25
Суббота, 18 апреля 2015 года
Уже темнеет, когда такси останавливается у дома 46 на Смитли Роуд. Поездка от набережной оказалась недолгой, и мы всю дорогу молча сидели на заднем сиденье, промокшие, замерзшие и уставшие, пока водитель гневно ругал мигрантов, стараясь перекричать назойливый треск местного радио.
И вот мы на месте. Назад пути нет.
– Три фунта двадцать пенсов, пожалуйста, ребята, – говорит водитель, пока Пол возится со своим рюкзаком. Он вытаскивает кошелек из переднего кармана. С кошелька капает морская вода.
– Прости, что так, – говорит Пол, вручая водителю размокшую десятифунтовую купюру. – Других нет.
– Ничего страшного, – отвечает водитель. – Мокрая или нет, это все еще нормальная десятка.
Он копошится со своим держателем для денег, и мы ждем в неловкой тишине.
– Слушай, сдачи не надо, – нетерпеливо говорит Пол, наклоняясь, чтобы открыть мне дверь.
– Спасибо, дружище, – говорит водитель, складывая купюру в ровный квадратик.
Мы выходим из машины на промокшую улицу, и, глядя на темные окна, я чувствую приступ паники. У меня такого и в мыслях не было, когда я соглашалась пойти на пикник. Я смотрю на Пола. Он улыбается, но я улавливаю в его глазах тревогу. Неужели до этого правда дойдет? Может, еще не поздно повернуть назад.
– Пойдем, – говорит он, протягивая руку. – Нужно снять с себя эту мокрую одежду.
Наверху в спальне в соседнем доме зажигается свет, и я представляю, как Фида задергивает занавески и ложится рядом со своим деспотичным мужем, и мне вдруг не хочется оставаться одной.
Поэтому я беру руку Пола и позволяю ему завести себя в дом. Позволяю уложить себя на ступеньки, на ковер, на котором до сих пор видны пятна маминой крови, и медленно снять с себя промокшую одежду. Я чувствую тепло его кожи и, подняв голову, чтобы встретить его губы, ощущаю прилив желания. Как же долго я этого не испытывала.
Все совсем по-другому, не как с Крисом; я пытаюсь отогнать воспоминания о том драгоценном моменте, когда я в последний раз этим занималась, и отдаться новому человеку, навалившемуся на меня сверху. Но в его движениях нет страсти, когда он переворачивает меня лицом вниз и снимает с меня трусы, нет нежности, когда он глубоко входит в меня. Вскрикнув от острой боли, я понимаю, что все это зря. Не стоило этого делать. Он навалился на меня всем телом; я пытаюсь сменить позу, но он лишь толкает меня назад. Он не хочет меня видеть, думаю я, вжимаясь лицом в грязный ковер. Если он меня увидит, все рухнет. Так мы оба можем притвориться, что занимаемся любовью с кем-то другим, и это избавит нас от чувства вины. Он представляет Салли, громкоголосую, жизнерадостную девчонку. Рывками кончая, он издает стон, полный то ли удовольствия, то ли боли. Я лежу совершенно неподвижно, когда он отстраняется.
– Что ж. – Он легко целует меня в лоб. – Это было…
– Не надо, – говорю я, поднимаясь на ноги. – Прошу тебя, не надо. Нам не следовало этого делать.
Подобрав разбросанную одежду, я плетусь по ступенькам в ванную.
Я лежу на кровати, дверь в спальню закрыта. Рядом спит Пол. На самом деле я не хотела, чтобы он оставался на ночь, но он сказал, что Салли может что-то заподозрить, если он вернется домой поздно. В итоге я решила, что лучше Пол, чем голоса.
Моя поцарапанная о камни рука зудит. Пол купил в аптеке на набережной антисептическую мазь и пластырь. Пока мы ждали такси, он заклеил пластырем мои раны.
– Готово, – закончив, сказал он. – Так-то лучше.
