Глава третья
Меня вырвали с хрустом, но корни мои остались в земле.
Я для Родины виделся гнусным, себе место нашёл в чужой стране,
Там небо чистейшее стекает дождём к изголовью,
Но не забыть мне Родины: её солнце, омытое кровью...
Виктор с усердием жевал губы, пока нижняя из них наконец не треснула пополам; кровь лизнула кончик языка, приятно солоноватая, успокаивающая. Нос почему-то заложило - Виктор отчаянно сопел, втягивая дым сигары и в полной мере не ощущая его. Вокруг все до единого тоже курили: дым сливался в единое облако, тотчас разгоняемое терпким воздухом, безразличным и бездушным. Мысли сбивались одна на другую, смешивались в тягомотное болото, куда Драковски засасывало глубже и глубже, по самые глаза, перед которыми сменяли друг друга дурманившие образы. Виктор думал о чём-то, чего не осознавал сам, но во что свято верил: оно точно было, иначе не имело никакого смысла стоять у дверей "Дисперсии" и столь сосредоточенно вглядываться во тьму площади.
Кругом растекался мирный разговор; как кровь в трещине губы, он скапливался, чтобы в один момент исчерпать себя - затихнуть - а затем проступить вновь.
- Добрый вечер, господин Дарковски! - Прозвучал откуда-то снизу отличный от прочих голос, резкий, полнившийся напором. - Или вернее будет сказать "добрая ночь"?
Виктор опустил глаза и у ступеней "Дисперсии" не без труда различил во мраке фигуру Оскара Десмонда, торопливо перевёл взгляд на часы, пытаясь скрыть волнение.
- Скорее доброе утро. Уже четыре часа. - Выдавил из себя, чувствуя, как язык завяз в безволии. Не дожидаясь ответа, Виктор шагнул за угол здания, по-детски наивно надеясь избежать разговора. Десмо, что неудивительно, двинулся следом.
- Вы так пьяны, аж ноги заплетаются. - Посмеивался он Виктору в спину. - Должно быть, хорошо провели время.
- В какой момент "напиться" стало синонимом "хорошо провести время"?! Я, вот, пью, когда мне тошно и не хочется думать. Знаете ли, самое оно - впасть в состояние животное, обреченное: несёт куда-то - иду; лечь захочется - так я лягу; чушь нести - ради всего святого. Только бы не думать. А оно ведь... всё равно... думается. - Виктор въелся спиной в рельеф колонны, устало вздохнул. - Жалкие человеческие мыслишки. Снуют.
- Выходит, вам скверно? - Десмо пальцами расправил доброжелательную улыбку.
- Немудрено.
- Вас, значит, жалеть надо.
- Жалейте. Если сил не жалко.
- Расскажите прежде, в честь чего конкретно вы пьёте, - косой свет фонаря чуть тронул черты Десмо: скользнул по щеке и правому крылу носа, отчего лицо низверга точно обнажилось, предстало в истинном безразличном виде, а затем снова укрылось во мраке, стоило Десмо шагнуть назад.
- Партию и такие детали моей биографии волнуют? - Виктор прыснул пронзительным смехом. - Простите за грубость, но может мне следует сообщить и о том, когда я в последний раз ходил помочиться?!
- Нет, господин Дарковски, - холодно отозвался Десмонд, - в таких подробностях мы не нуждаемся, а об алкоголе я спрашивал исключительно из собственной участливости.
- Участливость? Выпить тоже хотите, что ли? Или вы трезвенник?
- По праздникам могу самую малость... пригубить, - отвесил Десмо. - Так в честь чего вы пьёте?
Виктор замялся, на минуту позабыв всё на свете; тупая боль в спине заняла разум.
- Меня бросили. Знаете ли, бывает так, что идёшь с человеком рука об руку не один год, а потом...
- Что потом? - спросил Десмо, видя, что Виктор не намеревается продолжать.
- А потом стоишь и изливаешь душу тем, кто из страны тебя погонит - дай только повод. Вот такая жизнь.
Десмо мерно моргал в ответ - ни единой эмоции не отразилось на полотне его лица.
- Скрывать не стану: мне вас понять трудно.
- Для вас идеология низвергов - и любовь, и страдания, так? - Виктору не терпелось вывести собеседника из себя, но тот оставался покоен.
