10
Среда, 15 апреля 2015 года
Прошлой ночью никаких голосов. Я решаю, что это хороший знак, хотя они стали такой неотъемлемой частью меня, что я уже даже привыкла. Но вместе с тем спокойным мой сон не назовешь. Мне снился Алеппо, и это был один из самых реалистичных снов, что я когда-либо видела. Я помню все настолько четко, что даже сейчас, стоя у окна с чашкой кофе в руках и глядя на залитый дождем мамин сад, чувствую, что меня немного трясет. Закрыв глаза, я ощущаю затхлый запах спальни и слышу тихое тук, тук, когда маленький мальчик катает по коридору игрушечную машинку.
В коридоре играет Нидаль. Стоит мне к нему приблизиться, он забрасывает меня вопросами:
– Англия – она какая, Кейт? Какие там люди?
– Даже не знаю. Есть милые, есть угрюмые.
– А угрюмые – это какие?
Я строю гримасу и морщу губы.
– Вот такие. Которые никогда не улыбаются.
– А-a-a, грустные, – нахмурившись, говорит он – А чего они грустят?
– Ну, в Англии люди часто жалуются. В основном на всякую ерунду.
– Например?
– На задерживающиеся поезда и некачественное обслуживание в ресторанах, а, и на погоду – все в Англии жалуются на погоду.
– А в Англии холодно?
– Бывает. Но мы жалуемся не только на холод, но и на жару.
– Англичане какие-то смешные, – говорит он, и его лицо расплывается в улыбке.
– Да, есть такое. Но ты сам однажды все увидишь. Когда приедешь ко мне в гости.
– Может быть, – говорит Нидаль. Он пожимает плечами и отворачивается.
– Что такое, Нидаль? Скажи мне.
Сев на колени рядом с ним, я кладу руку ему на плечо.
Он поворачивается, и я вижу его глаза, полные слез.
– Вот что! – кричит он, показывая на промозглый коридор. – Раньше я ходил в школу. Играл в футбол, ездил с классом на экскурсии. Делал что-то настоящее, интересное. А теперь я сижу здесь вот с этим. – Он хватает игрушечную машинку и швыряет об стену. – Я не хочу жить понарошку, хочу жить по-настоящему! Не хочу сидеть тут взаперти, как в тюрьме.
Я беру его за руку. Она дрожит.
– Нидаль, я знаю, тебе страшно, но это не навсегда.
Он отталкивает мою руку.
– Тетя хочет, чтобы мы поехали в Турцию, – говорит он. – Она знает человека, который помог бы нам уехать, но папа против. Он говорит, надо оставаться здесь и ждать, пока все закончится, потому что он не хочет становиться беженцем.
Халед – гордый, думаю я, всем сердцем желая, чтобы он последовал совету тети и направился в Турцию.
– Мама говорит, надо ехать, – дрожащим голосом продолжает Нидаль. – Говорит, там мы будем в безопасности и я снова смогу играть в футбол.
Глядя на его искрящиеся надеждой глаза, я вспоминаю лагерь для беженцев на турецкой границе, где я была полгода назад. Там царили хаос и антисанитария; лагерь был битком набит отчаявшимися людьми, чьи мертвые глаза говорили мне, что они видели такое, чего я даже представить не могу. Там далеко не так прекрасно, как кажется Нидалю, но они бы нашли там приют и безопасность, а Халед и Зайна могли бы начать все сначала. Но я знаю, что Халед уже все решил.
– Твой отец знает, что для тебя лучше, – говорю я Нидалю, пытаясь его подбодрить.
– Думаешь, так лучше? – кричит он, показывая на промозглый коридор. – Я терпеть не могу это место. Хочу отсюда выбраться.
– Ты выберешься, – ласково говорю я. – И тогда сможешь приехать ко мне в Англию и познакомиться со всеми ворчунами, о которых я тебе рассказывала.
Он поднимает глаза. Лицо его распухло от слез.
– Нет! – кричит он. – Хватит так говорить. Хватит говорить, что они грустят. Они должны быть счастливы. Они живут в Англии.
– Нидаль, милый, – я кладу руку ему на плечо, – не расстраивайся, прошу тебя.
Но он меня не слышит. Он закрыл уши руками и яростно мотает головой.
– Не хочу больше с тобой разговаривать, – говорит он. – Ты говоришь глупости. Уходи. Оставь меня.
