2. Кхарджи
В Кхарджи, деревне, где я выросла, женщин не учат выбирать. Когда моей матери, Шое, было шестнадцать лет, она безропотно вышла замуж за отца, Али Мохаммеда аль-Ахделя. А когда он спустя четыре года решил расширить нашу семью и взял вторую жену, мама снова покорно подчинилась желаниям своего супруга. Свое замужество я восприняла с таким же смирением - еще не понимая, на что себя обрекаю. Девочки моего возраста не должны подвергать сомнению решения взрослых.
* * *
- Откуда берутся дети? - как-то раз невинно спросила я у Omma[7].
- Узнаешь, когда подрастешь! - ответила она, отмахиваясь от моего вопроса.
Хоть мне и не удалось удовлетворить свое детское любопытство, я послушно отправилась в сад к братьям и сестрам. Больше всего мы любили играть в прятки. В долине Вади Ла'а провинции Хадджа, расположенной на севере Йемена, где я родилась и прожила первые годы своей жизни, можно найти тысячу и одно укрытие, идеально подходящее для наших игр: расщелины в стволах деревьев, скалы, небольшие, изломанные временем пещеры. Устав от беготни, мы забирались в высокую траву и отдыхали, уютно свернувшись в гнездышке из свежей зелени. Солнце пользовалось моментом затишья и гладило лучами нашу кожу, делая ее еще более темной. Отдохнув, мы принимались носиться за курами или дразнили осликов, тыкая в них прутиками.
У матери было шестнадцать детей. Она столько выстрадала, молча переживая три выкидыша, что теперь воспринимает каждую беременность как вызов судьбе. Одного ребенка она потеряла практически сразу после рождения. Четыре брата и сестры, которых мне не довелось увидеть, стали жертвами врачебной ошибки. Им было от двух месяцев до четырех лет[8].
Мама родила меня дома, как и всех остальных детей, вытянувшись на циновке, обливаясь потом, мучаясь и моля Бога о том, чтобы Он защитил новорожденного младенца.
- Тебе потребовалось много времени, чтобы появиться на свет. Схватки начались поздно ночью, в два часа. Сами роды длились все утро и почти весь день, а ведь тогда было лето, стояла невыносимая жара. Ты родилась в пятницу, в праздничный день, - иногда рассказывает мама, чтобы удовлетворить мое любопытство.
Но даже если бы я родилась в обычный будний день, это ничего бы не изменило. Omma даже не думала о том, чтобы ехать в больницу. Наша деревня, затаившаяся в глубине долины, находилась слишком далеко от каких-либо медицинских учреждений. Всего пять маленьких каменных домиков - ни мэрии, ни бакалеи, ни автомастерской, ни парикмахера. Даже мечети там нет! Добраться в деревню можно только верхом на муле. Лишь некоторые отчаянные водители грузовиков рискуют ездить по каменистой дороге, пролегающей по краю оврага, - из-за этого им приходится каждые два месяца менять колеса. А теперь представьте - как бы мама со схватками отправилась в больницу? Ей пришлось бы рожать под открытым небом! Ommaговорит, что даже передвижные клиники не решаются заезжать в Кхарджи.
- Но кто же тогда помог тебе? - допытываюсь я, когда Omma, устав от моих бесконечных вопросов, забывает рассказать конец истории о моем рождении.
- К счастью, рядом была твоя старшая сестра Джамиля! Как и прежде, она помогла мне перерезать пуповину кухонным ножом, потом искупала тебя и запеленала. А дедушка Жад решил назвать тебя Нуджуд. Говорят, что это бедуинское имя.
- Omma, скажи, я родилась в июне или в июле? Или в августе?
В этот момент мама обычно начинает злиться.
- Нуджуд, когда же ты прекратишь задавать столько вопросов? - раздраженно отзывается она, чтобы наконец прекратить этот разговор.
На самом деле мама просто понятия не имеет, в каком месяце я родилась, потому что ни имя, ни фамилия новорожденной Нуджуд Али не были занесены в официальные документы. В провинции таких детей пруд пруди. Что касается года рождения, кто знает? Мама считает, что мне уже около десяти лет. Но может быть и восемь, и девять... Иногда мое упрямство переходит все границы, она сдается и начинает высчитывать, пытаясь разобраться, в каком порядке ее дети появлялись на свет. При этом она ориентируется по временам года, смертям стариков, свадьбам родственников и нашим переездам. Настоящая гимнастика для ума!
