«Станешь большой»
Вся эта неделя для Адель слилась в один бесконечный, тягучий больничный коридор. Пока в университете монотонно шли лекции, она сидела в кресле напротив психиатра, заново учась произносить слова, которые долгие годы прятала за цинизмом и сарказмом. Ей кропотливо подбирали курс медикаментозной терапии — ровные ряды таблеток в блистерах, которые должны были приглушить звенящую панику и помочь выстроить новые, здоровые опоры вместо рухнувшей ледяной брони. Адель училась признавать свою уязвимость.
Но Вика обо всем этом не знала.
Для неё понедельник начался с привычного, едва уловимого предвкушения встречи.
*
Вика вздрогнула и открыла глаза, когда за окном еще стояла вязкая, предутренняя синева Петербурга. Сердце колотилось в ребрах, как пойманная птица, а на губах остался странный, приторно-сладкий привкус дешевого вина и тех самых сигарет, которые когда-то курила Алиса.
Это был один из тех снов, которые, подобно незваным гостям, периодически врывались в её сознание даже спустя столько лет, игнорируя все возведенные баррикады и замки.
Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и чувствовала, как по коже медленно сползает липкий холод. В этом сне всё было слишком ярким: свет фонарей в их маленьком городе, смех Алисы, перекрывающий шум толпы, и то удушающее чувство собственной ничтожности, которое Алиса так умело взращивала в ней день за днем. Вика давно вытравила из себя остатки привязанности, она не любила Алису сейчас — в этом не было никаких сомнений. Глухое раздражение и легкая тошнота — вот и всё, что осталось от того пожара, который едва не превратил её жизнь в пепелище.
— Зачем ты снова здесь? — прошептала Вика в пустоту спальни, ощущая, как внутри закипает глухая ярость.
Она не понимала, почему подсознание продолжает крутить эти старые пленки. Зачем память возвращает её в ту квартиру, где каждый вдох был подотчетен, а каждая эмоция — высмеяна? Вика чувствовала себя так, словно её против воли заставили снова надеть старую, тесную одежду, которая впивается в тело и мешает дышать. Она привыкла считать себя сильной, привыкла к своему новому, отточенному до блеска «принципу», но эти сны напоминали ей о той уязвимой, «слишком чувствительной» девочке, которую Алиса методично ломала об колено.
Вика села на кровати, обхватив колени руками. Сон постепенно таял, оставляя после себя лишь неприятный осадок и осознание того, что прошлое — это не то, что можно просто выкинуть в мусорный бак. Оно живет где-то в подкорке, дожидаясь момента, когда ты будешь максимально беззащитна.
Вика поднялась, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Понедельник вступал в свои права. Город просыпался, и вместе с ним в Вике крепла холодная, кристально чистая решимость. Она больше не позволит призракам прошлого диктовать ей условия.
///
Алиса была аномалией. В их сером, застывшем во времени городе она казалась живым пламенем — двадцатилетняя, дерзкая, невероятно харизматичная. Она знала всех, и все, казалось, обожали её. Вике тогда только исполнилось восемнадцать, и она ещё не научилась носить нынешнюю маску ледяного безразличия. Она была открытой, пыталась искренне улыбаться людям и верила, что если отдавать всю себя без остатка, то мир обязательно ответит взаимностью.
Их отношения начались как вспышка, но очень скоро этот огонь начал выжигать Вику изнутри.
Сначала это были тихие, почти незаметные уколы. Каждый раз, когда Вика пыталась поделиться своей радостью или, наоборот, тихой грустью, Алиса смотрела на неё с мягким, едва уловимым снисхождением.
— Господи, Вик, ну нельзя же так. Ты слишком чувствительная, — говорила она, и в её голосе слышалась усталость. — Это просто жизнь, а ты делаешь из мухи слона. Будь проще, не грузи меня своими эмоциями.
