Я исповедуюсь

Утомительный шестичасовой перелёт наконец-то подошёл к концу. Самолёт совершил посадку в аэропорту Хитроу. Кроме незнакомых людей, прилетевших вместе с нами из Бостона, от которого теперь меня неприступной стеной отделяли тысячи километров, и работников, что с каменными лицами, подобно запрограммированным роботам, тщательно проверяли документы прибывших, в столь ранний час там не было никого.

Очередь на таможенный контроль еле двигалась. Я, порядком заскучавшая, рассеянно смотрела по сторонам, пытаясь таким дурацким способом побороть постепенно нараставшую усталость и тоску по дому.

– Себастьян ждёт нас у выхода из зала прилёта, – торжественно объявила мама сразу после того, как седовласый мужчина-таможенник, поставив штампы в мой и её паспорта, нажал на специальную кнопочку, расположенную внутри его "будки", тем самым разрешив нам продолжить и без того долгий путь, близившийся к логичному завершению.

Я демонстративно хмыкнула и поправила потёртый рюкзак, чьи лямки то и дело сползали с плеч.

Чуть впереди нас шла пожилая женщина. Её встречала молодая семейная пара с маленьким, непоседливым мальчишкой, тут же бросившимся обнимать, верно, любимую бабушку, успевшую соскучиться по внуку за время разлуки.

От чувственных объятий очаровательного ребёнка незнакомка расцвела пуще прежнего, а лицо её, строгое, требовавшее благоговения перед своей персоной, сделалось необыкновенно добрым, полным нежности.

Позже она, совершенно счастливая, ничем, похоже, не обременённая, вместе с мальчиком и его родителями скрылась за ближайшим поворотом.

Я, подавленная, понуро плелась за матерью на встречу высокорослому, статному мужчине, стоявшему поодаль от остальных встречающих.

"Самодовольный индюк", – подумала тогда, с любопытством разглядывая кожаные туфли и тёмно-синий костюм Себастьяна, сшитый явно на заказ, стоивший — даже лишними вычислениями утруждаться не надо — много больше нашей двухкомнатной квартирки в Бостоне.

– Амелия! Рад встрече, – подчёркнуто вежливо отчеканил мужчина, широко улыбнувшись. Он взял у мамы тяжёлую сумку и два чемодана, по-дружески приобняв её, поинтересовался: – Как прошёл полёт?

Со стороны напоминавшие крепких товарищей, знавших друг друга с пелёнок, а не высокопоставленного работодателя и подчинённую, они никак не могли наговориться: то принимались обмениваться любезностями, то, прыснув от смеха, начинали обсуждать что-то такое, что было доступно исключительно им, бурно при этом жестикулируя.

Записавшая интеллигентного Себастьяна в личные враги, не принимавшая и не собиравшаяся принимать такого странного поведения матери, я, бесцеремонно дёрнув ту за подол лёгкого бежевого плаща, выдала:

– Мы, простите, в этом аэропорту до ночи задержимся или сразу поселимся на постоянной основе?

– Ремо, – как следует меня встряхнув, рявкнула мама, – что за манеры, а? Что вообще сегодня с тобой творится? Со стыда сгореть можно!

– Не ругайте понапрасну дочку, – решил вмешаться Себастьян, прежде тактично топчущийся в сторонке. – Она, наверное, просто немного устала, – сев передо мной на корточки так, чтобы наши с ним глаза находились на одном уровне, мужчина легонько щёлкнул меня по кончику носа. В ответ на его безобидное действие я предприняла не увенчавшуюся успехом попытку подавить дебильную ухмылку, показавшуюся на лице. – В самом деле, Амелия, пройдёмте к машине, – выпрямляясь, произнёс Себастьян, обратившись к матери. – Я отвезу вас в новый дом, всё покажу. Нам, пожалуй, необходимо также собраться с мыслями и утрясти несколько важных вопросов, правильно?

С осуждением покосившись на невоспитанную Ремо Бьюкенен, презревшую рамки приличия, мать согласилась и, резко схватив меня за запястье, потащила вслед за Себастьяном, вместе с нашими вещами направляющимся в сторону долгожданного выхода из охваченного сутолокой помещения.

В тот день лил сильный дождь. Небо затянуло тёмными тучами. Откуда-то издалека слышались раскаты грома.

Прислонившись лбом к холодному тонированному стеклу дорогого внедорожника Себастьяна, я равнодушно наблюдала за с невероятной скоростью проносящимися мимо деревьями, домиками, внешне ничем существенно не отличавшимися друг от друга, за местами потрескавшимися промокшими тротуарами, покрытыми неглубокими лужицами.

Безрадостная, унылая картина не пробудила во мне ровным счётом ничего, кроме отвращения, острой жажды сбежать куда-нибудь подальше. Сбежать и никогда обратно не вернуться.