Закончив с подсчетами (думаю, в магазине все рассчитать и то не так сложно!), она каждый раз определяет, что Джамиля у нас самая старшая. После нее идет Мохаммед - первый сын и «второй мужчина» в доме, который имеет право голоса после отца. Потом родилась скрытная Мона и непокорный Фарес. Затем я, а после меня - моя любимица Хайфа, она почти такого же роста. Следом - Морад, Абдо, Ассиль, Кхалед и, наконец, Раудха, наша кудрявая малышка. Что касается Доулы, моей «тети», второй жены моего отца, которая к тому же является его дальней родственницей, то у нее пятеро детей.
- Мама у нас настоящая курица-несушка! - часто смеется Мона, когда хочет приласкаться к Omma. Я помню, как несколько раз просыпалась утром и обнаруживала в своей кровати нового братика или сестричку, о которых надо заботиться! Мама никогда не остановится...
Omma помнит, как однажды к нам пришла женщина из ассоциации «Планирование семьи». Она прописала маме таблетки, которые нужно принимать, чтобы избежать беременности, - мама так и сделала, правда, иногда она про них забывала. А месяц спустя, к своему великому удивлению, обнаружила, что у нее снова растет живот. Поэтому мама сказала себе, что так устроена жизнь и иногда мы ничего не можем сделать с природой.
* * *
Деревне Кхарджи очень подходит такое название. На арабском языке это означает «снаружи». Иначе говоря - на другом конце света. Большинство географов не утруждают себя нанесением на карту настолько маленького местечка. Гораздо проще сказать, что Кхарджи находится недалеко от Хайи (Хадджа), довольно известного города на северо-западе Йемена. Чтобы из столицы добраться до нашего затерянного поселения, нужно четыре часа ехать по асфальтированному шоссе, а потом столько же - по песку и камням. Когда мои братья утром отправляются в школу, расположенную в самой большой деревне нашей долины, на дорогу у них уходит целых два часа. Отец заранее позаботился о том, чтобы они получили образование. Но, как глава семьи и наш защитник, он полагал, что девочки слишком слабы и беззащитны, чтобы в одиночку ходить в школу по почти безлюдным дорогам, где за каждым кактусом таится опасность. Впрочем, отец с матерью не умеют ни читать, ни писать и думают, что дети тоже прекрасно без этого проживут[9].
Поэтому я воспитывалась в школе полей: наблюдала за тем, как Omma хлопочет по хозяйству, топала ножками, глядя вслед Джамиле и Моне, которые с желтыми канистрами отправлялись за водой к источнику и пока не брали меня с собой. Климат в Йемене ужасно сухой: нужно выпивать несколько литров жидкости в день, чтобы не допустить обезвоживания. Как только я научилась ходить, река стала для меня одним из самых любимых мест. Протекая в нескольких метрах от дома, она очень облегчала нашу жизнь. В ее чистой, прозрачной воде мама стирала белье и чистила кастрюли после каждого приема пищи. По утрам, после того как мужчины отправлялись в поля, женщины шли к реке, чтобы помыться в тени высоких деревьев. Когда налетала буря, мы бежали домой, чтобы спрятаться от молний и дождя. Но стоило солнечным лучам пробиться сквозь тучи, как все снова бежали к реке, вода в которой порой доходила мне до шеи. Чтобы она не вышла из берегов, братья иногда возводили невысокие дамбы и таким образом преграждали ей путь. Как нам было весело!
* * *
Вернувшись из школы, мальчики собирали хворост, чтобы разжечь огонь в tandour, традиционной печи, в которой пекли khobz, наш йеменский хлеб. Мои сестры - настоящие искусницы, когда дело доходит до приготовления этих хрустящих лепешек. Иногда мы поливаем их медом, «золотом Йемена», как называют его взрослые. В нашем регионе производят особенно вкусный и поэтому широко известный мед; у моего отца есть несколько ульев, за которыми он ухаживает с удивительной нежностью. А Ommaпостоянно твердит, что мед очень полезен для здоровья, он наполняет нас энергией.
Вечером, во время ужина, мы традиционно рассаживались вокруг sofrah[10], скатерти, расстеленной прямо на полу. Вот мама ставит в центр большую кастрюлю, полную горячего salta - рагу из говядины или баранины с ароматными травами[11], - и мы принимаемся торопливо выуживать оттуда кусочки мяса и рис, которые быстро исчезают во рту. Подражая родителям, мы научились есть руками из одной посуды. Ни тарелок, ни вилок, ни ножей. Именно так едят в йеменских деревнях.