Постепенно эти фразы стали для Вики внутренним голосом. Она начала сомневаться в собственном восприятии реальности: может, и правда она слишком остро реагирует? Может, её слёзы — это проявление слабости, а её тревога — лишь глупая прихоть? Эмоции, которые раньше казались естественными, стали восприниматься как нечто неуместное, постыдное, как ошибка в коде. Алиса филигранно подтачивала её уверенность в себе, и Вика сама не заметила, как начала сверять каждое свое чувство с «эталоном», который устанавливала Алиса.
Их жизнь превратилась в болезненный, изматывающий танец двух раненых душ. Вика самозабвенно играла роль «спасительницы». Она вытаскивала Алису из затяжных запоев, выслушивала её бесконечные жалобы на несправедливость мира и «прощала» ей вспышки ярости, списывая всё на «излишнюю тревожность» и тяжелое детство. Алиса же цеплялась за свое право быть вечно беспомощной, вечно страдающей, превращая Вику в свой единственный жизнеобеспечивающий аппарат.
Каждый раз, когда Вика, задыхаясь от этого эмоционального обслуживания, пыталась уйти, Алиса использовала тяжелую артиллерию — угрожала срывами, рыдала, обещала, что не переживет этой потери. И Вика возвращалась. Не к человеку, которого любила, а к той знакомой, предсказуемой боли, которая в своем постоянстве казалась безопаснее, чем пугающая неизвестность одиночества.
Алиса «заботилась» о ней с пугающей методичностью.
— Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности, — шептала она, забирая у Вики телефон, чтобы проверить переписки. — Мир злой, люди лицемерны. Тебе не нужно общаться с этими подругами, они тебе завидуют. У тебя есть я, разве этого мало?
Расписание Вики было выверено до минуты. Любой шаг в сторону карался молчаливым бойкотом или новой порцией обесценивания. Со временем круг общения Вики схлопнулся до одной-единственной точки — Алисы. Мир за пределами их квартиры стал казаться чужим, враждебным и опасным. Она была заперта в золотой клетке, где вместо прутьев были слова о «любви» и «заботе».
В этой удушающей петле они продержались два года. Два года, за которые Вика почти стерлась как личность, превратившись в бледную тень своей мучительницы.
Финал наступил внезапно, в один из тех серых вечеров, когда тишина в квартире стала невыносимо громкой. Вика просто встала и вышла. Без скандала, без лишних слов, с огромной, разрывающей грудную клетку болью, которая, казалось, никогда не утихнет. Она бросала не просто человека — она бросала часть самой себя, ту, что была способна на искренность.
Именно тогда она решила, что больше никогда не позволит чувствам взять верх. Она научилась быть функциональной, холодной и закрытой. Она выстроила свой бункер.
///
Сон с Алисой оставил после себя горькое послевкусие, которое не удавалось смыть даже крепким утренним кофе. Вика смотрела в окно, чувствуя, как внутри ворочается старое, почти забытое беспокойство, но сейчас оно было направлено не на прошлое, а на пустующее место в её настоящем. Алиса была лишь призраком, незваным гостем из тех времён, когда Вика ещё позволяла себе быть «слишком чувствительной», и то, что этот фантом возник именно сейчас, казалось Вике дурным предзнаменованием.
Понедельник, 10:15. Университет.
Вика стояла у окна в коридоре, механически прокручивая ленту новостей в телефоне. Она ждала. Адель всегда появлялась именно в этот перерыв, возникая из толпы студентов в своей неизменной черной толстовке, с вечно недовольным или насмешливым прищуром. Но сегодня коридор был пуст.
Сначала Вика убеждала себя, что Адель просто проспала. Или снова решила прогулять скучную лекцию, спрятавшись где-нибудь на пожарной лестнице с сигаретой. Вика даже прошлась по её излюбленным маршрутам, заглянула в пустую аудиторию на третьем этаже, но нигде не нашла ни следа.
