seis
Сегодня 20 августа, а значит послезавтра, в субботу, у меня первый контрольный старт. Он не решает, кто пройдёт на штат, но многие тренера опираются на результаты именно этих соревнований, а значит я должна выиграть.
С самого утра мне было не особо хорошо: болела голова, тело немного ломило и в горле саднило, но я молчала, потому что болеть нельзя, иначе всё пойдёт насмарку.
Пришлось пользоваться консилером, чтобы скрыть маленькие болячки и синяки под глазами, появившиеся в результате недуга.
И ладно мое физическое состояние, но переступив порог школы, внутри меня зарождалась тревога, словно что-то должно случиться именно сегодня.
– Доброе утро, Гриффин, Блейк, - по очереди обнимаю парней, замечаю их взволнованный взгляд: - я так плохо выгляжу? - кивок парней, - я не выспалась.
Я буду врать до последнего, если надо - я упаду в обморок, но всё это случится только после того, как я финиширую первой.
Оливия со своим тренером уехали на три дня в свой район - Бруклин, так как их команде нужно было порешать какие-то вопросы касательно заявок на старты, поэтому до сегодняшнего вечера я ночевала в одиночестве.
– Сэм, ты видела интервью мэра? - я поперхнулась воздухом, отрицательно качнув головой, - у него спросили про дочь, а он ответил, что ты в школе, которую он спонсирует и платит за твое обучение, накидывая сверху процентов.
Мне стало труднее дышать от возмущения. Они пользуются моими собственными достижениями для своего статуса?
За эти три недели они с матерью пытались звонить мне буквально пару раз, пока я их не заблокировала.
Я даже не удивлена, что за мной никого не прислали: он выше в глазах народа, и обо мне "заботиться" не надо, хотя их воспитание и заботой назвать сложно.
– Господи, что за бред? - это самый плохой день за последнее время.
Поговорив ещё пару минут с парнями, мы разошлись каждый на свою пару, у меня был испанский, а значит, из всех моих знакомых там будет только музыкантишка.
С Джейденом наши отношения кипели и бурлели: он не пропускал повода задеть меня, а я всегда отвечала ему колкостями касательно его сестрёнки.
Не подумайте, что я ненавидела Алексу за конкурентоспособность, нет. Всё было как раз наоборот: мы могли смело назвать друг друга приятельницами вне дорожки, а на ней мы всё же оставались соперницами.
Мы всегда поздравляли друг друга с победами или призами, особенно если побеждали в разных видах, старались поддерживать друг друга и подбадривать в случае проигрыша.
А когда у нас выпадали тренировки на одном стадионе - в перерывах мы болтали о жизни, как просто знакомые.
Но Лекса сделала свой выбор, а я просто пользуюсь ситуацией, чтобы позлить бесящего меня человека, и не вижу в этом ничего зазорного.
Кажется, что у Хосслера ещё и проблемы с памятью: Алекса всегда говорила, что её семья ходит на большинство соревнований, а значит черноволосый сто процентов видел меня и не раз. Ну что поделать, склероз дело поганое.
Звенит звонок, как раз когда я сажусь на своё излюбленное место за первой партой у окна, а рядом со мной, за такой же одиночной партой, сидит Хосслер. Мы сидим рядом, потому что с такого ракурса довольно удобно проводить словесные баттлы, которыми и наполнены наши уроки испанского.
Как я узнала, Хосслер всегда был лучшим в этом предмете и у него стабильно была оценка А, но тут пришла я, наполовину мексиканка, которая получает не просто А, а часто и А+. Конечно же, это задело самолюбие певца.
– listo para perder de nuevo? (Готов снова проиграть?) - интересуюсь я, даже не смотря в сторону Джейдена, но ответить он не успевает: в кабинет заходит директор, а следом я подрываюсь: за ним идёт отец.
Все в кабинете стоят в шоке, потому как не каждый день увидишь мэра в кабинете испанского.
Улыбка с моего лица сползает, не успев там появиться.
– Мисс Тёрнер, к вам пришли, позвольте выйти вместе с нами? - вижу бугаев в коридоре.
Как ненормальная вторю одно и то же слово: «нет».
Никто не понимает, что происходит.
