Счастливая, 32 #Wattys2017

«Не стали праведными, постарайся быть правильным,

Чтоб тебя не въебали, как репрессии Сталина.

На районах спальных сознание зависает,

Небеса не плачут, небеса охуевают».

Slim. Падают звезды

Репрессии начались уже в воскресенье, хотя у Канцлера был выходной. Очевидно, она давала распоряжения по телефону, а озверелые после вчерашнего воспы с энтузиазмом воплощали их в жизнь.

Во-первых, отменили концерт для родителей, запланированный на сегодня, а также все посещения, хотя воскресенье – традиционно родительский день. Единственные люди извне, которых пропускал вахтер, были смотрящие, хотя людьми это приблатненное быдло назвать трудно.

Во-вторых, пацанам из старшей и младшей группы прописали принудительную трудотерапию, что означало для младших - мытье туалетов, а для старших – уборку снега на территории. Младшая группа страдала из-за Тли, которого воспы пока не вычислили, но очень надеялись, что общение с вонючими толчками развяжет малькам языки. Нам же ясно дали понять, что сказать спасибо за физкультуру на свежем воздухе надо Розочке и Андерсену. Андерсена, правда, поблагодарить было трудновато – он снова сидел в карцере. Это, кажется, уже становилось традицией.

Карцер за прикол со стенгазетой! Денис конкретно достал Клизму, раз она так вызверилась. Даже с учетом того, что парень ущемил трепетные патриотические чувства в канун национального праздника, холодный подвал и водный паек попахивали беспределом. По Дурдому, однако, гулял упорный слух, что Клизма вмазала Андерсену прямо на глазах у какой-то пипетки из студентов. Пипетка начала качать права, завучиха очканула и упрятала интуриста с глаз подальше – туда, где он мог бы в тишине и покое лишний раз спросить свою память: а было или не было? И если бы она, память то бишь, оказалась настолько упрямой дурой, что продолжала бы твердить «было», то диета и вонючее ведро вместо унитаза смогли бы ее переубедить.

Ну а пока нам приходилось справляться без Андерсена, возможно, наблюдающего за нашим танцем с лопатами. Король рассказывал, что, чтобы согреться, в Замке можно приседать или прыгать на месте – больше ни на что места не хватит. Так вот, если резво прыгать, то на вышей точке траектории можно увидеть кусочек двора в щель между досками. Быть может, Андерсен как раз сейчас прыгает.

Погода издевалась над нами вместе с воспами. Снегопад зарядил с самого утра: только закончишь разгребать одну дорожку, и можно начинать все сначала – уже по щиколотку намело. Хотя разгребали, в основном, Артур с Розочкой. Я, по словам Короля, за черенок держался, чтоб ветром не сдуло. Титаны же вообще саботировали работу: раскидывали наметанный аккуратными кучами снег, бросали его обратно на расчищенные участки. В общем, развлекались, как могли. По их наглым, довольным рожам легко читалось, кто устроил номер с музыкой. Урыга из средней, который вечно с ними зависал, мог компьютер на коленке собрать, а потом так его запрограммировать, чтобы транслировал порево на все пять дурдомовских камер – одну наружную и четыре внутренних. Без его «очумелых ручек» тут точно не обошлось. Ведь у титанов был очевидный мотив – отомстить за подставленного Метра.

Здоровенный быковатый Метр считался тяжелой фигурой, можно сказать, в его лице противник потерял ладью. Теперь под ударом оказалась наша ладья – Розочка. Пока еще он сражался со снежной стихией рядом с нами, но никто не питал иллюзий: навряд ли Канцлер и Клизма просто оставят Коляна в покое.

Ждать нам пришлось недолго. Мы уже готовились к отбою, когда в спальню заскочил Тля: в расстегнутой пижаме, вихры дыбом, в руке – зубная щетка.

- За Коляном из писхи приехали! – Завопил он так, что у всех в уши заложило. – Уже по лестнице поднимаются! Двое вот таких во, - и он раскинул руки в стороны, демонстрируя охват посланных за Розочкой «ангелов».

Колян побелел лицом – только шрамы синели абстрактной татуировкой.

- Я туда не поеду. Сдохну лучше, а не поеду.

В наступившей тишине мы все будто слышали тяжелые шаги с лестницы – ближе и ближе. Розочка склонил бритую голову, как бычок, которого вот-вот поведут на бойню. Рявкнул коротко и – рванул на выход. Тля едва успел отскочить с дороги, запнулся о койку и рухнул на покрывало. Где-то хлопнула дверь, зашлепали в коридоре часто-часто резиновые подошвы. Малек метнулся следом – боялся, что его Кикиборг не в том месте и не в то время застукает.