К большой перемене тревога стала осязаемой. Вика знала Адель достаточно хорошо, чтобы понимать: её отсутствие после их последнего, скомканного разговора — это не просто совпадение. Это был побег. Но куда? И от чего?
Вика чувствовала, как внутри всё сжимается от плохого предчувствия.
Она решительно направилась к расписанию, где обычно кучковалась группа Адель. Выцепив взглядом старосту — гиперответственную отличницу с вечной папкой бумаг в руках, — Вика натянула на лицо максимально равнодушное выражение. Ей нельзя было выдать себя. Нельзя было показать, насколько сильно её волнует, где сейчас эта колючая, сложная девочка.
— Слушай, не видела Адель? — спросила Вика, стараясь, чтобы голос звучал повседневно и слегка скучающе. — Мне нужно было передать ей материалы по нашему совместному проекту, а она не отвечает.
Староста поправила очки и сверилась со своими списками в телефоне.
— А, Адель? Нет, её сегодня не будет. И на этой неделе, скорее всего, тоже.
Сердце Вики пропустило удар.
— В смысле? Куда-то уехала?
— На больничном, — пожала плечами староста, уже отворачиваясь к своим одногруппникам. — Мать звонила в деканат утром, сказала, что она сильно заболела. Так что материалы пока можешь ей не носить.
— Понятно. Спасибо, — сухо ответила Вика и поспешно отошла в сторону, пока никто не заметил, как побледнело её лицо.
Заболела. Это короткое слово эхом отдавалось в голове. Вика знала, что Адель не из тех, кто берет справки из-за простуды или температуры. Она приходила на пары с недосыпом, с похмельем, с температурой, назло всем и вся. Если Адель взяла официальный больничный и позволила матери вмешаться... значит, дело было вовсе не в простуде.
Вика прислонилась спиной к холодной стене, прикрыв глаза. Перед её внутренним взором стояло лицо Адель — бледное, с закушенной губой и испуганным взглядом, который она так отчаянно пыталась скрыть за грубостью.
Тревога, до этого лишь царапавшая изнутри, теперь затопила Вику с головой. Ей до одури хотелось сорваться с места, поехать к ней домой, выбить дверь и просто оказаться рядом. Защитить её от тех монстров, с которыми Адель сейчас боролась в одиночку. Но она не могла. У неё не было права вторгаться на чужую территорию после того, как перед ней так демонстративно захлопнули дверь.
Вике оставалось только стоять в шумном университетском коридоре, слушать музыку и отчаянно надеяться, что Адель хватит сил справиться с тем, что её сломало.
*
Во вторник пространство университета начало казаться Вике пугающе пустым. Без колючего взгляда Адель, без её язвительных комментариев и того негласного напряжения, что всегда вибрировало между ними, воздух в аудиториях стал пресным. Вика поймала себя на том, что ищет черную толстовку в толпе студентов на каждом перерыве.
*
В среду беспокойство переросло в тихую панику. Вика написала Адель пару коротких, подчеркнуто нейтральных сообщений, но они так и остались висеть непрочитанными. Цифровое молчание Адель ощущалось как физическая преграда. Вика начала прокручивать в голове самые мрачные сценарии, гадая, что могло случиться за закрытыми дверями квартиры, где Адель жила в полном одиночестве.
*
Учебный день четверга тянулся с той издевательской, мучительной неторопливостью, какая бывает только тогда, когда внутри всё скручивается в тугой, пульсирующий узел тревоги, требующий немедленного физического действия, а внешние обстоятельства приковывают тебя к месту, заставляя изображать нормальность.
Вика сидела на третьем ряду просторной лекционной аудитории, механически, словно заведенная кукла, водя шариковой ручкой по полям раскрытой тетради, пока монотонный, лишенный всяких эмоциональных обертонов голос преподавателя по истории зарубежной литературы вплетался в её сознание лишь обрывками совершенно ничего не значащих, пустых фраз.
