8
Вторник, 14 апреля 2015 года
На кладбище ни души; пропустив Пола вперед, я замираю у изящных кованых ворот.
– Сюда, – слышу я его голос, стоя на тропинке и прижимая к груди букетик цветов.
– Да, я знаю, – отвечаю я и прохожу в ворота, чувствуя, как внутри все сжимается от ужаса. – Ненавижу это место, – говорю я, догоняя Пола. – С самого детства.
Он улыбается и похлопывает меня по плечу.
– Нам не обязательно оставаться надолго, – приободряет он меня. – Можем уйти, как только пожелаешь.
– Я просто хочу ее увидеть, – отвечаю я, петляя вокруг могильных плит. – Хочу увидеть маму.
Как же много здесь могил. Сложно представить, что в таком маленьком городке достаточно людей, чтобы заполнить настолько огромное пространство, но вот они все раскинулись перед нами – все величайшие люди Херн Бэй начиная с девятнадцатого века и до наших дней.
Я вздрагиваю при виде приземистой, неказистой церкви и вспоминаю тошнотворный запах ладана, от которого мне с детства становилось дурно. Все в этом здании, от склизких чаш со святой водой у входа, куда все суют руки, до винно-красного ковра, змеящегося по проходу до алтаря, на меня давило. Когда священник, наконец, произносил «Идите, месса совершилась», я расталкивала прихожан и, хватаясь за грудь, бежала к двери. В этой церкви я чувствовала себя похороненной заживо. Однако для моей матери это место было спасением и утешением; тихие слова молитвы и перебираемые в такт строгие белые четки смягчали ее горе. Никогда этого не понимала.
Пол замечает, куда направлен мой взгляд.
– Я приводил твою мама сюда, – говорит он. – До того, как она переехала в дом престарелых.
– Она обожала это место, – с усмешкой отвечаю я. – Приводила нас сюда каждую неделю. Только не в воскресенье утром вместе со всеми, а в субботу вечером, когда священник принимает исповедь.
– Да, всегда в субботу вечером, – говорит Пол. – Я ждал ее в машине по несколько часов. Никогда не мог понять, что за страшный грех она совершила, чтобы каждую неделю исповедоваться. Я к тому, что твоя мама была одной из самых кротких и добрых женщин из всех, кого я знал. За что она так себя винила?
Я пожимаю плечами:
– Кто знает, но натерпелась она немало. Может, в разговорах со священником она находила утешение.
– Да, может быть, – кивает Пол.
Мы идем дальше, и нашему взору открываются ряды могильных плит. Среди них много старинных надгробий девятнадцатого века, крошащихся и покрытых лишайником.
– Не знаю, как ты, – хмурится Пол, глядя на старые могилы, – но я бы хотел, чтобы меня кремировали. И никаких проблем.
– Я тоже, – говорю я. – Я уже указала это в своем завещании.
– Надо мне тоже указать, – отвечает Пол. – Чтобы не возникло недоразумений.
Шагая мимо старых могил, я замечаю знакомое имя, и по коже пробегают мурашки.
– Александра Уэйтс, – говорю я, остановившись у заросшего мхом надгробия. – До сих пор здесь.
– О чем ты? – спрашивает Пол. – Что еще за Александра Уэйтс?
– Девочка с крыльями ангела, – говорю я, указывая на изысканную скульптуру на могиле. – В детстве я часто представляла, будто вижу на этом кладбище призраков. Эту могилу я любила больше всего из-за крыльев и из-за того, что девочке было столько же лет, сколько и мне. Я сидела тут и рассказывала ей о своих бедах.
– Звучит немного странно, Кейт, – неловко посмеиваясь, говорит Пол.
– Наверное, это все из-за готических рассказов, которые я читала, – говорю я, пробегая пальцами по грубой поверхности крыльев. – Но мне действительно всегда становилось спокойнее, когда я приходила к Александре. Мне казалось, что она правда слушает.
– Как священник слушал твою маму, – говорит Пол.
– Думаю, да. Я часто здесь пряталась во время службы. Иногда даже курила, пока никто не видел.