– В Англии всегда промозгло? – нарушая гробовую тишину, спросила я у мужчины, внимательно следившего за дорогой.

– Нет, Ремо, разумеется, не всегда, – сухо ответил Себастьян, проведя рукой по своим напомаженным каштановым волосам. – Дожди, безусловно, являются своеобразной визитной карточкой страны, но, поверь, тут и солнечная погода не в диковинку, – договорив, он остановился на светофоре и, глянув на свои наручные часы, устало потёр переносицу. Едва свет переключился на зелёный, мамин работодатель, шумно вздохнув, нажал на педаль газа и продолжил вести машину по практически пустой дороге.

Наше жилище находилось на Малгрейв-роуд, в Саттоне — спальном боро*, нашедшем пристанище на юго-востоке Туманного Альбиона, внизу склонов Северных Холмов, в той его части, которая была прилично отдалена от Сити.

Безликий кирпичный дом с черепичной крышей треугольной формы, от которой вплоть до самой-самой земли тянулась тонкая металлическая труба кофейного цвета, именуемая водостоком, стоял в линии точно таких же типичных английских построек коричнево-бурых оттенков, вплотную друг к другу притиснутых.

Внутри, впрочем, чуждая мне обитель эта оказалась гораздо аскетичнее, чем снаружи: из тесной прихожей виднелась крошечная в своих размерах гостиная, чьё выпуклое панорамное окно открывало вид на асфальтированную дорогу и заодно дома соседей, справа от крыльца которых, перед гаражами, на специально отведённой территории, были припаркованы их машины; кухонька, а посреди неё гордо возвышается старенький обеденный стол из красного дерева, украшенный несколько нелепой цветастой скатертью.

На второй этаж, где расположились две скудно обставленные комнатушки и укрывшаяся от посторонних очей в самом конце коридора ванная, вела крутая, выстланная кремовым ворсистым ковром лестница, издававшая режущий слух скрип при самом незначительном соприкосновении подошвы обуви с ней.

Не обошлось и без уютного внутреннего двора, территорию которого ограничивала поразившая моё неискушенное детское воображение живая изгородь.

Дождь прекратился, на хмуром небе показался просвет. Потому я одиноко бродила вдоль этой самой изгороди, подушечками пальцев правой кисти касаясь ветвящихся в разные стороны причудливых растений.

Верхние конечности мои, равно как и нижние, промокли, поскольку ни изгородь, ни недавно покошенный газон высохнуть не успели.

Тут вдруг хрупкую идиллию мою нарушила мать: она незаметно ступила на пристроенную к дому веранду, по ступенькам которой как раз-таки и можно было спуститься ко двору, ласково окликнула меня.

– Ну чего? – чуть громче, чем полагалось, недовольно крикнула я, идя к ней по выложенной из каменной кладки тропинке.

– Вы только посмотрите! – стала сетовать мама, прикрыв рот ладонью, стоило мне встать подле неё. – Ноги насквозь мокрые, пальцы ледяные, – не мешкая ни минуты, она опустилась на колени, принявшись растирать мои руки, в некоторых местах быстро покрасневшие, причитая, чуть не плача: – Ремо, мы обжиться здесь не успели, а ты уже умудряешься извести меня! Лондон — не знакомые нам кварталы Бостона. Лондон — столица абсолютно другой страны, и я пока что не знаю, куда конкретно обращаться за помощью, заболей ты! У тебя слабый иммунитет, простужаться категорически запрещено — неужели сложно понять? – закончив, она подняла на меня преисполненные усталости глазки, а потом прижала к себе, поцеловала куда-то в макушку. – Малыш, молю, впредь будь рассудительнее. Относись к здоровью бережнее, ладно?

Окончательно убедившись, что её дочь в порядке, мать потрепала меня по щеке и велела подниматься наверх, в крайнюю комнатку, откуда, как, впрочем, и из гостиной, прекрасно просматривалась безлюдная Малгрейв-роуд.

На полуторной кровати валялся мой рюкзак, у оклеенной узорчатыми обоями стены лежал обмотанный обёрточной бумагой чемодан, доставленные сюда галантным маминым работодателем. Настоящий английский джентльмен!

Тяжелые шаги. Дверь ставшей моей комнаты, жалобно заскрипев, отворяется, и на пороге её показывается Себастьян, которого ранее я вспоминала.

– Ремо, – начал мужчина тоном, не предусматривающим дальнейших пререканий, – вы с мамой теперь живёте в государстве, коренным образом отличающемся от Штатов, и я хочу, чтобы ты наравне с ней выслушала меня, уяснила кое-какие детали, идёт?