Она слушала его вполуха, физически ощущая, как само время вязнет в душном, спертом воздухе аудитории, как крошечные пылинки лениво танцуют в косых лучах бледного питерского солнца, с трудом пробивающегося сквозь высокие окна, и как чудовищно, гротескно бессмысленным кажется всё это академическое действо на фоне того грызущего факта, что Адель сейчас находится где-то там, запертая наедине со своими самыми страшными внутренними демонами.
Обычно Вика мастерски, с ювелирной точностью умела отключать эмоции, годами выстраивая вокруг своего внутреннего мира глухую, непробиваемую бетонную стену, не позволяющую ни чужим проблемам, ни собственным затаенным страхам просочиться внутрь и нарушить с таким трудом обретенное равновесие, но именно сегодня, именно в этот злосчастный понедельник, её выверенная система защиты дала критический, непоправимый сбой. Устав бороться с бесконечно накатывающими, удушливыми волнами паники и какого-то иррационального, животного беспокойства за чужую жизнь, она наконец сдалась, тяжело опустила голову на сложенные крестом руки прямо поверх конспекта и зачем-то, вопреки всем своим правилам выживания, позволила себе по-настоящему думать, позволила запретным, давно заколоченным гвоздями в самых темных, сырых уголках памяти воспоминаниям прорвать искусственную плотину и безжалостно затопить её разум.
Мысли об Адель, о её колючей, агрессивной, почти животной защитной реакции, за которой, как Вика теперь отчетливо понимала, скрывался невероятно хрупкий, надломленный и отчаянно нуждающийся в тепле человек, неизбежно, словно магнитом, вытащили на свет то, от чего сама Вика бежала всю свою сознательную жизнь, стирая подошвы в кровь.
///
Середина декабря. Адель влетает в аудиторию за минуту до звонка. От неё словно исходит электрический треск. Глаза горят лихорадочным, почти стеклянным блеском — слишком широкие зрачки, слишком резкий фокус. Она падает на стул рядом, достает ноутбук, и её пальцы начинают бить по клавишам с пугающей скоростью.
«Я не спала двое суток», — говорит Адель тогда, не глядя на Вику. Её речь быстрая, скомканная, она проглатывает окончания слов, будто мысли летят быстрее, чем язык успевает их озвучивать. — «Я написала огромный кусок текста. Плюс закрыла весь проект по географии, нашла всю статистику по региону, выстроила план на месяц. Я вообще не хочу спать. Спать — это для слабых, Вик. У меня в голове столько идей, они просто взрываются!»
Она смеется — громко, слишком резко для утренней лекции. Вика помнит, как тогда поморщилась и подумала: «Какая сумасшедшая продуктивность».
Сумасшедшая.
Господи, какое точное слово. Вика смотрит в прошлое и видит то, что пропустила тогда: Адель не могла усидеть на месте. Её нога постоянно отбивала нервный ритм, она перебирала ручки, ломала карандаши. Это была не энергия здорового человека, увлеченного делом. Это был пожар, который сжигал её изнутри. Она летела на скорости, на которой невозможно не разбиться.
А потом пленка памяти перематывается на несколько дней вперед. Тот самый момент излома, который Вика приняла за обычную подростковую агрессию.
Они стоят возле расписания. Адель смотрит в стену. Куда-то исчезла вся её лихорадочная грация, плечи опущены, руки глубоко в карманах черной толстовки. Вика что-то спрашивает, какую-то мелочь про расписание. И Адель поворачивается.
Её лицо серое, осунувшееся за одну ночь.
«Отвали от меня. Просто не трогай», — цедит она сквозь зубы. В голосе столько яда и неприкрытой злобы, что Вика тогда физически отшатнулась, чувствуя, как внутри поднимается холодная обида. «Стерва», — решила Вика и выстроила между ними еще одну стену.
Но сейчас, прокручивая этот момент в голове, Вика видит не злость. Она видит панику. Губы Адель едва заметно дрожали, а в глазах плескался чистый, первобытный ужас человека, который чувствует, как под ногами проваливается пол. Она кусалась, потому что летела в свою персональную бездну и не знала, как это остановить.