– Бунтарка, – говорит Пол.
– Едва ли.
– Сколько тебе тогда было?
– Лет одиннадцать, – отвечаю я. – Я могла часами тут сидеть, представляя, как Александра жила, как она выглядела. Я решила, что у нее были темные волосы, как у меня, и что она мечтала стать писательницей, но поскольку она была всего лишь маленькой девочкой и жила в начале девятнадцатого века, никто не воспринимал ее всерьез. Поэтому она бросилась в море, ведь иначе жизнь не имела смысла. По крайней мере, такую историю я придумала.
– Хорошая история, – говорит Пол. – Хотя скорее всего она умерла от туберкулеза, как и большинство людей в то время.
– Ага, скорее всего, – соглашаюсь я. – Помню, когда я в последний раз сюда пришла, чуть не умерла со страху. Не знаю, что на меня нашло, но я решила вызвать ее дух и твердила без конца: «Александра Уэйтс, Александра Уэйтс». А потом вдруг услышала, как кто-то произнес мое имя. Мое полное имя.
– Серьезно? – нахмурившись, спрашивает Пол. Видно, что такие разговоры ему не по душе.
Я киваю и, глядя на крылья ангела, вспоминаю, как тогда перепугалась, как бежала всю дорогу к церкви, оглядываясь, не преследует ли меня Александра.
– Реально жутковато, – поеживаясь, говорит Пол. – Терпеть не могу такие истории. Мне от них не по себе.
Когда мы оставляем старые могилы позади, он выглядит сбитым с толку, и я улыбаюсь. Не думала, что его так легко напугать.
– Не волнуйся, – говорю я, направляясь в сторону новых могил. – Салли сказала мне много лет спустя, что проследила за мной от церкви и спряталась за деревом. Это она испугала меня до полусмерти.
– На нее похоже, – тихо говорит Пол. – Она до сих пугает нас до полусмерти.
Я киваю, и мы идем дальше; перед глазами проносятся имена и цифры: Хелен Стамп, 56 лет; Джуди Тернер, 78 лет; Морган Хает, 6 месяцев; Иэн Сент Клэр, 30 лет. На некоторых надгробиях размещены фотографии, а те из них, где похоронены дети, украшены воздушными шарами и картинками мультяшных персонажей. Над белым надгробием, зловеще улыбаясь, болтается на ветру шарик с Микки-Маус.
– Ты только посмотри, – замечает Пол, когда мы проходим мимо крохотной могилки. – Шесть месяцев. Не время умирать, а? Совсем не время.
Я мотаю головой, пытаясь не думать о той ужасной ночи, но стоит сделать шаг, и я снова куда-то проваливаюсь. Чтобы не упасть, хватаюсь за плечо Пола; подняв голову, я замечаю куст шелковицы и чувствую, что мама где-то рядом. Она пришла меня поддержать.
– Похороните меня под кустом шелковицы, – шепчу я.
– Что это значит? – спрашивает Пол.
– Так, ничего особенного, – отвечаю я. – Просто воспоминание о маме.
Эти слова она написала на последней странице своего молитвослова. Я никогда не понимала их значения, но запомнила навсегда. Теперь все стало на свои места. Она хотела, чтобы ее похоронили рядом с сыночком.
– Как это место на тебя действует, – говорит Пол. – Будит воспоминания.
– Да, – отвечаю я, проходя мимо надгробных плит, ведущих к шелковице.
Мимо Риты Мазерс, которая «покоится здесь с миром» с 1987 года, и мимо Джима Картера, «маленького ангела, улетевшего на небеса» тридцать лет назад, и вот мы на месте. Простой прямоугольный кусок гранита, скромный и неприметный – последнее пристанище моих родителей и брата.
Я вижу имя отца, и внутри все леденеет. Почему она пожелала покоиться рядом с ним? Но затем я вспоминаю о шелковице. Здесь похоронен Дэвид. Чего еще она могла желать?
– Вот мы и пришли, – говорит Пол, пропуская меня вперед. – Слава богу, каменщики успели все закончить до твоего приезда.
