Тайны моей сестры

Херн Бэй

Вторник, 5 мая 2015

Кто-то светит мне в лицо фонариком. Зажмурившись, я пытаюсь вспомнить, где я. Затем я вижу стоящего надо мной мужчину. С этого ракурса он похож на великана с огромными волосатыми руками, сложенными на груди. Однако, приглядевшись, я вижу, что это всего лишь Пол. Мой муж. А фонарик – это лучи раннего утреннего солнца, проступающие сквозь окно веранды.

– Что тебе нужно? – бормочу я, зарываясь обратно в складки кресла. Во рту у меня пересохло, и собственный голос болью отдается в голове.

– Салли, я хочу с тобой поговорить, – заявляет он. Голос у него тихий и серьезный.

– А я с тобой не хочу.

Я зажмуриваюсь. От солнечного света, льющегося в окно, у меня болит голова. Во рту до сих пор привкус вчерашнего вина, и такое чувство, что стоит мне пошевелиться, меня вырвет. Закрыв глаза, я делаю вид, что его тут нет. Чего он стоит у меня над душой? Он же знает, что здесь ему не рады: это мое пространство. Как же хочется спать.

– Салли, прошу тебя, – говорит он. – Просыпайся. У меня плохие новости.

Я открываю глаза и смотрю на него. Лицо у него заплаканное. Внутри все леденеет. Что-то с ней.

– Ханна, – шепчу я. – Что-то с Ханной?

Он мотает головой.

– Нет, не с Ханной.

Слава богу, думаю я, сползая обратно в кресло. Если с Ханной все нормально, мне плевать, что там он хочет мне сказать. Но он все еще здесь. Я чувствую, что он надо мной навис.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Скажи мне.

Присев на краешек стола, он обхватывает голову руками.

– Пол, ради бога, просто скажи, что случилось.

– Кейт, – поднимает он голову.

– Ох, и что на этот раз с ней произошло? – говорю я, оглядывая веранду в поисках вина. Мне нужно немного выпить, чтобы снять напряжение. – Ее похитили?

Бутылки нигде нет. Наверное, я вчера ее допила. Я встаю с кресла и направляюсь к двери.

– Присядь, – говорит Пол, положив руку мне на плечо. – Это серьезно.

Я смотрю на него. Лицо у него мертвенно-бледное.

– Слушай, что бы там ни было, – говорю я, садясь обратно в кресло, – с Кейт все будет нормально. Она в состоянии сама о себе позаботиться. У нее это всегда хорошо получалось.

– Салли, послушай.

– Она только-только уехала, и все с ней было нормально.

Руки у меня трясутся. Мне нужно выпить.

– Послушай, милая, – говорит он, наклонившись и взяв меня за руки. – Дай мне сказать.

– Мне не интересно, – резко обрываю его я, отталкивая его руки. – Кейт в состоянии сама о себе позаботиться.

Что он тут устроил: заявляется ко мне в такую рань с серьезными разговорами, когда я даже еще не выпила?

Оттолкнув его, я направляюсь в гостиную, но когда дохожу до двери, его руки хватают меня за плечи.

– Сядь, – говорит он и ведет меня к дивану.

– Убери от меня свои руки! – кричу я. – Я же сказала, мне плевать на Кейт и ее проблемы. Уйди с дороги.

– Салли, постой, – твердо говорит он.

– Нет, пусти, – вырываюсь я. – Хватит указывать, что мне делать.

– Господи, ты можешь просто меня выслушать, глупая женщина! – кричит он, крепко схватив меня обеими руками. – Она мертва. Твоя сестра мертва.

Перед глазами у меня темнеет, и я оседаю на пол.

– Прости, любимая, – говорит он. – Прости меня. Я не хотел говорить тебе об этом вот так, но ты не слушала.

Пол осторожно меня поднимает и усаживает на диван.

– Принесу тебе стакан воды, – говорит он, взбивая подушки у меня за головой.

– Нет! – кричу я. – Не хочу воды!

Он садится рядом и берет меня за руку.