И следующая ситуация. Самая страшная, если смотреть на неё с сегодняшним осознанием.
Вика проходила мимо аудитории Адель, они уже не общались. Она остановилась в проеме незаметно наблюдая. Та сидит на задней парте. Она не достала ни тетрадь, ни ручку. Капюшон натянут так низко, что видно только линию подбородка. Преподаватель что-то спрашивает у неё, но она даже не моргает. Она смотрит в пустоту перед собой абсолютно мертвым, немигающим взглядом. В ней нет ни агрессии, ни высокомерия. В ней вообще ничего нет. Выжженная земля.
Вика помнит, как тогда злилась: «Ей плевать на всех, она считает себя лучше других».
Она не была лучше других. Она просто физически не могла поднять руку. Её мозг, истощенный недавним маниакальным взрывом, просто отключил все системы жизнеобеспечения, чтобы выжить. Она сидела там, на задней парте, замурованная в собственном теле, и не могла даже позвать на помощь.
///
Вика вздрогнула, когда прозвенел звонок. Воспоминания отступили, но решимость в глазах стала только острее.
Вика не знала о том, что Адель сейчас находится под наблюдением психиатра и проходит сложный курс терапии. Она не знала о прошлом Адель, о той попытке суицида в одиннадцатом классе, вызванной первой любовью, и о тех мучительных беседах с Марком Абрамовичем, которые сформировали нынешнюю холодность девушки. Для Вики Адель оставалась загадкой, колючим подростком, который просто решил закрыться от мира. Но собственное прошлое с Алисой, вновь всплывшее в утреннем сне, заставляло Вику чувствовать — за этой болезнью и внезапным исчезновением кроется нечто гораздо более тёмное, чем обычная простуда.
Она знала адрес. Это знание жгло её изнутри, пульсировало под кожей, словно неразорвавшийся снаряд. Те несколько дней, что она провела в квартире Адель, ночуя на её диване, вдыхая запах её книг и какого-то специфического, только этой квартире присущего аромата кофе и старой бумаги, теперь казались Вике самым драгоценным и одновременно самым опасным воспоминанием. Она помнила, как солнце утром заливало спальню, высвечивая узоры на паркете, помнила ощущение простора — квартира будто дышала свободой, и как мягко падает свет от настольной лампы на её сосредоточенное, лишенное маски лицо, когда та думала, что за ней никто не наблюдает.
Вика брела по городу часами, позволяя вечернему холоду выветривать из головы остатки той удушливой паники, что накрыла её на лекции. Она видела, как зажигаются окна в домах, как люди спешат к своим уютным очагам, к нормальным жизням, в которых нет места психиатрам и кровавым теням из прошлого. К десяти вечера она оказалась у того самого дома. Двор встретил её шумом Невского проспекта, отблесками солнца на мокром асфальте после недавнего дождя и величественным видом фасадов, будто склонившихся в почтительном поклоне.
Вика замерла под гулкой аркой, отделяющей двор-колодец от улицы. Она не стала заходить в подъезд сразу. Просто стояла во дворе, задрав голову и глядя на знакомое окно на четвертом этаже. Там горел свет — тусклый, желтоватый, почти болезненный. Ей казалось, что она физически чувствует тишину, царящую за этим стеклом. Ветер с Невы хлестнул по лицу ледяной крошкой, и этот физический холод внезапно отрезвил её. Логика, диктующая «оставить в покое» и «дать пространство», дала трещину.
«Травмированные звери кусаются», — напомнила она себе.
«Значит, пусть кусает», — ответило что-то упрямое и бесконечно уставшее бояться.