Мягко коснувшись его плеча, я поднимаюсь и иду к выходу. Дойдя до конца коридора, я оглядываюсь и вижу, что он все еще трясет головой, и понимаю, как бестактно я себя повела. Зачем я стала рассказывать ему, что англичане грустные? Разве не ясно, что маленькому мальчику в горячей точке невыносимо думать, что кто-то может грустить в такой безопасной стране, как Англия?
Мои воспоминания прерывает стук в дверь; я встаю и ставлю пустую кофейную чашку в раковину. Это, наверное, Пол, приехал отвезти меня к юристу.
Я открываю дверь, и он меня обнимает.
– Выглядишь лучше, чем вчера, – говорит он. – Выспалась?
– Ага, – лгу я. – Хотя чайки очень шумят.
– Один из минусов жизни у моря, – посмеиваясь, говорит он и заходит внутрь. Но что-то не так. Он не отводит взгляда от дороги, и у глаз его залегли морщинки.
– Все в порядке, Пол?
– Да, все нормально, – отвечает он. – Просто немного спешу. У нас на работе не хватает людей, и я пообещал парням, что вернусь максимум часа через два.
– Что же ты раньше не сказал? Доехала бы на такси.
– Вот еще! Даже слушать не хочу, – отвечает он. – Парни – те еще нытики, а я и так постоянно сверхурочно остаюсь.
– Ну, если ты уверен.
– Уверен, – говорит он. – А теперь хватай свое пальто и бегом.
Я достаю пальто из шкафа, по пути опрокинув чемодан.
– Черт!
– Давай помогу. – Пол приседает рядом со мной и начинает собирать с пола всякие мелочи. Он протягивает мне пачку таблеток и прищуривается, когда я торопливо кидаю их в чемодан.
– Неужели все зашло так далеко? – спрашивает он, поднимаясь на ноги. – Это ведь очень вредно. Даже опасно. Ты же можешь умереть от передозировки.
– Я знаю, что делаю, – отвечаю я, пока он открывает дверь. – Я теперь большая девочка. Знаю, что можно, а что нельзя.
– Да, но даже большие девочки могут попасть в беду, – мотая головой, говорит Пол. – Таблетки-то серьезные.
– Честное слово, Пол, со мной все нормально, – говорю я, выходя на улицу. – Тебе не о чем волноваться.
Но, уже собираясь закрывать дверь, я кое-что вспоминаю.
– Я мигом, – говорю я, забегая обратно в дом. – Забыла свою счастливую ручку.
– Счастливую ручку? – кричит он с первой ступеньки. – Вот те на! Теперь я знаю о тебе все.
Зайдя в гостиную, я смотрю на кофейный столик, где в последний раз видела ручку, но ее там нет.
– Странно, – удивляюсь я. – Я уверена, что утром оставила ее тут.
– Да ладно тебе, – говорит Пол, заходя в комнату. – Мы опаздываем. Если хочешь, я одолжу тебе мой счастливый Bic.
Улыбаясь, он сует руку в карман и вытаскивает старую шариковую ручку с обгрызенным колпачком. Я беру ее и кладу в карман. Но идя к двери, я чувствую странную тревогу. Куда она подевалась? Я четко помню, что положила ее рядом с блокнотом, в котором писала.
– Не представляю, что делать, если она не найдется, – говорю я Полу, когда мы выходим на улицу.
– Найдется, – уверяет он меня, запирая дверь. – С ручками всегда так.
Я киваю, но, пока мы идем к машине, меня не покидает беспокойство.
– Вспомни, что ты сегодня делала, – говорит Пол, показывая брелком сигнализации на водительское сиденье. – Мне обычно помогает.
Пока он суетливо поправляет зеркало и проверяет, пристегнут ли ремень, я достаю телефон и смотрю, нет ли сообщений. Пусто. Я начинаю писать, но мне так много хочется сказать, что я не знаю, с чего начать. Пол заводит машину; я удаляю написанное и убираю телефон.
– Что-то важное? – спрашивает Пол, медленно трогаясь.
– Нет, – отвечаю я. – Отвечу позже.
Пол включает радио, и машину заполняет громкий голос ведущего, но все мои мысли только о счастливой ручке. Это плохой знак, говорю я себе. Может быть, это значит, что удача меня покинула.
На предзакатном небе мрачно висит солнце. Сидя на скамейке, я наблюдаю, как слабые солнечные лучи скользят по водной глади, а в гавань возвращаются последние рыбацкие лодки.