* * *
Время от времени Omma брала нас собой на «субботний базар», который каждую неделю устраивали в центре долины. Мы всегда ждали этого с большим нетерпением. Добираться туда приходилось верхом на осле, запасясь едой на несколько дней. Если солнце светило особенно сильно, мама надевала соломенную шляпку поверх черного платка, скрывавшего большую часть ее лица, и становилась похожей на подсолнух.
* * *
Мы жили, подчиняясь солнечному ритму, и были счастливы. Простая, тихая жизнь, без электричества, без водопровода. Укрытый кустами туалет представлял собой обложенную кирпичами дырку в земле. Как только на долину опускалась ночь, главная комната нашего дома, украшенная всего лишь несколькими подушками, превращалась в спальню. Чтобы пройти из одной комнаты в другую, приходилось идти через двор. Летом именно он становился центром жизни и переделывался сообразно семейным нуждам. Omma обустраивала кухню на открытом воздухе, где помешивала томящееся на огне salta и одновременно кормила грудью малыша. Братья повторяли школьные уроки, а сестры отдыхали от жары на соломенных подстилках.
* * *
Папу мы редко видели дома. Он вставал с первыми лучами солнца и отправлялся пасти стадо. Ему принадлежали восемьдесят баранов и четыре коровы. Молока, которое давали последние, хватало и на масло, и на йогурт, и на творог. Отправляясь в гости к соседям, отец никогда не выходил из дома без коричневого пиджака (у нас он называется zanna) и заткнутого за пояс jambia. Говорят, что в йеменском обществе этот заботливо заточенный и украшенный вручную кинжал является символом власти, мужественности и авторитета. Действительно, с ним отец выглядел более уверенно и представительно, а роскошное убранство рукояти никогда не оставалось незамеченным. Я гордилась своим Aba, Позже я поняла, что jambia - это скорее парадное оружие. Большей чести удостаивается тот, чей кинжал красивее. Цена зависит от того, из чего сделана рукоятка: из пластика, слоновой кости или рога носорога. По законам нашего племени кинжал запрещено использовать для защиты или для нападения во время ссоры. Наоборот, jambia может послужить инструментом разрешения конфликта. Ведь это в первую очередь символ племенного правосудия. Отец не думал, что ему когда-то придется использовать кинжал - до того самого дня, когда нашей семье приказали покинуть деревню за двадцать четыре часа.
* * *
Мне было два или три года, когда разразился скандал. Omma, против обыкновения, отправилась в Сану, столицу Йемена, из-за проблем со здоровьем. Причина, по которой против нас ополчились все жители деревни, была как-то связана с отъездом матери, но в тот момент я слабо понимала, что происходит вокруг. В разговорах часто упоминалось имя Моны, второй дочери отца. В конце концов рассудить противников решили по обычаю племени, то есть положив между ними кинжалы и пачки риалов. Но ссора не утихла, и острые лезвия покинули свои ножны. Жители деревни обвиняли нашу семью в том, что мы запятнали честь Кхарджи и опорочили репутацию селения. Отец был вне себя от гнева. Он чувствовал себя одураченным и оскорбленным теми, кого считал своими друзьями. Мону выдали замуж буквально на следующий день. В то время ей едва исполнилось тринадцать лет. Что же произошло на самом деле? Я была слишком маленькой, чтобы понять. Но однажды я обязательно все узнаю. Нам пришлось уезжать второпях, оставляя позади все - баранов, коров, кур, пчел - и забирая с собой лишь воспоминания о том, что казалось мне раем на земле.
* * *
Переезд в Сану дался нам довольно тяжело. После тихой Кхарджи было трудно привыкнуть к пыльной, шумной столице.
Огромная разница между зеленой долиной Вади Ла'а и засушливым многолюдным городом была видна сразу. Старинный центр с красивыми глиняными домами в традиционном стиле, окна которых выкрашены белой краской, остался позади. На смену ему пришел суровый урбанистический пейзаж, представляющий собой путаницу грубых и бездушных бетонных зданий. Из-за моего маленького роста выхлопные трубы проезжающих мимо автомобилей находились примерно на уровне лица, поэтому от паров бензина постоянно першило в горле. Крайне редко нам попадались муниципальные парки, где можно походить по траве и размять ноги. Чтобы попасть в большую часть парков с аттракционами, нужно было платить деньги, поэтому там развлекались только богачи.