Вика стояла перед дверью на четвертом этаже, и гулкая тишина подъезда казалась ей почти осязаемой, давящей на барабанные перепонки. Она знала, что Адель живет здесь одна — в этой пустой, вымороженной свободе, которую та так яростно защищала от матери, от навязчивого прошлого и от всего мира. Мать была лишь коротким, сухим голосом в телефонной трубке раз в месяц, и то, что староста упомянула звонок от родителей в деканат, теперь казалось Вике еще более тревожным сигналом: если Адель сама попросила мать прикрыть её прогулы, значит, она действительно достигла своего личного дна.
Вика трижды коротко постучала. Звук ударов костяшек о железную дверь рассыпался по лестничной клетке, не встречая никакого отклика. Секунды растягивались в минуты. Послышался шорох — медленный, шаркающий, словно кто-то с трудом преодолевал расстояние от кровати до прихожей. Щелкнул замок. Дверь открылась не сразу, а как-то нехотя, являя Вике Адель, которая выглядела так, будто её пропустили через центрифугу из кошмаров и химических препаратов.
Адель стояла в полумраке коридора, прислонившись плечом к косяку, и её взгляд был мутным, расфокусированным, лишенным той привычной колючей искры, которая обычно держала людей на расстоянии. Она была в огромной футболке, босая, и от неё пахло не привычными сигаретами, а чем-то аптечно-горьким, стерильным и безнадежным.
— Вика? — голос Адель был сухим, надтреснутым, словно она не разговаривала несколько дней. — Что ты здесь делаешь? Сейчас... — она попыталась сфокусировать взгляд на часах в прихожей. — Сейчас слишком поздно для визитов вежливости.
— Я пришла, потому что ты не пришла сама, — Вика, не дожидаясь приглашения, мягко, но уверенно шагнула внутрь, закрывая за собой дверь и отрезая их обеих от холодного мира подъезда. — И не надо мне врать про простуду. Я видела достаточно «болеющих» людей, чтобы понять.
Адель не стала спорить. У неё просто не было на это сил. Она пошла обратно в комнату, пошатываясь и задевая плечом стены, и рухнула на разобранную постель, которая казалась единственным островком стабильности в её пустой квартире. Вика прошла следом, оглядывая пространство: на кухонном столе виднелись ровные ряды блистеров с таблетками, которые Адель, собрав всю свою волю в кулак, начала принимать после визита к психиатру. Она пошла туда сама — это было её решение, её попытка «починить» себя, но сейчас, глядя на её бледное, почти прозрачное лицо, Вика понимала, какой ценой дается эта починка.
— Тебе плохо от них? — Вика кивнула на таблетки, присаживаясь на край кровати. Она вспомнила Алису, которая когда-то заставляла её пить успокоительные, чтобы Вика была «удобной» и «не такой чувствительной». Но Адель пила их, чтобы выжить. Разница была колоссальной, и эта разница жгла Вике сердце.
— У меня в голове вата, — прошептала Адель, закрывая глаза. — Марк сказал, что первые недели будет тяжело. Что мозг должен привыкнуть к тому, что его больше не разрывает на куски. Но я чувствую себя... маленькой. Слабой. Как будто из меня вынули весь хребет, который я строила годами.
Вика смотрела на неё, Адель сейчас была маленькой, раздавленной побочными эффектами и собственной честностью перед самой собой, но при этом невероятно сильной в своем решении пойти против собственных демонов в одиночку.
— Ты не слабая, Адель, — Вика протянула руку и осторожно, едва касаясь, убрала спутанную прядь волос с лица девушки. — Слабые люди просто продолжают разрушать себя и окружающих. Сильные — идут к врачу и соглашаются на этот ад, чтобы просто иметь шанс на нормальное завтра.
///
Свет в кабинете Марка Абрамовича всегда был мягким, рассеянным, но в тот день он казался Адель слепящим хирургическим прожектором. Она сидела в глубоком кожаном кресле, которое обычно казалось ей удобным, а сейчас ощущалось как западня. Напротив, за массивным столом, её психиатр листал историю болезни — результат нескольких месяцев обследований, тестов и её собственных путаных рассказов о периодах, когда она могла не спать сутками, и о неделях, когда не могла поднять руку, чтобы просто выключить будильник.