– Я узнал вчера ночью, – говорит он. – Я ехал домой, и по радио сообщили, что в Сирии взорвали полевой госпиталь.

– Заткнись, – шепотом говорю я, но он не замолкает.

– Это сразу привлекло мое внимание, – говорит он. – Потому что этот госпиталь был в Алеппо, а я знал, что она поехала именно туда.

– Просто заткнись. – Я впиваюсь ногтями ему в ладонь, но он не реагирует. Продолжает говорить.

– Сегодня утром я включил телевизор, – говорит он, поглаживая меня по руке. – И на экране было ее фото. Лагерь, в котором она находилась, взорвали, Салли. Никто не выжил.

– Я сказала – заткнись! – кричу я, отталкивая его руки. – Ты ошибаешься, чертов придурок. Сам не знаешь, что несешь.

Я колочу его кулаками в грудь, а он просто стоит и позволяет мне себя бить, снова и снова. Я продолжаю бить до тех пор, пока силы меня не покидают и я не падаю у его ног.

– Кейт всегда со всем справляется. Она может о себе позаботиться. Ты ошибаешься, – рыдаю я.

– Мне жаль, любимая, – шепчет он, подкладывая руки мне под голову и поднимая с пола. – Мне очень жаль.

Он целует меня в щеку, но я ничего не чувствую. Он несет мое безвольное тело через комнату обратно на веранду.

– Она жива, – говорю я, когда он опускает меня в кресло. – Если бы она умерла, я бы почувствовала.

– Это огромное потрясение, – говорит он, приложив руку к моему лбу. – Нужно время, чтобы свыкнуться с мыслью…

– Я же сказала, она жива! – кричу я, отталкивая его. – А теперь отвали и оставь меня одну.

– Послушай, Салли, – говорит он, – Мне кажется, будет лучше, если я еще хоть немножко с тобой побуду. Ты потрясена.

– Слышал, что я сказала? Я сказала, что хочу побыть одна.

– Хорошо, – говорит он, отходя к двери. – Как пожелаешь.

– И закрой эти чертовы занавески, – добавляю я. – У меня от солнца болит голова.

Я слышу его шаги на деревянном полу, когда он идет к окну.

– Так лучше? – спрашивает он, когда свет исчезает, и я киваю, радостно погружаясь во мрак.

– Если вдруг понадоблюсь – кричи, – говорит он, закрывая дверь, и я думаю о том, как Кейт стучала кулаками по столу, когда отец набрасывался на маму. Этого просто не может быть, говорю я себе, погружаясь обратно в кресло. Как это возможно – она умерла, а я до сих пор здесь? Из нас двоих она всегда была сильной, всегда была воином. Это невозможно. Он наверняка что-то напутал.

Нужно выпить.

Засунув руку за спинку кресла, я пытаюсь нашарить в темноте бутылку вина, которую спрятала там прошлой ночью. Нащупав, я ее вытаскиваю. У меня нет бокала, но он мне и не нужен. Откупорив бутылку, я делаю глубокий глоток. Вино теплое и слегка прокисшее, но и так пойдет. Мне просто нужно заглушить боль.

За окном стемнело. Понятия не имею, сколько сейчас времени. Я уже допила бутылку и готова убить за еще одну. Пол заходил несколько раз, спрашивал, не хочу ли я чаю. Я ответила, что хочу выпить, но он и слушать не желает. Только твердит, что я в шоковом состоянии.

Это так называется?

Я сижу в темноте, и все мои мысли только о Кейт. Она стояла рядом с мамой у моей кровати в день, когда родилась Ханна. Мама шумно объясняла, как правильно прикладывать Ханну к груди и что делать после кормления, а Кейт просто стояла рядом и пялилась на ребенка. Она словно увидела нечто странное. Я прекрасно ее понимала – Ханна казалась мне каким-то инопланетным созданием, учитывая, как мало я на тот момент знала о детях. Я сама была еще ребенок.