Именно тогда я поняла, что мы с ним в итоге окажемся в постели.
Я смотрю, как через занавески льется лунный свет, и передо мной, разлетаясь на серебристые осколки, плывет лицо Нидаля. Где-то вдалеке ухает сова, и на городок опускается ночь. Закрыв глаза, я представляю покачивающиеся на воде у Руки Нептуна лодки, ожидающие, пока солнце взойдет и унесет их в бескрайнее море. Чувствуя, как подо мной колышутся волны, я уплываю вместе с ними вдаль, в открытое море, через Ла-Манш, во Францию. Все дальше и дальше, в огромный мир, где незнакомые люди, чьи истории еще не написаны, живут своей обычной жизнью.
Лежа на корме, я вдруг слышу легкое постукивание: спасательный круг бьется о корпус лодки. Тук, тук. Море заполняет все вокруг, и звук усиливается. Повернувшись на бок, я затыкаю уши. Глубокий сон маячит где-то совсем рядом, и я неистово за него цепляюсь. Но лодку сильно качает, и круг колотится о корпус с такой силой, что я окончательно просыпаюсь.
Сев на кровати, я оглядываю лодку, которая превращается в комнату с кроватью, комодом и узким шкафом, темнеющим в тени тяжелых парчовых занавесок.
– Мамочка!
Голос идет с улицы, но мне страшно подойти к окну.
– Мамочка!
Голос настолько пропитан страхом, что я перестаю бояться и осторожно крадусь к окошку. Оперевшись на подоконник, я делаю глубокий вдох и выглядываю наружу.
Он снова там – сидит на маминой клумбе. Маленький мальчик. На этот раз я вижу его очень четко. Ему примерно четыре, он одет в оранжевый свитер и темные свободные штаны. Бледное личико обрамляют космы жидких черных волос. Я наклоняюсь вперед и легонько стучу по стеклу. Он поднимает на меня свои безумные от страха глаза, и внутри у меня все холодеет. У него под глазом синяк.
– Господи. – Я мчусь к кровати. – Что они с ним сделали? Пол, просыпайся! – кричу я, дергая его за плечо. – Быстрее, Пол. Мальчик. Он на улице, и он ранен.
– Что за… – стонет он, натягивая одеяло на подбородок. – Спи давай.
– Там мальчик, Пол! – упорно кричу я. – Про которого я тебе говорила. Он там, в саду. Он ранен. Ну просыпайся же, Пол.
Я стягиваю с него одеяло, и Пол сворачивается в позе эмбриона. Он полностью обнажен, я быстро хватаю полотенце и набрасываю на него.
– Держи, накройся, – говорю я, когда он открывает глаза. – Ты должен это увидеть.
– Который час? – бормочет он, с трудом поднимаясь на ноги и оборачивая полотенце вокруг бедер. – Еще темно, Кейт.
– Какая разница, – с досадой отвечаю я. – Простой подойди и посмотри.
Я хватаю его за руку и тяну к окошку. Луна зашла за огромную черную тучу, и я прислоняюсь к стеклу.
– Вон там, – говорю я, подтягивая Пола ближе. – На клумбе. Видишь?
Он мотает головой.
– Ничего не вижу, – сонным голосом говорит он. – Только развалившийся старый стул.
– Ты смотришь не туда. – Я тычу пальцем в стекло, запотевшее от нашего дыхания. – Он вон там, в самом центре клумбы.
– Вряд ли, Кейт, – говорит он, наклоняясь через меня, чтобы открыть окно. Когда он поднимает задвижку, я слышу звук, похожий на хлопанье крыльев.
– Я же говорил. – Пол высовывает голову на ночной воздух. – Ничегошеньки. Наверное, лиса. Эти городские лисицы такие здоровые. Такую легко можно принять за ребенка.
Оттолкнув его, я высовываю голову в окно. В саду тихо и спокойно, и на клумбе пусто.