Мама сидела рядом, нервно терзая ремешок сумки, и её присутствие давило на Адель сильнее, чем физическая слабость.
— Попытка суицида в данном контексте — это не просто следствие депрессии, — заговорил он, наконец подняв глаза. — Это кульминация аффективного цикла. Учитывая чередование состояний, о которых вы рассказали, я ставлю диагноз: биполярное аффективное расстройство.
Это прозвучало не как медицинский термин, а как приговор, зачитанный в зале суда. Адель почувствовала, как внутри всё заледенело. Она знала, что с ней что-то не так, но надеялась на что угодно: депрессию, выгорание, временный сбой. Но «биполярка» звучала как пожизненное клеймо.
Мама Адель вздрогнула, издав тихий, прерывистый вдох.
— Что это значит? — спросила она севшим голосом. — Она... она поправится?
— Это значит, что Адель не «просто грустная» и не «просто капризная», — мягко, но твердо ответил психиатр, глядя прямо на мать. — Это хроническое заболевание. Биохимия мозга работает неверно, заставляя её летать на недосягаемой высоте, а затем падать в бездну, где единственным выходом кажется смерть.
— То есть я теперь... официально сумасшедшая? — её голос прозвучал на удивление ровно, хотя в ушах зашумело.
— Нет, ты человек с особенностью биохимии мозга, — спокойно ответил врач. — Это не приговор и не характеристика твоей личности. Это диагноз, который объясняет твое состояние. И это значит, что теперь мы знаем, как с этим работать.
Но Адель его почти не слышала. Перед глазами пронеслись её последние «вспышки»: то самое пугающее чувство всемогущества, когда она за ночь писала по тридцать страниц текста, и те черные ямы, в которые она проваливалась после, не имея сил даже умыться. Она думала, что это просто часть её творческой натуры, её характера. Оказалось — сбой в системе.
— Нам нужно будет подобрать схему препаратов. Литий, нейролептики. Это поможет выровнять фон, о котором мы говорили, — продолжал Марк Абрамович.
— И как долго мне их пить? — Адель наконец подняла на него взгляд.
— Скорее всего, пожизненно.
Именно в тот день Адель решила, что выстроит вокруг себя стену. Она видела страх в глазах матери и поняла, что больше не хочет быть объектом чьей-то жалости или надзора. Позже, когда она переехала в свою безупречную пустую квартиру и начала жить самостоятельно, она продолжила ходить к Марку Абрамовичу уже одна, скрывая от матери каждое новое назначение и каждый откат.
Для Адель «биполярное расстройство» стало тайным именем её демона, которого она пыталась приручить в одиночестве, пока в одну из февральских ночей в её дверь не постучала Вика. Она не знала, что Вика тоже несет в себе осколки прошлого и сны об Алисе, которые делают её единственным человеком, способным не испугаться этого диагноза.
///
Адель открыла глаза, и в них на мгновение промелькнула та самая беззащитность.
— Почему ты пришла? — снова спросила Адель, и на этот раз в голосе была не злость, а тихая, детская мольба о правде. — Я же оттолкнула тебя. Я сделала всё, чтобы ты ушла.
— Ты четыре дня не на связи. В универе тебя нет, — Вика разгладила складку на покрывале. — Зашла проверить, жива ли.
— Телефон в гостиной, — сказала Адель после долгой паузы. — Я не могу на него смотреть. От звуков уведомлений начинает подташнивать. Кажется, что все от меня чего-то хотят, а мне нечего дать.
Вика потянулась и аккуратно коснулась руки Адель. Кожа была прохладной.
— Мама знает?
— Нет. Сказала ей, что грипп, чтобы не лезла. Не хочу, чтобы она меня такой видела.
— Какой «такой»?