Мы переехали в трущобы, прилегающие к кварталу Аль-Ка. Квартира находилась на первом этаже, так что до заваленной мусором и отбросами улицы в буквальном смысле рукой подать. Aba был подавлен. Он почти все время молчал, потерял аппетит. Как простой крестьянин без образования, не умеющий лаже читать, может прокормить семью в столице, которая и так уже стонет под наплывом безработных? Множество людей из деревни пытались обосноваться в городе, но все они столкнулись с огромными трудностями. Некоторые дошли до того, что отправили своих жен и детей просить милостыню на улицах Саны. Однако отец не собирался быстро сдаваться: он обивал пороги разных учреждений, пока наконец не получил место дворника в местном муниципалитете. Его заработка едва хватало на то, чтобы платить за жилье. Стоило хотя бы на день задержать ежемесячную оплату, как хозяин квартиры тут же начинал злиться и кричать. Мама часто плакала, но никто не мог помочь ее горю.
Когда Фаресу, моему второму старшему брату, исполнилось двенадцать лет, у него появились потребности, свойственные всем мальчикам его возраста. Каждый день он требовал у родителей деньги на конфеты, модные штаны и новые ботинки, которые видел на рекламных плакатах. Порой эти вещи стоили больше, чем отец получал за месяц работы! В силу своего буйного юношеского характера, Фарес с каждым разом просил все больше и больше. Иногда он даже обещал родителям, что сбежит из дома, если они не будут потакать его капризам. Но, несмотря на это, он был моим любимым братом. По крайней мере, Фарес не лупил меня, как старший, Мохаммед, который считал себя самым главным после отца. Я восхищалась целеустремленностью Фареса, его упрямством, тем, как смело он бросает вызов всему миру, не заботясь о том, что подумают окружающие. Он делал выбор и не отступался от него. В конце концов брат восстановил против себя всю семью. Однажды, после очередной ссоры с отцом, он ушел из дома, и больше мы его не видели.
Вскоре после этого я первый раз в жизни видела, как Aba плачет. Всего несколько слезинок, в которых было столько горя! Чтобы успокоить сердце, отец стал надолго уходить из дома. Все дни напролет он жевал листья ката в компании своих старых знакомых. Из-за этого папа вскоре потерял работу. Omma начали сниться кошмары. По ночам - мы все спали в главной комнате на небольших матрасах, которые клали прямо на пол, - меня часто будили ее рыдания. Мама страдала, и мы все это видели.
* * *
На память от Фареса не осталось почти ничего, кроме цветной фотографии на удостоверение личности. Мохаммед хранил ее на дне своего портфеля, как драгоценное сокровище. Пропавший без вести брат на снимке был как живой: голову держит прямо, белый тюрбан плотно сидит на каштановых кудрях. Фарес явно хотел казаться взрослее, чем есть на самом деле, но глаза, устремленные в объектив, все еще полны озорства и лукавства.
Прошло два года с момента его побега, и вдруг в квартире раздался неожиданный телефонный звонок.
- Саудовская Аравия... У меня все хорошо... Пастух... Работаю пастухом... Не волнуйтесь за меня... - доносилось с того конца телефонного провода.
У брата начал ломаться голос, но я все равно его сразу узнала. Казалось, он стал еще более уверенным в себе. Трубка вскоре наполнилась помехами, на смену которым пришла тишина. Как Фарес оказался так далеко? В каком конкретно городе он остановился? Неужели он долетел туда на самолете, прямо сквозь облака? И где вообще находится эта Саудовская Аравия? Есть ли там море? Множество вопросов гудело в моей голове. Услышав обрывок разговора между родителями и Мохаммедом, я поняла, что Фарес стал жертвой торговли детьми[12]. В Йемене это происходит довольно часто. Значит ли это, что у него теперь появились приемные родители? Наверное, теперь брат наконец счастлив и может купить себе конфеты и джинсы, о которых так мечтал. Но мне его ужасно не хватает...
* * *
Чтобы как-то заполнить пустоту после ухода Фареса, я замкнулась в своих мечтах. Мечтах о воде! Не о реке, а об океане... Я всегда хотела быть черепашкой, чтобы плавать под водой. Я никогда не видела моря. Цветными карандашами рисовала волны в своем маленьком блокноте, изображая их синими или зелеными.
- Они синие! - однажды поправила меня моя подруга Малак, взглянув через плечо на рисунок.