Я попросила Пола высадить меня у набережной, когда мы возвращались из юридической конторы, где я целый час пила остывший чай и читала завещание моей матери. После того, как все документы были подписаны, приятная молодая женщина по имени Мария протянула мне конверт – письмо от мамы. Я оторопела. Не ожидала, что мама оставит письмо.
Пол предложил составить компанию, но я знала, что мне будет легче услышать мамины последние слова в одиночестве, и решила отправиться с письмом на Руку Нептуна, каменный мол длиной около полутора километров, куда мы с мамой часто приходили еще до рождения Салли смотреть на входящие в гавань лодки. Мне почему-то показалось, что лучше места не найти.
Я сижу с запечатанным конвертом на коленях, и ледяной ветер хлещет меня по лицу. В метре от меня орут и ругаются рыбаки, вытаскивая на берег тяжелые сети, полные камбалы и серебристого угря, и отгоняя чаек, учуявших запах смерти и свирепо кружащихся у них над головами.
Крики птиц перемежаются с завыванием ветра. Этот резкий утробный звук всегда напоминает мне крики грифов, пикирующих на повозки с трупами умерших от голода 1984 года в Африке, клюющих остатки плоти с истощенных детских тел. Помню, как я лежала на полу в гостиной, и эти ужасающие кадры, которые показывали по телевизору, навсегда отпечатывались у меня в памяти, в то время как за спиной у меня играла в куклы ничего не подозревающая Салли. В какой-то момент она замерла и показала пальцем на экран, где маленький мальчик с тощими ногами и распухшим животом отгонял с лица мух. «Где его мама?» – не унималась она, на что я как ни в чем ни бывало ответила, что его мама скорее всего умерла. «А что с ней случилось?» – спросила Салли. Я ответила, что она умерла от голода; что солнце иссушило землю, долго не было дождя, и весь урожай, который они выращивали, чтобы выжить, засох. «А мамочка тоже голодала? – спросила она. – Когда умер малыш Дэвид. Наш урожай тоже засох?» Услышав в коридоре шаги отца, я заставила ее замолчать и переключила канал на телевикторину, в которой ведущий в блестящем костюме показывал плачущей женщине, что она могла бы выиграть.
Волны подо мной ударяются о камни, как крохотные взрывы. Бум, пауза. Бум, пауза. Этот звук меня убаюкивает. Здесь я чувствую себя в безопасности. Наконец я разрываю конверт и расправляю на коленях лиловый лист бумаги; когда я вижу характерный мамин почерк с завитушками, чувствую, как волны бьются в такт ударам моего сердца.
30 сентября, 1993
Моя милая Кейт,
Я пишу это письмо в нашем любимом месте – на большом старом зеленом кресле, где я качала тебя маленькую на руках и где ты любила сидеть с книжкой в руках, когда стала постарше. У меня до сих пор перед глазами твое задумчивое, неподвижное, как у статуи, лицо. Иногда твое молчание пугало, и мне приходилось тебя окрикивать, чтобы убедиться, что ты все еще здесь, что не уплыла в далекие края.
Смерть твоего отца побудила меня привести дела в порядок и составить завещание, но помимо этого я хотела написать тебе письмо, которое ты прочтешь только после моей смерти.
Его больше нет, Кейт, и сейчас я хочу попросить у тебя прощения. В детстве ты насмотрелась такого, чего ни один ребенок не должен знать. Мы никогда об этом не говорили, и твое молчание меня пугало не меньше его кулаков. Я волновалась, что все произошедшее потрясло тебя настолько сильно, что ты никогда не оправишься.
Кейт, пусть он был чудовищем, но у него была на то причина. Он потерял ребенка, своего любимого Дэвида, и хотя мы сказали вам с сестрой, что произошел несчастный случай, это неправда. Дело в том, что Дэвид умер по моей вине, и я живу с этим всю жизнь.
Ветер теребит края бумаги, и слова плывут у меня перед глазами; я прищуриваюсь, чтобы их разглядеть. Вот она – старая рана, которая так и не затянулась. Объяснения и мольба, вина и горе – все это здесь, в мамином письме; долгие годы раскаяния, записанные бирюзовыми чернилами.