Вспоминаю, как, часто моргая, пялилась на Себастьяна в нерешительности, а он терпеливо ждал ответа, медленно водя по мне оценивающим взглядом, от которого "фонило" тщательно скрываемой львиной силой, непоколебимой уверенностью в продиктованных его разумом действиях.

– Созреешь — приходи в гостиную, трусишка, – мужчина, подмигнув мне, поспешил удалиться. Не выдержал...

Здравый смысл впоследствии победил робость, и, дрожа от страха и смущения, я действительно пришла.

Вальяжно развалившийся в потёртом кожаном кресле мужчина одобрительно кивнул и, откашлявшись, начал вводить нашу маленькую семью в курс дела.

Контракт холдинга Себастьяна — "Legal Group, Inc." — заключался с Амелией Бьюкенен — моей матерью — ровно на пять лет с правом последующего продления, следовательно, по истечении вышеуказанного срока, она, а, значит, и я, в тот период имевшая статус "dependant"**, могли преспокойно стать постоянными резидентами, а через годик после подать в консульство ходатайство о предоставлении гражданства.

Дом арендовался на длительный срок. Основная задача мамы — вовремя оплачивать коммунальные услуги и, собственно, саму жилплощадь. Никаких иных проблем, согласно уверениям Себастьяна, возникнуть ни в коем случае не должно.

Прежде, чем перейти к освещению главенствующей темы —"медицинского вопроса" — рискну упомянуть, что я третий год находилась на поддерживающей терапии*** и, живя в Бостоне, в чётко обозначенные доктором Уилсоном даты проходила обследования в родном онкогематологическом отделении Массачусетской больницы.

Увы, английская система здравоохранения не давала мигрантам возможности довольствоваться качественным медицинским обслуживанием в столь деликатной области, хоть и, оформляя выстраданные визы, мать в обязательном порядке оформила нам и страховки, позволявшие после постановки на учёт по месту жительства обращаться в государственную клинику. Никого, правда, не волновало, хорошая ли она, клиника конкретного боро, нет ли, да и бюрократия — она на любом континенте бюрократия: к узкому специалисту просто так на приём не запишешься, даже в препоганейшую больничку, ведь надо сначала GP**** посетить. Он деловито поправит халатик, делано сверкнёт белёсыми зубами, о причине обращения разузнает, соберёт анамнез, осмотрит внимательно, после чего, если сочтёт нужным, конечно, даст пациенту-иностранцу направление к профильному врачу.

Словом, нервишки помотаешь знатно, пока добьёшься от старины GP чего-нибудь путного, привыкнешь к сей катавасии и разберёшься, как здравоохранение в Англии работает в принципе и какой результат даст пациенту. Что говорить о родственниках такого нечасто встречающегося типа мигрантов, каковым являлась я — девятилетняя девочка, относительно недавно вошедшая в стойкую ремиссию после дуэли с острым лимфобластным лейкозом, укравшим моё детство и мою семью? Обследования-то ближайшие несколько лет никуда не денутся, гора лекарственных препаратов имеет печальное свойство заканчиваться, а опытный доктор Уилсон – он в Массачусетской больнице, в Бостоне, и помочь Ремо Бьюкенен не сможет ровным счётом ничем.

Себастьян, осведомлённый Кентом о тонкостях моей болезни, заблаговременно обозначил матери эти неприятные нюансы. Тогда она едва не поставила жирнющий крест на заманчивой возможности получить великолепно оплачиваемое место в одном из лучших холдингов Великобритании в области страхования, но работодатель Амелии Бьюкенен, надо отдать должное, оказался человеком понимающим: он попросил маму отправить ему по факсу копии истории моей болезни, выписок, результатов обследований, что она в конце концов и сделала.

Фатальная хитрость заключалась вот в чём: каждый сотрудник "Legal Group", независимо от занимаемой им должности, получал от холдинга расширенную медицинскую страховку, покрывавшую до восьмидесяти пяти процентов лечения включительно и дарящую владельцу привилегию обратиться с каким-либо недугом в любую клинику Лондона, какая приглянется в силу сложившихся обстоятельств. В нашем случае Себастьян, будучи президентом и гендиректором, сумел распространить эту страховку не только на маму, но и на меня тоже, благодаря чему непреодолимая преграда превратилась в недостойные внимания руины.

Помнится, кончив рассказ о делах бытовых, Себастьян достал из своего портфеля вожделенные страховки, ткнул матери в указанные в них нужные телефоны, посоветовал парочку специализирующихся на лечении и последующем ведении онкобольных пациентов клиник и, добавив что-то касательно эксплуатации страховок, вверил их ей. Напоследок мужчина сказал:

– Будут загвоздки с записью к определённому специалисту или другого рода препятствия, которые в теории могут помешать Ремо получать квалифицированную помощь, могут как-то застопорить поддерживающее лечение вашей дочери и контроль состояния здоровья — не стесняйтесь обращаться, Амелия. Разберёмся.