– Он был там, – шепотом говорю я, поворачиваясь к дрожащему от холода в одном полотенце Полу. – Клянусь, он сидел вот здесь, на клумбе. Наверное, ты его напугал, когда открывал окно.
– Ложись, – мягко говорит Пол, протягивая руку. – Просто плохой сон. Давай, тебе нужно отдохнуть после всего, что произошло сегодня на пляже.
– Я не хочу отдыхать! – кричу я, захлопывая окно. – Я хочу помочь этому ребенку. Это был не сон, я на самом деле его видела. Я услышала, как он кричал «мамочка», и затем его увидела. Он был там. Я это знаю, и не я одна.
Проскользнув мимо него, я подбираю с пола одежду.
– Кейт, что ты надумала? – спрашивает Пол, когда я натягиваю через голову свитер. – У тебя будут неприятности.
– Нет, не будут, – возражаю я, хватая из-под кровати ботинки. – Вот у кого точно будут неприятности, так это у нее. Какая мать позволит бить своего ребенка? Какая мать разрешит сыну находиться на улице посреди ночи? Позорище.
– Но это же безумие! – Пол бежит за мной по ступенькам.
– Безумие? – кричу я. – Она жестоко обращается со своим ребенком, и если полиция не хочет помогать, мне придется пойти и самой обыскать дом.
Пол заканчивает собирать свою одежду, сваленную в кучу на нижней ступеньке. Меня передергивает, когда я вспоминаю наш безрассудный секс. О чем я думала? Я стою у входной двери и вожусь с замком, пока позади меня Пол пыхтит, натягивая одежду.
– Кейт, ты вот о чем подумай, – говорит он. – Подумай о последствиях. Мы все знаем, что это за мальчик. Кейт, его не существует.
– Существует! – ору я, когда замок наконец поддается. – Еще как существует. И я ему нужна.
Распахнув дверь, я выхожу в ночь.
– Кейт, вернись! – зовет Пол. – Если ворвешься в дом, соседка вызовет полицию, и будет только хуже.
Воздух на улице теплый, и на небе сверкают крохотные звездочки, когда я резко поднимаюсь по дорожке и долблю в дверь.
– Откройте сейчас же! – кричу я. – Слышите меня? Откройте дверь?
Отойдя немного назад, я смотрю на окно спальни. В нем загорается свет, и я возвращаюсь к двери, стуча еще сильнее. Наконец через десять минут криков и стука дверь открывается.
– Что вам от меня нужно? – отводя взгляд, спрашивает Фида. – Сейчас ночь.
Она полностью одета, даже платок на месте. Возможно, она поэтому так долго не открывала дверь. Одевалась. Чтобы выглядеть благопристойно. Или же она что-то прятала?
– Да, я в курсе, что сейчас ночь, – дрожащим от злости голосом отвечаю я. – И ваш сын должен лежать в кроватке, а не сжиматься от холода у меня в саду. А теперь можете мне сказать, что, черт возьми, происходит? Он еще совсем малыш, и он плакал и звал маму.
– Мисс Рафтер, – качает головой она. – Прекратите. Вы меня пугаете.
Она смотрит на меня, и я ахаю. Глаз у нее распух, и переносицу рассекает глубокий порез.
– Боже мой! – восклицаю я, делая шаг ей навстречу. – Что с вами? Это он сделал?
– Ничего серьезного, – отмахивается она. – Просто вчера упала и ударилась лицом.
– Фида, послушайте, – понизив голос, говорю я. Вдруг он сейчас рядом? – Это серьезно. Я знаю, что сделал ваш муж. Он агрессор, я знаю, потому что сама с таким росла. Моя мама в итоге почти всегда выглядела, как вы сейчас, но все равно находила всевозможные оправдания такому поведению. Прошу вас, Фида, пустите меня в дом, чтобы я могла убедиться, что с мальчиком все хорошо.
– Нет никакого мальчика! – кричит она. – А теперь, пожалуйста, оставьте меня в покое.