- Если вы думаете, что вся моя жизнь свернулась в деятельность партии, вы, конечно, проницательны, но жестоки. Да, у меня не так уж и много времени остаётся на себя, но остаётся ведь. И я строю личную жизнь. По крайней мере, её подобие. Всё, чего я хотел, я получил. Вы спросите, где мои жена и дети. Я их никогда не хотел. Где моё "семейное гнездо"? Я никогда не мечтал о нём. Где хотя бы моя возлюбленная? Я обошёлся и без любви, пускай то звучит сомнительно. Меня никто никогда "не бросал", господин Дарковски, потому что я никогда и никому (кроме себя) не принадлежал. - Заключил Оскар, пожимая плечами.
- Зачем вы здесь? - поинтересовался Виктор, не желая более унижаться перед Десмо, человеком, чьей образ жизни виделся ему пугающе рациональным. - Вы приехали за сестрой?
Десмо нахмурился, точно сказанное Дарковски было чем-то невразумительным.
- Люция - взрослый человек. По крайней мере, она так себя позиционирует после прочтения философских трудов Румбельта Эдски в семи томах. Она не допустит моей опеки. Исключая то, что она всецело живёт на моём содержании. - Здесь он неловко усмехнулся, опуская глаза, точно смутился. - У неё здесь имеются свои друзья-приятели, порицающие партию. Пускай повеселиться с ними, пока я не найду, чего бы такого интересного пришить к их делам. - Увидев, как Виктор помрачнел прямо на глазах, отмахнулся. - Впрочем, забудьте. Это профессиональный юмор.
- Тогда, почему вы здесь, раз не за Люцией приехали? - Настороженно спросил Дарковски, пытаясь зажечь вторую сигару; вместо этого опалил пальцы и обиженно поморщился.
- За вами приехал, - с готовностью ответил Десмо.
- И как же вы узнали, что я здесь? По пятам за мной ходили?
- Я такими вещами себя не утруждаю. Свои уши, господин Дарковски, полезная, временами даже необходимая вещь.
- Меня сдали с потрохами, выходит. - Разочарованно подметил Виктор, помедлил, зажав в зубах сигару. Дрожали и пальцы, и губы, даже веки подергивало от напряжения. Виктор пыхтел от натуги, пока сигара, наконец, не изволила загореться. Тогда только тревога отступила на пару шагов, дав задохнуться дымом. - Странно. Разве "Дисперсия" не частное заведение? Откуда здесь взяться вашим людям?
- "Дисперсия" - очень даже государственно заведение, - в шутливом тоне отозвался Десмонд, облокотившись спиной о колонну, подражая в том Дарковски.
- Выходит, что партия одобряет игорный бизнес вопреки заявлениям о том, что низверги борются с "останками буржуазных пороков".
- Вы даже в обычной беседе держите себя как прирожденный журналист, господин Дарковски: искажаете реальность и делаете неправильные выводы. Оно, конечно, звучно, выгодно будет смотреться в качестве заголовка, но так далеко от сущности дел. Смотрите шире, господин Дарковски, смотрите шире. Филофия после гражданской войны обеднела; мы не вправе отказываться даже от такого источника дохода. Закрой мы одну только "Дисперсию", как половина чиновников Арафии лишится полугодичного заработка, начнутся сокращения, а вслед за ними...
- Я вполне понимаю ход вашей мысли, - оборвал собеседника Виктор.
- Что же, - протянул Десмо устало и с неохотой - беседа заметно вымотала его, - тогда вам не составит труда понять необходимость "Дисперсии".
- Как ни крути, а для меня она так и останется одним большим вольером, где уважаемая Люция Десмонд возится со своими питомцами, пока вы не отправите их на живодерню. - Виктор опустился на корточки, пьяный до задней мысли, и смотрел теперь на Оскара снизу вверх, зажав покореженный дрожью рот рукой.
- Вы придаете моей сестре удивительную значимость... - услышав это, Виктор больше прежнего сконфузился. - Даже она усомнилась бы в ваших словах.
Виктор пожал плечами. Фигура Люции, напротив, виделась ему на удивление малозначительной при возможном масштабе развития. Виктор давно перестал предаваться иллюзии того, что значим тот, кто больше остальных говорит или шире размахивает руками. Истинный виновник торжества жизни непреклонно спокоен, даже безразличен к происходящему, потому что в этом и заключается неподдельное верховенство - умение совладать с собой даже тогда, когда кажется, что весь мир у твоих ног; даже тогда, когда он весь в тебе, а может и ты весь в нём - не разобрать.
