать. Это моя жена Надюха себе напридумывала. Насмотрелась по телику на какую-то писательницу женских романов...
— Детективов...
— Детективов? Ну не важно, в общем, заводчик напутал и передал нам с поездом не того щенка. Надюха возмущалась, собиралась отправлять обратно. Но я не дал. Я когда Джоньку в руки взял, а она с мою ладонь размером была, то понял, что это моя собака, не Надькина. Мой детеныш, — я смутился.
Еще никому я такого не рассказывал, с чего это меня пробило на откровенность с малознакомым чуваком? Синдром случайного попутчика? Он ничего не говорил, не смеялся, просто смотрел карими, совсем как у Джоньки, глазами, мягко улыбался, и лицо у него было мокрое от дождя.
— Короче, так она Джоней и осталась, — скомкано закончил я.
— Она очень милая. Я бы тоже хотел мопса. Может зайдешь на кофе? — он выжидательно наклонил голову, прижимая к груди пакет с печеньем.
Мне хотелось согласиться, но я отказался.
— Нет, мне Джоньку покормить надо.
— О чем вы с Ваней разговаривали? — поинтересовалась мать, когда я сидел на кухне, задумавшись над вечерней кружкой кофе.
— С кем?
— С Ваней! Иваном, Инкиным мужем!
— А-а-а... да так, ни о чем...
Вот значит, как его зовут — Ваня. Теперь я запомню.
С того раза мы виделись каждый день. По утрам он махал рукой из окна, а по вечерам частенько составлял мне и Джоньке компанию с детской коляской. Малая была копией Инки, и только улыбка папина, Ванина, с ямочкой на левой щеке.
— Слушай, вы же с Инной одногодки, одноклассники, как же вышло, что у тебя такой большой сын? В восемнадцать не рановато ли?
Мы остановились, ожидая пока Джонька обнюхает и пометит «стратегически важный» куст. Малышка спала, и Ваня покачивал коляску, чтобы она не проснулась.
— У нас с Надюхой хрестоматийный случай брака по залету. Она в параллельном классе училась. Мы с ней не встречались, ни одного свидания, так, легкая школьная симпатия. А на выпускном шампанское в голову ударило, я даже и не помню, как там все это было. А осенью отлавливает меня ее батя — женись или умри! Мать моя взвилась, мол, губят сыночку всю жизнь, заставила экспертизу делать. Короче, перед новым годом поженились, а в марте Владька родился.
— И как же вы живете? Без любви...
Ваня так смотрел, будто считал, что любовь реально существует, что ее не выдумали для красоты, чтобы женщинам было про что вздыхать над романами и сериалами.
— Стерпится-слюбится, — хохотнул я. — Нормально живем, притерлись. А у вас с Инкой любовь?
Я спросил просто так, брякнул не подумав, но вдруг осознал, что действительно ожидаю его ответ. Конечно, он скажет «да». Но Ваня молчал. Его взгляд был направлен вовнутрь, словно он пытался разобраться в себе, понять что-то.
— Не знаю, — растерянно проговорил он. — Я думал, что любовь, но сейчас не знаю.
Он толкнул коляску и пошел вперед.
— Эй, да не морочься! У всех женатиков бывает, — я нагнал его и хлопнул по плечу. — Накатывают сомнения всякие, посторонние соблазны, сожаления об упущенных возможностях и все такое. Пройдет!
Он как-то странно взглянул на меня, отвернулся, кивнул.
— Ну да...
Дни становились все холоднее и короче, к концу октября мы с Джонькой гуляли по темноте и в одиночестве. Видимо, Инка решила не морозить ребенка и мужа. По утрам я все также видел Ваню в окне с большой белой кружкой в руке, но вечером (я не хотел себе в этом признаваться) мне не хватало его компании. За каких-то два месяца я так привык к нашим разговорам, к его смеху, к его присутствию рядом.
Мне настолько не хватало Вани, что я начал говорить с Джонькой, вот только она ничего не говорила в ответ и не смеялась над моими шутками. Странно, ведь до этого я четыре года спокойно выгуливал собаку самостоятельно и меня абсолютно все устраивало.