– Ага, – бормочу я, крепко сжимая в руках букетик душистого горошка.
На траве у надгробия лежат засохшие, увядшие цветы, оставшиеся с похорон. Отложив их в сторону, я кладу на землю свежий душистый горошек. Вдыхая запах земли, смешанный с нежным ароматом цветов, я сажусь на колени и читаю надпись на надгробии. Вот и все. Мамина жизнь и смерть в трех коротких строчках.
Джиллиан Луиз Рафтер
14.11.1945–26.03.2015
Навсегда в наших сердцах
Я пропускаю строки, посвященные отцу, и читаю надпись в самом низу надгробия.
Светлой памяти
Дэвида Роберта Рафтера
18.01.1977–23.08.1978
Обрети покой в объятиях Христа, дитя
Закрыв глаза, я пытаюсь представить, как бы выглядел мой брат, когда вырос, чем бы он занимался. Однако, как и Александра Уэйтс, это просто имя, выгравированное на камне. Если бы только я могла его вспомнить. Вдыхая аромат душистого горошка, сажусь на траву и провожу пальцами по буквам его имени.
Только я собираюсь подняться, раздается крик.
– Что это? – спрашиваю я Пола.
Он стоит надо мной; лица не разглядеть из-за солнца.
– Что именно?
– Этот… шум, – отвечаю я, прикладывая палец к губам. – Слушай.
– Ничего не слышу, – говорит Пол. – Если это только не твоя подружка, как там ее? – нервно смеется он.
– Это… – начинаю я. – Забудь. Наверное, чайка.
Но я знаю, что это не чайка. Это старуха. Когда же она оставит меня в покое? Я снова опускаюсь на колени около могилы.
– Салли рассказывала мне немного о вашем брате, – говорит Пол, опускаясь на колени рядом со мной.
– А что рассказывала?
– Совсем чуть-чуть; просто что у нее был братик, который умер еще до ее рождения. Что произошел несчастный случай.
– Да, – говорю я. – Я его не помню. Мне было всего три, когда его не стало. Он был совсем малыш. Однажды мама взяла его с собой на пляж, и он начал тонуть. Она пыталась его спасти, но море штормило, и его унесло. Это все, что я знаю. Мама не любила об этом говорить.
– Твоим родителям, наверное, пришлось очень тяжело.
– Очень. Они так и не оправились. Все наше детство мы с Салли пытались их помирить. Но не вышло.
– Непросто быть родителем, – говорит Пол. – Или, в моем случае, отчимом.
– Да, но это не одно и то же, – возражаю я. – Ты знаешь, что однажды увидишь Ханну снова. Но когда твой ребенок умирает…
Я проглатываю слова. Это место начинает действовать мне на нервы.
– Ты никогда не хотела остепениться, ну, там, завести семью? – спрашивает он.
Я мотаю головой.
– Даже на примете никого нет? – шутливо спрашивает он. – Неужели никто не ждет тебя в твоей роскошной лондонской квартирке?
– Я тебя умоляю, Пол, – говорю я, поднимаясь. – Ты же знаешь, что я – заядлая холостячка. Расскажи мне лучше про похороны. Много народу пришло?
– Немало, – отвечает он.
– Правда? – давлю я.
– Да, – отрезает он. – Я твою маму не подвел, ясно? Проводили ее как надо.
Вздохнув, он смахивает с лица упавшую прядь волос. Он вдруг выглядит опустошенным.
– Прости. Ляпнула, не подумав. Я знаю, как нелегко тебе пришлось в последние пару недель, и я очень благодарна за все, что ты сделал для мамы.
Я кладу руку ему на плечо, и он улыбается.
– Правда было непросто, – говорит он. – Но мы справились. Все позади.
Я смотрю, как он поднимает букет душистого горошка и ставит его в каменную вазу у могилы.
– Пришли все давние знакомые твоей мамы, – говорит он, поправляя цветы в вазе. – Твоя тетя Мэг из Саусенда и несколько приятелей твоего отца из паба.
– А Салли? Она была?
Он опускает руки на камень и закрывает глаза.