- Дурак Колян, - покачал головой Король. – Ну куда он? В тапочках, в футболке... Ни бабла, ни мобилы. Дурак.

Я верил Артуру на слово – уж у него-то был опыт по части побегов, да и живать на улице подолгу ему приходилось. В последний раз найти его так и не смогли – он пришел сам. Пришел и остался, никто не знает почему. Кто говорил из-за Дашки, которая с ним как раз тогда замутила. Кто считал, что он просто устал бродяжить. А некоторые поговаривали, что Король не поделил что-то с бандой уличных пацанов, державших промзону и дачный поселок за ЗСД, так что теперь ему путь туда был заказан.

По причине позднего часа все входы и выходы в Дурдоме были заперты. Так что единственный путь на свободу для Розочки лежал через крышу – уже опасное мероприятие, потому что Коляну пришлось бы спускаться по пожарке на морозе и в темноте. Так что я, в общем, даже надеялся, что «ангелы» примут опального поэта в свои сильные объятия, и нам не придется по утру отскребать от расчищенного нами же асфальта Колянов заледенелый труп. Но судьба распорядилась иначе: с санитарами Розочка разминулся, хоть и на волосок.

Двое в белом появились в дверях в сопровождении Кикиборга.

- Демидов тут кто? – Весело спросил один, заросший осанистой рыжей бородой.

- Он в туалете, - быстро ответил я. – Только что вышел.

Кикиборг окинул нас с Королем подозрительным взглядом, как будто мы могли прятать Розочку под кроватью, и поскрипел за дверь вслед за санитарами. А через пять минут в Дурдоме начался тотальный шмон. Поиски закончились только, когда вышедшие во двор с фонариком воспы обнаружили свежую цепочку следов, идущих от пожарной лестницы к воротам.

В понедельник, сразу после обеда Канцлер созвала всех на общее собрание. Трындела она полчаса, не меньше, но смысл ее словесного поноса мог свестись всего к трем пунктам:

1. Розочку уже поймали и отправили в больницу с обморожением: он не нашел ничего умнее, как кататься на метро, где его перед закрытием и сцапали менты.

Я, было, обрадовался, что психи Колян все-таки избежал, но, оказалось, добился он только отсрочки: после выздоровления, его именно туда и переведут, пообещала Канцлер, – лечиться от «синдрома бродяжничества».

2. Запланированное празднование Международного Женского дня состоится в урезанном виде и при закрытых дверях по причине двухнедельного запрета на любые посещения.

Это значило: никаких родителей, хабзайцев и волонтеров. Все должны почувствовать железную волю Канцлера. А если надо кого-то в этой несправедливости винить, так козлы отпущения уже есть: Розочка с Андерсеном. Обоих уже осудили и приговорили – заочно.

3. Если кто-то еще захочет умничать, рыпаться, протестовать или еще как-то проявлять недовольство или просто неизлечимую тупость, то Канцлер закроет весь Дурдом на карантин по ветрянке. Недельки эдак на три.

Последний такой карантин я отчетливо помнил: Канцлер его ввела после того, как самоубился Флюгер. Повесился на чердаке с запиской в кармане. А на записке всего два слова: «Страшно жить».

Нашли его пацаны из тогдашней старшей группы. Эти долбоящеры застремались и сразу не рассказали о находке – ведь тогда бы воспы узнали, что они на крышу лазают. Чумоходы на время отказались от наблюдений за звездами, Канцлер заявила в ментовку о побеге, а пока доблестные копы искали пропажу, трупак начал нехило пованивать – ведь дело шло к лету, так что под железной крышей в солнечные дни воробышки пеклись на лету.

Короче, когда Флюгера нашли во второй раз, он мало был на себя похож. Началось расследование, о ЧП пронюхали журналисты, и началось! Сначала работники СМИ пытались открыто пробраться на территорию, а когда их завернули, гонялись за нами по дороге в школу и пытались маскироваться под волонтеров. На самом деле, всем на суицидника было посрать с высокой вышки: он и при жизни-то никому не был нужен, а после смерти тем более. Но директрисе шили «доведение до самоубийства», а это означало распроданный тираж, высокие зрительские рейтинги и – даже так! – быть может, сюжет для Малахова.

В итоге, у Канцлера взыграло очко, и она закрыла Дурдом на ветрянку. Конечно, ничего с директрисой не сделалось, дело развалилось и до суда не дошло. А что вы хотите? Оказалось, бедный подросток из психбольницы не вылезал, у него диагноз на диагнозе, в том числе и БАР, так что печальный исход был только вопросом времени. Но я-то знал, даже уже тогда, чего боялся Флюгер и от чего в петлю полез. Ему до конца девятого класса месяц какой-то оставался. А потом хабза, общага, взрослая жизнь. Он будущего испугался. И свободы.