Как ты знаешь, мы были на пляже в Рекалвере. Ты, я и Дэвид. Он увидел лодку. Все кричал и кричал: «Лодка, лодка!» Я тоже ее увидела – рыбацкая лодка далеко в море. «Да, Дэвид, красивая лодка», – сказала я. Через десять минут он о ней забыл. Строил замок из песка. Ты копошилась у моих ног, собирая ракушки. Я в тот день чувствовала себя выжатой как лимон: отношения с твоим отцом совсем накалились. Стояла ужасная жара, и я так устала, что решила присесть в тенечке у скал. Клянусь, я не думала засыпать, но задремала, а когда проснулась, Дэвида нигде не было. Я побежала по пляжу, крича его имя.
Я поднимаюсь, все еще держа в руках письмо. Широкий край мола выступает над водой, и мгновение я смотрю на его молочную поверхность, осмысливая прочитанное. Моя мама заснула? Моя осмотрительная, гиперопекающая мама заснула, когда должна была следить за двумя малышами. В голове не укладывается.
Ты сидела у воды. Пробежав мимо тебя, я зашла в воду, не переставая звать Дэвида. Несколько мгновений спустя я его увидела. Он покачивался на поверхности воды лицом вниз. Я хотела побежать к нему, но ноги меня не слушались. Все словно замедлилось. Я слышала твой крик и мужской голос, но не могла пошевелиться.
Следующее, что я помню, – рыбацкая лодка, а в ней машет руками мужчина. Дэвид у него. Он вытащил его из воды. Ты тоже сидела в лодке. Этот мужчина сделал то, чего я не смогла. Спас моих детей. Но достигнув покрытого галькой берега, он посмотрел на меня и покачал головой. В этот момент мои ноги наконец заработали, и я побежала к лодке, но было уже поздно. Дэвид умер.
Это моя вина, Кейт. Я заснула, когда должна была следить за моими детьми. В тот день я не справилась со своими материнскими обязанностями, и я хочу попросить у тебя прощения за всю боль и страдания, которые тебе пришлось пережить из-за моей халатности.
Я не смогу простить себе этого до самой смерти.
Последнее предложение я читаю словно в тумане.
Аккуратно сложив письмо, кладу его в карман. На солнце наползла рваная туча, сквозь которую просачивается солнечный свет, на время засвечивая имена рыбацких лодок.
Схватившись за голубые перила, я всматриваюсь вдаль. Стоило мне прочесть письмо, как побережье обрело иное значение: из островка счастья и уединения оно превратилось в нечто мрачное, пугающее. Я смотрю вдоль берега на возвышающиеся на утесе рекалверские башни-близнецы, руины римской крепости, и, поеживаясь, вспоминаю, как мама каждое воскресенье тащила меня гулять по тонкой полоске пляжа под руинами. Чуть повзрослев, я думала, что мама приходит сюда, чтобы скрыться от отцовского гнева, но сейчас я осознаю, что все было куда менее радужно.
Свесив ноги, я сижу на краю Руки Нептуна. Чего я ждала от матери? Утешения? Чашку горячего чая, который бы избавил меня от кошмаров?
Прислонившись к краю стены, я достаю письмо из кармана. Подо мной бесцельно качается на волнах старая рыбацкая лодка. Глядя на пустую деревянную оболочку, я думаю о маме и пытаюсь представить ласковую, похожую на воробышка женщину, которая подарила мне жизнь, но не могу. Я ее не нахожу.
Смяв письмо в комок, я разжимаю кулак и смотрю, как ветер подхватывает лист бумаги и поднимает над стеной гавани; он летит все выше и выше, словно чайка, бьющаяся на соленом ветру.
Когда солнце заволакивает тучами, и на рыболовных судах в море зажигаются огни, я вдруг вижу пустынную, сумеречную улицу и стелющиеся по асфальту тени двух солдат с автоматами наготове. Я снова в Алеппо, оцепенело смотрю в бездну. Закрыв глаза руками, я начинаю считать, пытаясь прогнать видение.
Нужно отсюда убираться.
На пути к набережной я на мгновение останавливаюсь, чтобы посмотреть на входящие в гавань рыбацкие лодки. На краю мола курят рыбаки. Вдруг один из них, коренастый мужчина в синем свитере крупной вязки, поднимает голову и смотрит на меня. Он кивает, и я его узнаю.
Это Рэй Моррис. Старый друг отца.
– Рэй, – машу я ему рукой.
Затушив сигарету, он шагает через валуны мне навстречу.
– Неужто дочка Дэнни? – говорит он. – Малышка Кейт. Как поживаешь?