— Никакой. Овощем. Вик, я даже кота покормить забыла сегодня, если бы он не начал орать, я бы и не вспомнила. Собака вон гулять хочет, а я встать не могу. Ноги как чужие.
Вика молча поднялась, подошла к шкафу, достала поводок.
— Я сейчас с ней выйду. Потом чай сделаю. Поешь хоть что-нибудь?
— Не знаю. Наверное.
Вика вышла в прихожую, взяла поводок. Собака радостно завиляла хвостом, предчувствуя прогулку. Адель в комнате закрыла глаза, впервые за три дня чувствуя, что тишина в её красивой квартире перестала быть враждебной. Когда Вика вернулась, она застала Адель в той же позе, но дыхание её стало более ровным.
Вика поставила чайник. Тихий гул закипающей воды наполнил кухню. Она выложила на тарелку пару галет, нашла в шкафу зеленый чай. Всё это она делала спокойно, без лишней суеты. Ей не нужно было спасать Адель или устраивать истерики. Ей просто нужно было быть рядом, пока химия в крови Адель делает свою сложную работу.
Вика поставила чашки на прикроватную тумбочку и села рядом на край матраса. В комнате было темно, только тусклый свет из коридора падал на светлый паркет, а за панорамным окном тихо шумел ночной Петербург.
Адель сделала маленький глоток горячего чая и снова поставила кружку на тумбочку. Она смотрела на свои руки, которые мелко дрожали, а потом тихо выдохнула.
— Мне сегодня приснилось, что я снова там, — сказала Адель, не поднимая глаз. — В той квартире, где мы жили с мамой до её отъезда. Там всегда пахло старыми книгами и пылью. Я сижу на полу, а она собирает чемодан. И я даже не плачу. Просто смотрю.
Вика молча слушала, не перебивая и не пытаясь дать совет. Она знала, что сейчас слова не нужны.
— Странно, да? — Адель слабо улыбнулась, глядя в окно. — Вроде бы я сама решила, что больше не хочу от неё зависеть. Сама сняла эту квартиру, сама пошла к врачу. А всё равно внутри остаётся эта дыра. Как будто я всё ещё та маленькая девочка, которая сидит в прихожей и ждёт, что за ней кто-нибудь вернется.
— Это нормально, — просто ответила Вика. — Прошлое не исчезает по щелчку пальцев. Особенно когда оно так сильно въелось в привычки.
Адель придвинулась ближе к изголовью и обняла колени руками. Кот, который до этого дремал на подоконнике, тихо спрыгнул на пол и подошел к кровати, прыгнув к ним. Адель рассеянно погладила его за ухом, глядя на Вику.
— Ты думаешь, это пройдёт? Эти таблетки, терапия?
— Пройдёт, — кивнула Вика. — Может, не сразу. Может, будет штормить. Но ты уже сделала первый шаг. Ты признала, что тебе нужна помощь. Это требует гораздо больше сил, чем просто терпеть.
Они обе замолчали. Напряжение, которое висело в воздухе в начале вечера, постепенно растворялось. За окном проезжали редкие ночные машины, их фары скользили по белоснежным стенам, рисуя причудливые тени.
Вика допила свой чай и поставила кружку рядом с кружкой Адель.
— Ложись, — сказала Вика. — Завтра мы никуда не спешим. Я побуду здесь, пока тебе не станет лучше.
Адель послушно легла на подушку, укрывшись пледом. Она закрыла глаза и через пару минут её дыхание стало ровным и глубоким. Вика осталась сидеть на кровати, прислонившись спиной к стене и глядя на спящего на лежанке пса. В этой тишине больше не было холода или одиночества.
В эту ночь ей не нужно было быть «сильной как в UFC». Ей можно было просто быть. И пока за окном Петербург погружался в предрассветный туман, Вика поняла, что её «безэмоциональность» была лишь подготовкой к этому моменту — чтобы стать той самой тихой и надежной опорой для кого-то, кто наконец-то решился стать большим.