Забота
Майами встретил Формулу-1 ослепительным блеском, неоновыми вывесками и фальшивой гаванью, которая стала предметом бесконечных шуток в паддоке. Но для тех, кто работал внутри гаражей, Майами был чем-то совсем иным — он был влажным, липким адом. Влажность достигала девяноста процентов, а температура внутри боксов, лишенных естественной вентиляции, переваливала за сорок градусов. Воздух казался густым, как сироп, и его было больно вдыхать.
Лотти чувствовала, как капли пота скатываются по спине под тяжелой тканью огнеупорного комбинезона. Её рука, зашитая всего несколько дней назад в Баку, зудела под свежей повязкой. Антибиотики, которые она принимала, в сочетании с экстремальной жарой и джетлагом, создавали в голове странный туман.
— Бланш, ты в порядке? — голос Макса вырвал её из оцепенения.
Он стоял перед ней, уже готовый к первой практике. В Майами все пилоты выглядели слегка измотанными еще до старта, но Макс казался воплощением холодного упрямства. Он внимательно смотрел на Лотти, которая слишком долго затягивала крепление на его шлеме.
— Просто жарко, Макс. Всем жарко, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Ты бледная, — констатировал он, перехватывая её руку. — И твои пальцы ледяные, несмотря на это пекло. Иди в моторхоум, посиди под кондиционером. Пусть Стив проверит переднюю ось.
— Я сама проверю свою машину, Ферстаппен, — Лотти высвободила руку и решительно защелкнула замок на его шлеме. — Садись в кокпит. Нам нужно проверить настройки на длинных сериях.
Макс недовольно хмурился, но время поджимало. Он залез в болид, а Лотти привычно заняла свое место у левого переднего колеса.
Первая практика превратилась в хаос. Трасса была скользкой, машины постоянно вылетали в зоны безопасности, поднимая облака пыли. Температура асфальта росла с каждой минутой. В боксах Red Bull механики работали на пределе: постоянные смены настроек, проверка износа шин, очистка радиаторов.
Лотти чувствовала, как мир вокруг начинает медленно вращаться. Звуки гайковертов стали глухими, словно она была под водой. Она наклонилась, чтобы поднять манометр, и внезапно поняла, что не видит пола. Колени подогнулись.
— Лотти! — крикнул кто-то из механиков.
Она не успела упасть на бетон. Чьи-то сильные руки подхватили её за мгновение до столкновения с полом.
Макс только что заехал на пит-стоп для плановой смены шин. Он еще не успел заглушить мотор, когда увидел, как его механик оседает на землю. Он выскочил из кокпита с такой скоростью, что механики едва успели отскочить в стороны. Сорвав шлем на ходу, он оказался рядом с Лотти как раз в тот момент, когда старший механик Стив пытался привести её в чувство.
— Назад! Дайте ей дышать! — рявкнул Макс, отталкивая столпившихся людей.
Он опустился на колени прямо в лужу охлаждающей жидкости, не заботясь о своем дорогом комбинезоне. Его лицо было бледным от страха, который он не мог скрыть.
— Лотти, эй, посмотри на меня, — он осторожно приподнял её голову, придерживая за затылок. — Дыши, слышишь? Просто дыши.
Она открыла глаза, фокусируясь на его лице. Синие глаза Макса были совсем рядом — в них читалась такая отчаянная тревога, какой она никогда не видела в телеинтервью.
— Я... я просто... — прошептала она, пытаясь подняться.
— Лежи, черт возьми! — приказал Макс. — Стив, тащи лед и воду. Быстро!
Он не позволил ей встать. Подхватив её под колени и спину, Макс поднял Лотти на руки. Это было зрелище, которое мгновенно попало во все объективы телекамер: лидер чемпионата мира, бросив свой болид посреди пит-лейн, несет своего механика в сторону прохладного моторхоума.
— Макс, поставь меня, камеры... — Лотти слабо попыталась оттолкнуть его.
— Плевать мне на камеры, — отрезал он, почти бегом преодолевая расстояние до зоны отдыха. — Ты чуть не потеряла сознание рядом с раскаленными тормозами. Ты могла обгореть. О чем ты вообще думала? Ты на таблетках, после травмы, в этом аду... Ты совсем себя не жалеешь?
Он занес её в свою личную комнату отдыха, где на полную мощность работал кондиционер. Осторожно опустив её на мягкий диван, Макс тут же сорвал с неё тяжелую верхнюю часть комбинезона, оставив в одной майке, чтобы кожа начала остывать.
— Пей, — он вложил ей в руку бутылку ледяной воды и заставил сделать несколько глотков. Затем взял полотенце, смоченное холодной водой, и начал сам протирать её лицо и шею.
Лотти смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Его движения были резкими, но в то же время невероятно бережными. Он действовал как человек, который боится сломать нечто очень хрупкое и ценное.
— Прости, — наконец выдавила она. — Я подвела команду. Практика еще идет...
Макс замер, держа мокрое полотенце у её виска. Он глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь в руках.
— Ты не подвела команду, Лотти. Ты чуть не подвела меня, — его голос стал тихим и хриплым. — Если с тобой что-то случится... если ты не выйдешь в боксы... я не смогу гонять так, как раньше. Ты понимаешь это?
Она посмотрела на него, и в этой тишине, нарушаемой только гулом кондиционера, слова стали лишними. Это был момент абсолютной уязвимости. Макс Ферстаппен, человек-машина, признавал, что его успех теперь неразрывно связан не с техникой, а с этой рыжеволосой девушкой.
— Теперь слушай меня внимательно, — он сел на край дивана, не выпуская её руку. — До конца сегодняшнего дня ты не выходишь из этой комнаты. Я лично прослежу, чтобы медики поставили тебе капельницу с физраствором. Кристиан в курсе. Стив справится сам.
— Макс, я не могу просто сидеть здесь...
— Можешь. И будешь, — он сжал её пальцы, и на этот раз Лотти не стала вырываться. — Это не просьба, Лотти. Пожалуйста. Ради меня.
Слово «пожалуйста» звучало из его уст так непривычно, что Лотти окончательно сдалась. Она кивнула, чувствуя, как холодная вода и покой начинают возвращать ей ясность мыслей.
Макс посидел с ней еще пять минут, пока не убедился, что её пульс пришел в норму. Прежде чем уйти обратно в боксы, он наклонился и быстро, почти невесомо, коснулся губами её лба — жест, который был одновременно покровительственным и бесконечно нежным.
— Я вернусь после сессии, — сказал он у двери. — Попробуй поспать.
Когда он ушел, Лотти осталась лежать в полумраке комнаты, вдыхая его запах, который остался на подушках и полотенце. Её сердце билось часто-часто, но на этот раз не от жары. Она поняла, что Майами действительно изменил правила игры. Между ними больше не было просто «работы». Между ними возникло нечто, что было жарче любого солнца Флориды и опаснее любого поворота на трассе.
А на трассе в это время Макс Ферстаппен ехал так, словно мстил этому городу за каждый градус жары. Он установил рекорд круга, но даже не улыбнулся, пересекая черту. Его мысли были в маленькой комнате, где спала девушка, ставшая его самым главным «домашним» Гран-при.