– Пол?
– Она… она неважно себя чувствовала, – говорит он. – К тому же…
– Что такое, Пол? Скажи мне.
Он сдается:
– Узнав, что случилось с мамой, она словно с катушек слетела. Заперлась на веранде с ящиком алкоголя и выходит, только когда я на работе, чтобы купить еще. Не моется и почти не ест. Я уже не знаю, что делать, Кейт. Мне страшно. – Он закрывает лицо руками.
Я сажусь на колени рядом с ним и кладу руку ему на плечо.
– Все хорошо, – утешаю я его. – Ты не один. Я постараюсь помочь.
– Правда? – спрашивает он, глядя на меня. – Не шутишь? Я уже все перепробовал: был с ней мягким, строгим, даже пытался записать ее в Клуб анонимных алкоголиков, но все впустую. Ты ей нужна; пусть она тебя и отталкивает, ты ей нужна.
Я поднимаюсь и смотрю на мамино имя на надгробии. Она бы хотела, чтобы я сделала все что в моих силах и помогла Салли.
– Я проследил, чтобы прозвучали все ее любимые псалмы, – тихо говорит Пол, вставая на ноги. – «Восход солнца», «Королева мая» и, когда ее вносили, «Пребудь со мной».
Закрыв глаза, я слушаю рассказ Пола о похоронах и представляю мамин гроб, стоящий у алтаря; крохотное вместилище, парящее в воздухе, словно хрупкая птичка.
Рядом со мной Пол запевает начальные строки «Пребудь со мной». Слушая, как он поет о сумерках, я смотрю на проклятую шелковицу и жалею, что мама столкнулась в жизни с такой жестокостью. Она была хорошим человеком и совсем этого не заслуживала.
Пол затихает и смотрит на меня.
– Салли выбрала текст для траурной речи, – говорит он. – Хоть она и не смогла присутствовать на похоронах, она все же хотела внести свой вклад.
– И что за текст она выбрала?
– Отрывок из Библии, – отвечает он. – Сказала, он звучал у ваших родителей на свадьбе. Как там? «Любовь все покрывает, всего надеется, все переносит». Вот этот.
Внутри у меня все каменеет, и от сочувствия к сестре не остается и следа. Зачем она выбрала эти строчки? Это же чушь и огромная пощечина нашей матери, женщине, перенесшей столько горя из-за этого мужчины.
– Видишь, Салли не все равно, – говорит Пол. – Она не хотела оставаться в стороне.
– Пол, ты отлично знаешь, что Салли терпеть не могла маму.
– Да ладно тебе, – одергивает меня он. – Это уж ты слишком. Да, они не всегда находили общий язык, но они любили друг дружку.
– Поэтому именно ты договаривался с домом престарелых, возил маму в церковь и ездил с ней на пароме по магазинам, – отвечаю я, чувствуя, как в висках пульсирует гнев.
– Я тоже беспокоился за твою маму, – отвечает он. – Она была прекрасная женщина, и я не мог ей отказать. Когда моя мама умерла, твоя приняла меня в семью с распростертыми объятиями. Мне было в радость ей помочь.
– Я знаю, – мягко говорю я. – Ты всегда хорошо к ней относился. Гораздо лучше нас с Салли. Я жалею, что не навещала ее чаще.
Мне вдруг вспоминается Граунд-Зиро, где мы познакомились с Крисом. Эксперты-криминалисты в защитных костюмах вытаскивают тела из неглубоких могил. От этой безумной неестественности происходящего, когда тело достают из могилы вместо того, чтобы опускать, к горлу подкатывает тошнота.
– Пойдем, – говорит Пол, замечая мое состояние. – Отвезу тебя домой.
Взяв за руку, он ведет меня назад, мимо шарика Микки-Маус, Александры Уэйтс и церкви, хранящей мамины тайны, но уже слишком поздно; дойдя до ворот, я отпускаю его руку и сажусь на газон. Слезы, которые я сдерживала последние несколько недель, вырываются наружу; я обхватываю голову руками и оплакиваю маму, которой больше нет.