Она уже закрывает дверь, но я успеваю просунуть руку.
– Фида, я могу вам помочь, – говорю я. – Вам незачем страдать в одиночку. Я могу вытащить вас и вашего сына отсюда.
Она не отрывает он меня глаз. Руки у нее трясутся, и я вижу, что она напугана.
– Просто уйдите, – шепчет она. – Прошу вас, уйдите.
И закрывает дверь.
Я стою на пороге и размышляю, что делать дальше. Мальчик должен быть где-то здесь, думаю я, обходя дом сбоку и дергая калитку. Я берусь за ручку и тяну вверх, когда вдруг слышу за спиной какой-то шорох. Обернувшись, вижу, что ко мне по идет Пол.
– Кейт, – испуганным голосом говорит он. – Хватит. Пойдем.
– Он там! – кричу я. – И я его найду!
– Прошу тебя, остановись, – настаивает Пол. Но уже слишком поздно, и я забегаю в сад.
Дверь сарая открыта, и я захожу внутрь.
– Все хорошо, – говорю я. – Я здесь, и я могу тебе помочь.
Я прохожу глубже. Где он? Наверное, спрятался. И затем я слышу чей-то приглушенный голос. Он звучит словно из-под земли.
Кейт.
– Нидаль? – шепчу я.
– Кейт Рафтер.
Подняв голову, я вижу на пороге совсем юного полицейского.
– Можете объяснить мне, что вы тут делаете?
Он делает шаг мне навстречу, и я вижу Фиду, стоящую снаружи с другим полицейским и Полом.
– Ох, слава богу вы здесь, – говорю я. Видимо, Фида одумалась и вызвала-таки полицию. Я беру его за рукав и тяну в сарай. – Здесь плохо обращаются с ребенком. Его прячут где-то здесь.
– Кейт, хватит, – зовет Пол. – Выходи.
– Мисс Рафтер, нам поступило заявление от арендатора этого дома о незаконном проникновении на частную территорию, – говорит полицейский. – Можете объяснить, что вы делаете в ее сарае?
Сердце у меня падает. Она подала заявление не на мужа, а на меня.
– Неужели не ясно? – кричу я. – Ребенок в смертельной опасности. Я видела его своими глазами. Он все время зовет маму, а сегодня ночью он сидел на моей клумбе.
На лице полицейского появляется самодовольная ухмылка, и, пытаясь ее скрыть, он прикрывает лицо рукой.
– Я рада, что вас это забавляет, – говорю я, в теле бушует ярость. – А мне вот, к сожалению, не смешно. Эта женщина – жертва домашнего насилия. Посмотрите на ее лицо. И ребенок тоже. Я уверена, что видела у него под глазом синяк. Вам нужно обыскать дом. Должно быть, они заперли его внутри.
– Пойдемте, мисс Рафтер. – Полицейский хватает меня за плечо. – Вам не следует быть здесь.
Когда мы подходим к двери, Фида делает шаг мне навстречу.
– Это происходит почти каждый день, – говорит она. – Она все никак не уймется. У меня нет никакого ребенка. Я просто упала. Чем я заслужила такие издевательства?
Я вижу по ее глазам, что она хочет что-то сказать. Боже, почему она просто не скажет им правду?
– Ей нужна помощь, – шепотом говорит она полицейскому, стоящему рядом со мной. – Она не в себе.
Я смотрю на нее, и что-то внутри меня обрывается. Ее непроницаемое лицо – точь-в-точь лицо моей матери, полное отчаяния и бессилия. Нужно заставить ее образумиться.
– Почему ты им не скажешь, безмозглая женщина? – кричу я, хватая ее за платок и тряся за голову. – Просто скажи им, где он!
Вместо ответа на запястьях у меня сжимается холодный, жесткий металл, и мужской голос говорит мне, что можно и что нельзя говорить. Когда меня ведут через сад к выходу, я слышу всхлипывания Фиды и понимаю, что на этот раз зашла слишком далеко.