– Саманта, неужели вы не рады приезду отца? - с милой улыбкой спрашивает Коллинз. Все ясно, папочка ввалил хорошую сумму денег, якобы на спонсорство.
– В учебное время родители не имеют никакого права посещать частное учебное заведение типа пансион, - со стороны, наверное, я выгляжу как сумасшедшая, потому как буквально наизусть с испуганным лицом рассказываю устав школы.
– Саманта, - грозно говорит отец, - пойдём выйдем.
Мои латинские корни чуть перекрывают страх, не смену ему приходит гнев.
– Я никуда не пойду! Ты не имеешь права здесь находиться, я всё, что думаю, высказала тебе ещё в тот день! - постепенно повышаю тон, мой голос срывается из-за больного горла.
Даже Джейден обеспокоенно смотрит на всю эту ситуацию, замечаю краем глаза.
– Ты, сейчас мы выходим из кабинета и ты идёшь собирать свои паршивые манатки, а затем мы уезжаем отсюда, - чувствую первые слёзы. Да, мне страшно, чёрт возьми, но гордость не позволяет показать ему этого.
– Не смей называть то, что я купила на свои собственные деньги, манатками. Я не вернусь в этот дом ни-ког-да, - по слогам сквозь зубы и слёзы цежу я.
Лицо отца багровеет: конечно, его унизили при, цитата: «отродьях, приносящих только убытки».
– Я твой отец, и пока ты несовершеннолетняя, ты моя собственность, выметайся из кабинета, живо! - орет папочка, я подскакиваю на месте.
– ¿Necesitas ayuda? (Тебе помочь?)- шёпотом с испугом спрашивает кто-то сбоку. Повернувшись, я понимаю, что это Джейден.
Думаю пару секунд, прежде чем сказать:
– Sí, saca un cuaderno azul de mi bolso (Да, достань синюю тетрадь из сумки), - пока парень делает то, что я попросила, директор и учитель стоят, не понимая, чью сторону принять.
– Хватит проклинать меня на этом чёртовом языке! - кричит papá, не знающий испанского, что только злит меня.
– Не смей трогать единственное хорошее, что мать привила мне с детства! - охрипшим тоном бросаю я.
– Да как ты смеешь? - он начинает задыхаться от недовольства.
Джейден достал тетрадь, как раз в момент, когда отец приманил рукой телохранителей, чтобы те меня «унесли». Я им не мешок картошки.
Выхватываю из тетради лист, лежащий под обложкой, а затем со всей желчью произношу:
– Ты сам подписал документ о моей полной эмансипации, больше я не нахожусь под твоей опекой, а следовательно, делаю то, что хочу, учусь там, где хочу, и единственная власть, которую ты надо мной имеешь: власть как и над любым другим гражданином Нью-Йорка. Ты не посмеешь порвать документ на глазах у пятнадцати свидетелей, - слёзы текут по моим щекам.
Плачу от боли о предательстве родителей, но также и от облегчения о том, что мне удалось осуществить свой план.
– Тебя заберут в интернат для сирот, - он усмехается, хоть и шокирован. Я провернула это дело, подсунув отцу какую-то "школьную записку", а на деле он, сам того не осознавая, подписал документ о моей независимости.
Достаю второй лист, говорю:
– Согласно постановлению министерства спорта США, лица, достигшие 16 лет и являющиеся приносящими государству какую-либо общественную/социальную/политическую пользу, освобождаются от любого вида опеки в случае потери родителей или отказа от них, - с хлопком кладу документы на стол, разворачиваюсь, и тут происходит то, чего я явно не ожидала.
Отец даёт мне пощёчину, я покачиваюсь и падаю, но в последний момент меня успевает словить встревоженный музыкантишка.
– Вы больше не имеете права приближаться к ней и тем более касаться её, - зло сказал парень, он так не реагировал даже на мои подколы про Алексу, и я, честно говоря, в шоке.
Отхожу от Хосслера, собираю сумку и, вся в слезах, ухожу из класса.
Меня хотят остановить это великаны, но они не могут, потому что больше я не во власти отца.
Иду туда, где смогу подучить эмоциональную разрядку: на дорожку. Мне плевать на боль, потому что только бег может мне помочь избавиться от мыслей, так назойливо крутящихся в голове.