Не беда, как привык, так и отвыкну — решил я. И в этот момент услышал, как меня окликает Ванин голос. Я удивленно обернулся — он нагонял меня быстрым шагом, то и дело переходя на бег. Джонька узнала его, рванула навстречу, возбужденно запрыгала рядом. Он присел, как к ребенку, приласкал, позволил ей потоптаться по джинсам, лизнуть в лицо. Джонька была счастлива, хвост вертелся как пропеллер. Можете смеяться, но, будь у меня хвост, наверное, я бы в тот момент вилял им не хуже.
— Без прогулок по вечерам спать стал плохо, и голова болит. Приучил ты меня к ЗОЖ! — пожаловался он, и мы заржали хором, как два идиота.
Вместо часа мы прогуляли почти два, и только придя домой, я ощутил, насколько продрог.
«Выпей чего-то горячего! — пришло в личку (мы наконец-то обменялись контактами). — У тебя губы были синие».
Вот ведь заботливый. Я усмехнулся, залил кипятком ложку кофе и подошел к окну. Он стоял у своего подоконника с кружкой черного, как я теперь знал, чая с бергамотом.
«Уже» — набрал я и отсалютовал ему кружкой.
«Хороший мальчик! Послушный» — я видел, что он смеется, и засмеялся тоже.
— Чего ты ржешь? Что там? — Надюха, не отнимая телефон от уха, прервала на минуту обсуждение, от кого может быть ребенок у неизвестной мне Алены.
— Ничего, гифку смешную увидел, — отмазался я.
— Потом покажешь, — кивнула Надька и вернулась к разговору.
Мы с Ваней еще немного постояли каждый у своего окна, допивая он — чай, а я — кофе.
«Иди спать, — написал он. — До пяти осталось меньше семи часов.»
Я приложил руку к воображаемой фуражке и пошел в душ.
Утром он помахал мне рукой. Второй рукой он что-то быстро печатал в телефоне.
«Если скажу вслух, ты не услышишь, поэтому — доброе утро!»
Как ему удавалось все время заставлять меня улыбаться?
Я никогда особо не общался в соцсетях, но с Ваней мы то и дело обменивались сообщениями. Писали все, что приходило в голову, о том, что попадалось на глаза, обменивались фотками.
— Колись, завел интрижку, да? — начал приставать ко мне Леха, один мужик с работы.
— С чего ты взял? — я был в шоке от такого предположения.
— Да все признаки! Стал торчать постоянно в телефоне и лыбишься при этом! С работы убегаешь пораньше!
— Ты, Леша, больной и не лечишься, — заявил ему я, а сам задумался.
Неужели все вот так со стороны и выглядит? Что за бред! Какая интрижка? Мы с Ваней оба парни, мужчины, ну как наше дружеское общение может выглядеть интрижкой?
В тот вечер пошел первый снег. Он валил густо, по-киношному, моментально осветляя все вокруг, как в картинку в фотошопе. Пунктиры Джонькиных следов на газоне уже через минуту было не различить.
— Иди сюда, — позвал Ваня.
Запрокинув голову, он стоял под фонарем и смотрел вверх. Капюшон куртки свалился на спину, и в него уже начало насыпать снега. Мне хотелось отряхнуть капюшон и надеть ему на голову, чтоб не мерз. Позаботиться. Я хотел! Но стоял, не в силах шевельнуться и поднять руки. Меня пришибло внезапным ощущением, что самый близкий в этом мире человек мне не мама, и не сын, а он — Ваня.
— Иди же! — он сцапал меня за рукав и притянул к себе. — Смотри туда.
Он подтолкнул мой подбородок ледяными пальцами, заставляя поднять лицо к небу.
— Зачем?
— Если сфокусироваться на снежинках, начинает казаться, что они не падают, а взлетают.
Я послушно уставился на свет фонаря, и произошло чудо — снег устремился вверх змеистыми потоками.
— О-хре-неть! — прокомментировал я.
— Ага.
Мы немного постояли под фонарем, потом Ваня сказал:
— Ладно, пошли уже, а то я замерз.
Он шагнул, и его повело в сторону — слишком долго простоял, задрав голову. Он бы, может и упал, если бы я не придержал его. Он уперся лбом мне в плечо, а я обнял его за плечи, так мы и стояли некоторое время.
— Уже прошло, — пробормотал он. — Идем... — и не двинулся с места...
— Не торопись.
— Холодно.
Я не думал ни о чем в тот момент. Просто обхватил его двумя руками и прижал к себе. Чтобы согреть. Согреть, поняли?! Он стоял неподвижно, как ледяное изваяние. А потом поднял руки и тоже меня обнял. Я чувствовал его сердце через две куртки и два свитера. Оно колотилось в такт с моим. Я помню запах его влажных от снега волос.