- Предположу, что вы пришли за мной, - Виктор не хотел говорить о Люции: она подобно ночному кошмару взбудоражила его помутненное сознание, однако заговорить о ней с той серьезностью, с которой он помышлял, представлялось несусветной глупостью. Он стыдился Люции как того, в чьем существовании нельзя было быть уверенным; она промелькнула в жизни незначительной фигурой, однако обожгла его нутро, словно имела на то полное право, словно её появления он только и ждал, а она - комета - пролетела и скрылась из виду, только след на теле оставив. Виктор был ей не нужен: мир Люции с трудом вмещал её саму. Но Виктор был готов пожертвовать незнакомке всего себя, не видя ни повода, ни оснований. Он и в просьбах не нуждался.
- Да, я пришёл за вами, - вздохнул Десмо, тщетно ловивший взгляд Виктора.
- Сами скажите зачем или мне гадать?
- Я бы предложил вам проехаться со мной до здания Низкульта, чтобы обсудить некоторые вопросы по вашей, позвольте так выразиться, "журналистской" части.
- Это там, где массово устраняются все журналы, не отдавшиеся в рабство вашей шайке? - Виктор глухо рассмеялся, обессиленный. - Вы об этой части? Хотите развить эту политику? Что там дальше? Запрет свободы слова?! Массовые расстрелы непокорных журналистов?! Эти планы вы хотите со мной согласовать?! Не утруждайте себя, господин Десмонд. Вы ведь сами считаете, что Филофия не шевелит во мне патриотического чувства, так зачем изгаляться передо мной?! Согласованные со свободным журналистом, ваши меры либеральными не станут. Да и несвободный я больше: продался "ПроВестнику". - И уткнулся лицом в ладони, горя от стыда. - Э-э-эх... Была душа человеческая. И не стало. Съедят меня в "ПроВестнике" ваши покорные рабы и правы будут!
- Не дурите, господин Дарковски, - голос Десмо просачивался сквозь пальцы, - садитесь в экипаж и поедемте наконец! Я хочу поговорить с вами как с журналистом "ПроВестника" прежде всего; мне до вашей свободы или рабства - не мыслю такими понятиями - нет никакого дела. Вставайте! Или мне вас поднять?
Десмо подступился к Виктору, склонился над ним, как над ребёнком, глядя нарочито ласково; тот уставился на Оскара исподлобья, моргая часто и беспомощно.
- Я никуда с вами не поеду. - Сказал решительно. - Я, быть может, самую малость пьян, но рассудка не лишился.
- Поднимайтесь, рассудочный вы мой, - смеясь и пыхтя, Десмо под руки поднял Виктора с земли, придерживая его под локоть, повел следом за собой, - пройдемся в таком случае. Отсюда до Низкульта рукой подать. Вы ведь в состоянии идти? В состоянии, как я вижу! - Заявил он, наблюдая неуверенные шаги Дарковски, больше походившие на гонение пыли ногами от скуки. - Вас свежий воздух пьянит, а не отрезвляет - это забавно. Вы придерживайтесь за меня, не бойтесь. Я единолично никого не убивал: на руках моих крови нет, если вы брезгуете. - Посмеивался Десмо, неторопливо ведя Виктора по ступеням. Наконец он пошёл сам, притом лихо, прошагал уверенно метра два, остановился, не ощущая ни качки, ни биения сердца мира.
- Вы не интересуйтесь моей сестрой. - Произнёс внезапно Десмо, замерший прямиком за спиной. Виктор резко обернулся, чувствуя лёгкое головокружение; Оскар сосредоточенно оглядывал свои лаковые туфли, безучастный и обездвиженный.
- Вы что-то сказали? - Осмелился уточнить Виктор.
Десмо ответил не сразу, явно услышавший вопрос, но не желавший повторяться.
- Я не люблю делать поспешные выводы, только лишь предупреждаю возможное непонимание. Не интересуетесь моей сестрой: не говорите с ней, не стремитесь находиться с нею рядом, не ходите по тем же местам, где бывает она. Вы сейчас, конечно, приметесь ратовать за совпадение, скажите, что оказались здесь по воле случая, - я даже поверю вашим словам, потому что действительно хочу верить в это. Однако практика показывает, что ни один молодой человек после знакомства с Люцией не оставался к ней равнодушен (странно, ведь она к ним только равнодушие и выражала). Навязчивость, - протянул Десмо, хмуря брови и демонстративно кривясь в лице, - дурное качество. А уж когда оно перерастает в манию преследования... Совсем некрасиво становится. Я говорю вам это не как брат Люции и даже не как её покровитель; я сейчас - сторонний наблюдатель. Не принимайте мои слова близко к сердцу: я в вашей жизни надолго не останусь; однако задумайтесь, когда в следующий поймаете себя на позыве прийти сюда. Подумайте ещё и о тех прелестных господах, которые, как вы сами выразились, в этом загоне для Люции существуют. Они ведь и вне его были когда-то... Впрочем, о чём я... Забудьте! - Он вяло отмахнулся от Виктора, а потом и вовсе отлучился отпустить экипаж.