Флюгер, как и я, был отказником, начавшим свою жизнь внутри системы. Он был вскормлен ее сухим молоком, взрощен в ее чахоточном воздухе, всегда в четырех стенах – сначала своей детской кроватки, из которой так не хотел вылезать, что до пяти не ходил; потом – Дурдома. Заставить покинуть эти стены его уже не смог никто. Чтобы это сделать, то, что осталось от Флюгера, пришлось запихать в черный мешок и плотно застегнуть молнию.

Иногда я думаю, что понимаю его страх. Ведь если здесь, где знаешь каждую трещину в потолке, каждый скол на плитке в ванной, может быть так по-звериному страшно и так по-человечески тоскливо, что же ждет нас там, в неизвестности? В мире взрослых, которые не приносят ничего, кроме боли, унижения и страданий? Здесь, в Дурдоме у нас хотя бы есть мы. Но что будет там, за порогом, когда я останусь один? Я, который один никогда – никогда! - не был?

Я помню, как подошел к нашей тогдашней воспитке, Глобе – повернута она была на астрологии – и спросил, можно ли мне пойти на похороны Флюгера. Я уже подрос с тех пор, как помер Семухин, ну, тот, с горбом. И видел по телеку, как гроб из церкви на кладбище несут, все в черном идут за ним, потом плачут под черными зонтиками, пока священник читает из книги красивые слова.

А Глоба странно на меня посмотрела и сказала, что Флюгера уже похоронили, сразу после вскрытия. Тогда я спросил, будем ли мы устраивать по нему поминки – это я тоже по ящику видел. Воспитка разозлилась и начала орать, что нам, обормотам, только бы повод был водки похлестать, и стала меня трясти: кто тебя, мол, подослал, кто надоумил? Я сказал, что никто, и что, раз поминок не будет, то нельзя ли мне на могилу Флюгера сходить в свободное время? Тут Глоба и вовсе психанула, и кончилось все трудотерапией. После недели наедине с зассанными унитазами мне уже стало как-то все равно, где и как похоронен Флюгер – самому удавиться захотелось, вернее утопиться – в толчке.

И тут вдруг из-за карантина этого и ветрянки я вспомнил. Его Антоном звали. Флюгера, то есть. Антон, а фамилия такая смешная – Пасечкин. Это после его смерти последний пролет на лестнице решеткой забрали, чтобы проход к чердачному люку перекрыть. Только мы решетку эту слегка отогнули в одном месте, чтоб незаметно было, и снова на крышу лазаем. А мелких привидением пугаем. А то мало ли чего.

Теперь, наверное, Флюгера и не помнит уже никто. Зато вот, что мы почти месяц в Дурдоме безвылазно сидели – ни школы тебе, ни выходов в город, ни экскурсий – это в память врезалось накрепко. Запертые ворота на территорию и «канцлер террор» внутри – этого никто из нас снова испытать не хотел. Так что после собрания ходили все, как пришибленные. А тут еще эти слухи...

Начали про Андерсена шептаться тем же вечером, а на следующий день круги разбежались по воде так далеко, что уже невозможно было определить, кто бросил камень. Говорили, что интуриста никто не усыновлял. И что за бугром он не в семье жил, а работал. На улице. Попросту, снимался. А потом мужика, на которого Андерсен ишачил, копы местные замели, ну и Дениса до кучи. Сутенера посадили, а интуриста вернули на историческую родину: вот, мол, принимайте свое чадо, оно нам не надо. Только насчет того, кто спонсировал компы для Дурдома, версии расходились. По одной, вроде это был сам сутенер, который от копов откупился. По другой – богатый клиент, который бы Андерсена и «усыновил», да жена и дети помешали.

В общем, даже на Помойку, которая с собственным отцом чпокалась, не выливалось столько грязи, сколько на этого парня, который сидел себе в подвале и даже не подозревал о том, какое цунами поднялось над его головой.

Мы с Королем впервые услышали новость от Тухлого, который отмудохал двух мальков, которые отмудохали Тлю, который сам на них полез, потому что они сказали, что его брат – пидар. Сначала мы не придали этому значения, мало ли чего мелкие гонят. Но вскоре волна слухов захлестнула нас с головой, и Король созвал срочное автобусное совещание.

Вообще-то, автобусный сезон еще не открылся – обычно мы перемещались в отстойник к апрелю. Но площадка находилась совсем близко от Дурдома, место было тихое, малолюдное, а в автобусе все теплее, чем на улице, да и не дует.