Мы с Малак были неразлучными друзьями. Я познакомилась с ней в школе, расположенной в нашем квартале, куда родители в конце концов согласились меня отдать. Во время перемены мы часто играли в шарики. Из семидесяти учениц - в нашем классе были только девочки - она была моей лучшей подругой. Я успешно отучилась первый гол в школе и совсем недавно перешла во второй класс. По утрам Малак заходила за мной перед уроками, и мы вместе шли на занятия.
- Откуда ты знаешь?
- На каникулах мы с родителями ездили в Хадейду. Там я видела море, - ответила Малак.
- Какое оно на вкус?
- Соленое!
- Песок тоже голубой?
- Нет, ты что, он желтый! И такой мягкий, ты себе не представляешь...
- А что ты видела в море?
- Корабли, рыбок, людей, которые там купались...
Малак сказала, что в Хадейде она научилась плавать. Я слушала ее с открытым ртом, потому что ни разу не была даже в бассейне. Подруга пыталась объяснить, как научиться держаться на воде, но для меня это так и осталось тайной. Помню, как в Кхарджи, стоило только подойти к реке, Omma тут же начинала кричать:
- Осторожнее, Нуджуд, упадешь в воду - сразу утонешь!
Малак рассказывала, что мама купила ей красивый разноцветный купальник. На море она научилась строить замки из песка, с башенками и большими лестницами, которые быстро исчезали в волнах. Однажды подруга приложила к моему уху большую ракушку, привезенную из Хадейды.
- Прислушайся - и ты услышишь шум моря.
- Волны! Я слышу, как шумят волны! Невероятно! - воскликнула я.
* * *
Для меня вода - это прежде всего дождь, который в последние годы радует Йемен все реже. Но однажды в самый разгар лета пошел град. И это было так здорово! Мы с братьями и сестрами выбежали на улицу и принялись собирать маленькие льдинки в тазик. Я гордо их пересчитывала, потому что в школе научилась считать от одного до ста. После того как град растаял, мы брызгали друг на друга прохладной водой, чтобы освежиться. Мона, которая с момента переезда в Сану стала ворчливой и раздражительной, в подобных исключительных случаях даже веселилась вместе с нами. Она приехала через два месяца после нашего бегства из Кхарджи, вместе с супругом, в спешке вошедшим в ее жизнь.
Со временем к Моне стали возвращаться ее привычная улыбка, лукавый взгляд и чувство юмора, которое так часто раздражало Omma. Моя сестра выносила двух очаровательных детей, Мониру и Нассера, и буквально светилась от счастья, когда держала их на руках. Наша семья и семья ее мужа в конце концов даже сблизились. А для укрепления этого союза было решено женить Мохаммеда на одной из сестер моего деверя, в духе традиции sighar[13].
Казалось, что жизнь наладилась, но это было не так. И однажды муж Моны исчез из нашей жизни, причем одновременно с моей старшей сестрой Джамилей. Неужели они, как и Фарес, сбежали в Саудовскую Аравию, в надежде заработать много денег и привезти нам электронные игрушки? Или телевизор, который показывает цветные мультфильмы? Родители часто обсуждали между собой произошедшее, но детям было запрещено задавать какие-либо вопросы об этом. Помню, что после этого таинственного исчезновения, о причинах которого я узнаю гораздо позже, у Моны снова начались резкие перепады настроения. Большую часть времени она грустила и тосковала, а потом вдруг на нее нападало неудержимое веселье. Сестра начинала смеяться, и к ней возвращалась ее природная красота: большие темные глаза и нежные черты лица светились внутренним светом. Мона была очень симпатичной девушкой.
Но, независимо от настроения, ко мне сестра всегда относилась особенно ласково и даже покровительственно. Наверное, в ней говорил материнский инстинкт... Иногда Мона брала меня с собой разглядывать витрины на проспекте Хайл, известном своими роскошными магазинами одежды. Прижавшись носом к стеклу, я с завистью смотрела на расшитые блестками вечерние платья. Красные юбки, блузки из разноцветного шелка: алого, синего, фиолетового, желтого, зеленого... Я представляла, как превращаюсь в принцессу. На витрину также выставляли свадебные платья, которые были похожи на костюмы сказочных фей из заграничных фильмов. Невероятно прекрасные, они переполняли меня мечтами.
* * *
Однажды вечером, в феврале 2008 года, когда я только пришла из школы, Aba сообщил, что у него для меня есть хорошая новость.
- Нуджуд, скоро ты выйдешь замуж! - сказал он.