Таким образом "медицинский вопрос" на корню оказался запечатан семью печатями и более беспокойств не вызывал.

Однако кульминация затянувшейся беседы — дела образовательные: как раз-таки, когда мать начала вплотную заниматься оформлением виз, Себастьян отправил ей длинный список начальных школ, финансируемых за счёт государственного бюджета, закреплённых за Саттоном.

Выбор до чудовищного дотошной, придирчивой матери пал в итоге на Бэндон Хилл – неплохое учебное заведение, базировавшееся в Южном Беддингтоне на Песчаном переулке.

По почте она связалась с директором школы. Та, войдя в положение, разрешила досрочно заполнить заявление о поступлении, затребовав лишь официальной бумаги о принятии мамы в штат "Legal Group", которую обеспечил Себастьян, документы об аренде жилья в Саттоне и некоторые мои документы в электронной форме.

Письмо о зачислении дочери Амелии Бьюкенен в четвёртый класс Бэндон Хилл пришло в первых числах июня, за две недели до вылета в Лондон. В дополнение к нему прикреплялся файл, аж на тридцати страницах которого разъяснялись всевозможные мелочи, начиная от школьных правил и заканчивая интернет-магазином, торгующим прописанной уставом формой.

В общем, переезд — вещь такая, бытие на чужбине планируешь заранее, иначе визу просто-напросто не получишь. Эту истину юная Ремо сознавала, а зачем мать и Себастьян, простите, сотый раз обсуждают одно и то же — условия контракта, выплаты за аренду дома, несчастную медицинскую страховку, последствия отступившей лейкемии и наблюдение за моим "посаженным" химиотерапией организмом, систему образования в Великобритании в общем и мою школу в частности — она, наивная, сознать ну никак не могла!

Порывистый ветер, имя которому Прозрение, до сих пор не сорвал шоры, обнажая девственное манерное личико Ремо пред упивающимся чужой болью Дьяволом, что звался в миру Реальность, поэтому переезд по-прежнему казался ей увлекательной игрой, азартным, удивительным приключением; поэтому слова Себастьяна не представляли для неё решительно никакой ценности; поэтому нервозность матери, побуждавшая ту переспрашивать у мужчины, пока он не уехал, по несколько раз до конца непонятные моменты, виделась глупенькой девочке пустой болтовнёй.

Глубокий смысл понятия "трудности" оставался для неё абстрактен, но не столько много, сколько хотелось бы, Ремо Бьюкенен проторчит в праздном мире Неведения, ибо тень Дьявола уже идёт бок о бок с её тенью.

Он готовится подвести невинную малышку к пропасти с не прелестным названием "Познание бытия путём разрывающего нутро Страдания", и тем коварна пропасть, что Страдание — оно неповторимо. Оно подкрадывается на смену превосходно отыгравшему роль Дьяволу незаметно и нападает грубо, нещадно осыпая ударами скрутившуюся в позу эмбриона душу, молящую о пощаде.

*Боро — административная единица Лондона районного уровня. Всего тридцать два боро, двенадцать из которых, вместе с Сити (административная единица, не являющаяся районом и имеющая особый статус  «Sui generis»), образуют Внутренний Лондон, а остальные двадцать, к которым относится и Саттон, Внешний Лондон.

**dependant — статус, дословно переводящийся как "зависимый член семьи" и дающийся несовершеннолетнему ребёнку в том случае, когда его родитель находится в Англии по одной из виз, предусматривающих право жить/работать на территории вышеуказанной страны. Статус впоследствии будет меняться в зависимости от статуса родителя.

***Поддерживающая терапия острого лимфобластного лейкоза — терапия, проводящаяся в течение двух-трёх лет после выхода пациента в ремиссию и направленная на предотвращение возможного рецидива заболевания.  Основой поддерживающей терапии являются комбинация метотрексата еженедельно (внутрь), меркаптопурина ежедневно (внутрь); также еженедельно проводятся курсы лечения винкристином в сочетании с преднизоном.

****GP (General Practice) — в Англии врач общей практики. Должностные обязанности аналогичны российскому терапевту. Если человека что-то беспокоит, он звонит в регистратуру и записывается на приём. Ожидание же приёма составляет, в среднем, две недели. Непосредственно на приёме GP внимательно осмотрит пациента, как уже говорилось выше, соберёт анамнез и, если будет необходимость, даст направление к узкому специалисту. То есть, в Англии, в отличии от той же России, не получится сразу попасть на приём к онкологу-гематологу, как, например, в случае Ремо. Пациент ОБЯЗАН начать путешествие по английской системе здравоохранения с начала начал — врача общей практики или, повторюсь, GP.