Как обычно, мы выбрали автобус в середине, такой, у которого снаружи есть аварийная кнопка. Нажимаешь, и дверь открывается. Закрывать ее потом, правда, вручную надо, но, если дверь «гармошкой», то это дело техники.

Тухлый, Лопасть и Король оккупировали заднее сиденье, мы с Вороной расположились на соседнем. Лопасть разложил поляну – чипсы, колбаска, «яжка». По кругу пошла пачка «Полета». Полет без фильтра – приземление без парашюта.

Раздавив первую банку, Лопасть рыгнул и выдал:

- Не, я не верю. Пиздеж это все.

Тухлый покачал головой:

- Вот прям весь Дурдом и пиздит в один голос? А что, если Андерсен, и правда, того, заднеприводной?

Тут я не выдержал:

- За жопу свою беспокоишься? А что, если это Канцлер специально слушок распустила, чтобы парня сделать изгоем? Чтобы проще было его сломать? Одну спичку переломить легко. А целый коробок – попробуй!

- Мерлин прав, - Король выдохнул густую струю дыма. – Может, у Канцлера такой план. Отделить Дениса ото всех. Тогда ей даже напрягаться не надо будет. Дурдом сделает работу за нее. Замостят Андерсена, и все, пиздец ему.

Тухлый откупорил «яжку», глотнул. Поболтал задумчиво пойлом в руке.

- Да... Мне-то чо. Это вам с Мерлином рядом с пидорасом спать придется, если чо.

- Да не, - тряхнул башкой Лопасть, подобревший со второй банки, - Денис, ну он не такой! Он нормальный. Вон эта у него... кудрявая в альбоме. И Горелая. Она же сама говорила, что они на падике чпокались!

- И чо? – Тухлый прям вжился в роль адвоката дьявола. – Вон Сало – он кого хошь ебнуть может, была бы дырка. А чо там спереду он и не посмотрит.

- Сравнил тоже! – Возмутился Лопасть. – Сало твой – скотина, хуже Кентавра, а Денис – человек.

- Чо это Сало мой-то? – Начал бычить Тухлый, из которого от яги всегда перла агрессия.

- Ша! – Дохнул ему в лицо дымом Король. – Если все это правда, почему она только сейчас всплыла, а? После того, как Клизма на Андерсена наехала? Обычно такие «секреты» с душком первыми в Дурдоме наружу выходят.

Тухлый задумался.

- Ну, может, заплатили Канцлеру там, чтоб все молчали? Вот компьютеры тоже эти... А потом Андерсен воспов так достал, что они плюнули и типа «проговорились»? Или, может, Канцлеру еще подачку обещали, да зажали? Хрен его знает. Главное, что интуриста теперь все пидаром считают. И если мы с ним, то тогда мы получаемся кто, а? – Тухлый обвел нас мутноватым взглядом.

- Это ты чо, меня щас пидаром назвал, да? – Соскочил с сиденья Лопасть. – Ты Короля пидаром назвал?! Да ты сам...

Неуловимая подсечка – и Юрка рухнул обратно на диван. Тлеющий кончик сигареты замер совсем близко у глаза Тухлого.

- Ебало завалили, оба. – Король сунул сижку в рот, и зрачки Тухлого разбежались от носа на свои места. – Мне подумать надо.

Ворона воспользовалась замешательством, перелетела на сиденье к пацанам и стала потрошить опрокинувшийся пакет чипсов.

- Ложь, повторенная тысячу раз, становится правдой, - решил я блеснуть интеллектом. – Знаете, кто это сказал?

Лопасть с Тухлым вякать не осмелились, только головами помотали.

- Йозеф Геббельс, один из ближайших соратников Гитлера, министр пропаганды фашистской Германии.

- Вот у кого Канцлер училась. – Король вынырнул из дымового облака. – В общем так. Есть всего два способа выяснить правду. Заглянуть в личное дело Андерсена или спросить у него самого. Дела хранятся в сейфе в кабинете директора. Мишшен не то, чтобы совсем импоссибл, но трудности с ее выполнением будут. Поэтому предлагаю просто дождаться, когда Андерсена выпустят из Замка, и спросить у него самого.

- А что, если он соврет? – Осторожно спросил Тухлый, заранее жмурясь.

- Я это увижу, - спокойно ответил Король. – Да и не станет он мне врать.

- Вообщет, - откашлялся Лопасть, - есть еще один способ. Мерлин может спросить кости.

Все трое одновременно уставились на меня так, будто я был ключом к директорскому сейфу.

Ворона скинула пустой пакет из-под чипсов на пол и щелкнула клювом:

- Андер-рсен! Андер-рсен!