В конце концов я сказала ей сесть, и, пока мама вышла за чаем, мы с ней смотрели, как Ханна спит в своей пластмассовой кроватке. В какой-то момент я повернулась к Кейт и спросила: «Что мне с ней делать?». Минуту она смотрела на меня, после чего пожала плечами и ответила: «Не спрашивай». И мы обе прыснули со смеху. Мама, вернувшись, спросила, над чем мы хохочем, но нам было так смешно, что мы не смогли вымолвить ни слова.

Три недели спустя она уехала в университет и назад не вернулась. Мы практически никогда больше не были с ней так близки, как тогда в больнице. Сколько я себя помню, из нас двоих она всегда была лучше, умнее, смелее – я постоянно до нее не дотягивала, однако в те несколько минут, что мы сидели у кроватки Ханны и смотрели, как она спит, мы были лишь парочкой смешливых, беспомощных школьниц.

Затем я кое-что вспоминаю. Она мне звонила. Прямо перед тем, как уехать в Сирию. Я пытаюсь собрать по кусочкам, что именно она сказала, но в голове у меня лишь обрывки информации. Похоже, я была пьяна. Помню, она сказала, что находится на вокзале – или в аэропорту? Я смутно помню свою злость из-за того, что она опять уезжает. Черт побери, надо было слушать. Что она пыталась мне сказать? Бесполезно. Ничего не помню.

А теперь ее нет, и я никогда больше не услышу ее голос.

Стоит мне отогнать воспоминание о телефонном звонке, как я вспоминаю о Ханне. Интересно, где она? Вот бы она вышла на связь. Нужно сказать ей о бабушке, а теперь и о тете Кейт. Почему она такая упрямая? И потом я слышу в голове ее голос. Просто отпусти меня, мама. Я тяну ее за запястье, умоляя вернуться в дом. А затем перед глазами у меня темнеет, и как ни пытаюсь, я не могу вспомнить, что произошло дальше. Просто не могу.

– Салли.

Я поднимаю глаза. Он стоит в дверях в халате.

– Милая, время уже за полночь, – говорит он. – Ложись в кровать.

– Я не устала, – отвечаю я.

– Ты сидишь в этом кресле весь день, – говорит Пол. Он заходит и хочет включить лампу.

– Не трогай! – кричу я, вложив в этот крик всю свою злость, тоску и неприязнь. – Просто не трогай, понял?

Он замирает с проводом в руке.

– Сидя здесь весь день, не двигаясь и не разговаривая, ты не вернешь Кейт, – говорит он, выпуская выключатель из рук. – Выгоняя меня, ты делаешь только хуже. Мы можем все обсудить. Я рядом, Салли. Я готов тебя выслушать.

– Мне нечего тебе сказать, – отвечаю я.

Его голос действует мне на нервы. Я хочу остаться наедине со своими воспоминаниями о Кейт. Мне нужно во всем разобраться, а он своими постоянными проверками только меня отвлекает и не дает свободно вздохнуть.

– Утром ты об этом пожалеешь, – говорит он. – Если уснешь в этом кресле, к утру все тело затечет.

– А тебе-то какое дело? – огрызаюсь я. – Пожалуйста, иди спать и оставь меня в покое.

Когда он закрывает за собой дверь, кожу у меня покалывает. Нужно еще выпить. Выждав несколько минут, я встаю с кресла и крадусь через гостиную в коридор. Останавливаюсь у шкафа под лестницей. Пола не слышно, наверное, лег спать. Осторожно открыв дверцу шкафа, я запускаю руку внутрь. Бутылки все на том же месте, где я оставила их пару дней назад. Моя заначка. Лучше места для тайника не придумаешь. Пол даже близко к этому шкафу не подходит. Думает, он забит хламом и старой одеждой. Я осторожно закрываю дверцу и проскальзываю обратно на веранду.

Прижимая бутылку к груди, я опускаюсь в кресло. Всего один бокал, говорю я себе, один бокал, чтобы расслабиться. Однако откупоривая бутылку, я знаю, что одним бокалом дело не ограничится.