У него блестящая красноватая кожа, а в стеклянных светло-серых глазах отражаются последние лучи послеобеденного солнца. Он снимает шляпу и пожимает мне руку. Ладони у него грубые и покрытые мозолями, словно он провел в соленой воде целую вечность. В последний раз я видела его перед отъездом в университет. Он привез рыбу, и мама пригласила его остаться на ужин. Со смерти отца годом ранее мы ни разу не собирались за обеденным столом: слишком много плохих воспоминаний. Но в тот вечер мама сделала над собой усилие и даже достала лучший фарфор. Это был первый раз за долгие годы, когда мы сидели за столом, как нормальные люди. И мой последний в этом доме.
– Хорошо, – отвечаю я, вдруг чувствуя себя маленькой.
– Что ты тут делаешь? – спрашивает он. – Слышал, ты была на какой-то войне.
– Я здесь всего на несколько дней, – говорю я ему. – По маминым делам.
– Очень сожалею по поводу твоей матери, – говорит он, глядя куда-то вдаль. – Очень. Прекрасная была женщина.
– Да, – шепотом отвечаю я, пытаясь не думать о письме. – Это правда.
– Прости, что не пришел на похороны, – говорит он, снова надевая шляпу. – Я только… В общем, не люблю я церкви и все такое.
– Все нормально, – отвечаю я. – Меня тоже не было.
– Да? – удивляется он.
– Я была в Сирии.
Он кивает.
– Мы все читаем твои статьи, – говорит он, показывая на своих приятелей на пляже. – Та еще работенка.
Он улыбается, и я изо всех сил пытаюсь не заплакать. Что-то в его голосе напоминает мне о маме.
– Иногда приятно от нее немножко отдохнуть, – говорю я. – Пожить нормальной жизнью.
– Как дела у твоей сестры? – спрашивает он. – Салли, так ведь? Она тоже переехала?
– Нет, – отвечаю я. – Просто она сейчас не любит появляться на людях.
– Она ведь раньше работала в банке на главной улице?
– Да, работала, – отвечаю я. – Уволилась пару лет назад. Наверное, захотелось чего-то новенького.
– Ее можно понять, – нахмурившись, говорит Рэй. – Не думаю, что я еще долго тут продержусь. Мне уж скоро стукнет полтинник. За убийство меньше дают. Зато хоть жить есть на что.
– Которая ваша? – спрашиваю я, кивая на перевернутые на камнях лодки.
– Вон та дальняя, у валунов, – говорит он, показывая на небольшое черно-белое суденышко.
Я прищуриваюсь, пытаясь разобрать наклонные буквы, но не могу.
– Как она называется? – спрашиваю я.
– Ахерон, – слегка улыбаясь, говорит он.
– Река скорби! – восклицаю я. – Мрачновато.
– Да, – говорит он. – Зато правдиво. Люди забывают, насколько зловещим может быть море.
Он замолкает, и я наблюдаю, как он смотрит на воду. Крепкий и плотный, он всем своим существом напоминает изваяние, высеченное из скалы много веков назад и оставленное на растерзание соленым ветрам.
– Тяжелая, должно быть, работа, – говорю я.
– Временами, – отвечает он. – Главное, что бы ни случилось, помнить, что этого зверя не приручишь. – Он показывает на море. – Последнее слово всегда за ним.
Я собираюсь ответить, но ветер уносит мои слова. Один из рыбаков зовет Рэя, и тот поднимает руку.
– Иду, Джек! – Он поворачивается ко мне. – Мне пора, – говорит он. – Рад был тебя повидать, милая.
Он треплет меня по плечу и улыбается.
– Я тоже, Рэй, – отвечаю я, вдруг чувствуя себя маленькой девочкой.
– Передавай привет Салли, – говорит он. – Берегите друг дружку. Теперь, когда вашей мамы не стало, вам надо держаться вместе. Нет ничего важнее семьи.
Мгновение он смотрит на меня, а затем кивает и шагает к своим приятелям.
Нет ничего важнее семьи.
Я прохожу мимо группы ребятишек, ловящих крабов на удочку у края мола. Две маленькие девочки начинают спорить из-за запутавшейся лески, но тут вмешивается девочка постарше и начинает ее распутывать. В этот момент я понимаю, что нужно делать. Достав телефон, я торопливо набираю короткое сообщение:
Скоро загляну.
Убрав телефон в карман, я ловлю такси. Я знаю, что будет непросто, но мне нужно с ней поговорить. Рэй прав: кроме нее, у меня больше никого нет.