Домой мы дошли молча и в личке ничего кроме «доброй ночи» друг другу не написали. Но свет у них в комнате горел еще долго. Я старался не думать о том, что могло происходить за задернутыми синими шторами. Почему-то мне была неприятна мысль о Ване и Инке в постели. Утром снег уже растаял, а он, как обычно, стоял у окна с неизменной кружкой чая. Он всегда держал ее не за ручку, а за бок, продев в ручку средний и безымянный пальцы. И привычное «Доброе утро» в личке. Правильное начало дня.
Но через час все пошло неправильно. Первое, что я увидел, свернув во двор, белый черепок с вызывающе торчащей загогулиной ручки, валяющийся на мокрой подъездной дорожке. Белая фаянсовая петля что-то сильно мне напоминала. А потом я поднял глаза и офигел. В окне второго этажа чернела дыра, ветер раздувал пузырем синюю штору. Капель немузыкально дребезжала на осколках стекла.
Ваня не отвечал ни по телефону, ни в личке.
— Ты такое пропустил! — радостно заявила Надюха, едва мы с Джонькой переступили порог. — Ты же с Инкиным мужем приятель, он тебе ничего не говорил? У них с Инкой все нормально? Потому что, похоже, разведутся они! Полчаса назад они весь двор перебудили! Скандалище устроили, Светка, их соседка с четвертой квартиры, говорит Инка так орала — стены тряслись! Вроде как она подозревает, что Иван любовницу завел! Вечно в телефоне сидит, по вечерам из дома линяет, и спать с ней перестал! Посудой кидалась или чем там, и херак! Кружкой в окно! Слушай, а он точно с тобой Джоньку выгуливает? Ты его не прикрываешь? Точно? — тут ей позвонили, и она переключила свое внимание на другого собеседника: — Нет, Лен, не знает. Говорит просто с собакой гуляли. Лен, ну ты знаешь этих мужиков, им бы о всякой херне потрепаться, а о чем-то серьезном они даже друзьям ничего не скажут... Нет, такси подъехало, она с дочкой погрузилась и умотала... Куда куда, к родителям наверное! Они же года три назад дом где-то за городом купили, так наверное к ним... Окна, считай, нет, как тут с ребенком оставаться?..
Я не стал слушать дальше, и так все было понятно. Вот только Ваня не брал трубку. Я чувствовал себя виноватым, хотя не понимал в чем. Целый день я ему наяривал, но безрезультатно. В очереди в кафетерии ко мне пристроился Леха, ткнул меня локтем в бок и ехидно ухмыльнулся:
— Что, с кралей своей поругался?
Я покосился на него и, похоже, так красноречиво, что Леха заткнулся, ушел в конец очереди от греха подальше и больше меня не доставал.
Ваню я увидел вечером. Джонька первая его узнала, побежала здороваться, а я разглядел, кто это, только когда он вышел под свет фонаря. Выглядел он, в целом, как всегда, лишь был непривычно серьезен, и куртка была незнакомая.
Он молча пошел рядом. Мне хотелось расспросить его, но я не знал, как, и ждал, что он сам расскажет, если захочет. Мы прошли уже половину «малого» круга, когда он произнес сиплым простуженным голосом:
— Это в последний раз.
Я тормознул и развернулся к нему. Мы остановились под тем же фонарем, где стояли вчера. Это было вчера?
— Я больше здесь не живу, — сказал Ваня после затянувшегося молчания. — Буду скучать... по Джоньке.
Мне захотелось ударить его. Или заплакать. Но я не мог поднять на него руку, и мужики не плачут. Снова, как вчера, начался снегопад, закрашивая белым черные улицы. Точнее, совсем не белым. Лампы в фонарях давали свет разного оттенка. Кое-где снег казался голубым, где-то лиловым, под нашим фонарем он сыпал, как порошковое золото. Снежинки таяли на ресницах и повисали каплями, будто слезы.
— Прости.
Зачем он это сказал? Я перестал смотреть на взлетающий снег и опустил глаза. Ванино лицо было совсем рядом. Я прислонился щекой к его щеке. Она тоже была мокрой и холодной, как и моя. А потом он немного сдвинул голову.
Губы у него были сухие и горячие.