Дарковски покорно ждал, желая, но не смея уйти. Краем глаза заметил возникшую на ступенях "Дисперсии" фигуру Люции, вздрогнул от столь внезапного открытия. Десмонд тоже наверняка заметил её присутствие, но и бровью не повёл, спокойным шагом проследовал обратно к Виктору. Видимо, меж Десмондами существовала некая договоренность о том, что в мужском обличье Люция для Оскара - или чужой, или вовсе не существующий человек.
- Что рассматриваете? - Из уст Десмо прозвучало весело, однако в лице его это чувство отражения не нашло.
- Здание прелестное. - Глухо отозвался Виктор, переводя взгляд с хрупкой Люции на грозные колонны, а затем и вверх, к давящего вида лепнине, свисающей со лба "Дисперсии". - Оно бы прекрасно подошло, скажем, для пленумов партии... Не думаете? К слову, а где они проводятся сейчас?
- Здание Низкульта вполне для того сгодилось. Скромно, тесно, но нам хватает. - С готовностью ответил Десмонд, зашагал через площадь, не дожидаясь Виктора.
- Видите как... - Протянул Дарковски с нескрываемым торжеством. - Значит, здание Арафийской академии было вам вовсе не обязательно! И во имя чего разразился этот грабёж культуры? Во имя чего вы покусились на людей безобидных, пускай и образованных? Чем помешали они вам?! Несчастные...
Десмо не обернулся. Не замедлил шаг. Не повернул головы. Не вздрогнул. Даже отвечать своевременно не стал. Он шёл в утро - прямиком навстречу лучам степенно всплывавшего над центральной площадью Арафии солнца - шёл твёрдо и уверенно, не путаясь ни в ногах, ни в мыслях. И Виктор почти рассмеялся от абсурдной красоты картины, открывшейся в те секунды его виду: багрово-алый свет, единым полотном стекавший по силуэту Десмо, который средь цветных пятен оставался целым, не искаженным, блистал чернотою костюма, матового - неприкосновенного; вились на ветру волосы партийца, обычно прилизанные, плотно лежащие вдоль острого черепа, расправились, точно нимб, зазолотились, опалённые солнцем. Десмо походил на эпического героя, прорвавшегося сквозь тернии пороков к истинному, устланному божьей благодатью пути. Злым напоминанием о реальности простирался кругом грязный городской пейзаж: нависли над брусчаткой испещренные стариной памятники культуры прошлых столетий, нещадно изуродованные революционным духом идей низвергов; гудела тягостно земля, укрытая многовековой пылью. А Оскар Десмонд шёл, и партия летела следом за ним.
- Хотите поговорить об идеологии партии?! Хотите, чтобы я лично вам объяснил, что убеждения, воспитываемые в молодых людях в стенах вашей замечательной академии, никак не соотносились с действительностью Филофии? - Заговорил Десмо, когда Виктор поравнялся с ним. - Знаете ли, Арафийская академия и без нашего участия развалилась бы рано или поздно - её срок пришёл.
- Думаете? - Виктор прищурил глаза, еле скрывая скепсис.
- Есть вещи, которые известны всем и наверняка. Даже вам, господин Дарковски. Уж не знаю, на что вам академия - шутки ради или самолюбие потешить - но такой, какой она была изначально, даже вам она не нужна... А я бы снес её. Вот это было бы дело. Я бы посадил бы на её месте несуразно огромных размеров яблоневый сад.
- Завод бы построили. - Перебил Дарковски Оскара. - На что вам сад?!
- Я бы назвал его Садом павших врагов революции, или Садом Низвергнутых. И возил бы туда иностранные делегации, которые так любят засылать сюда обличители. В иной стране гостей возят по дворцам, храма, услаждают глаза приезжих памятниками культуры. А я показывал бы сад... грязный, оборванный ветрами и умытый нескончаемыми дождями Филофии... И когда бы мне говорили: "А вы знаете, сколько людей погибло зазря, сколько невинных душ вы сгубили?", я бы отвечал: "Знаю. Вот. Глядите. Считайте. Гнушайтесь. Они все здесь".
Виктор остановился посреди площади, подождал, когда Десмо поймёт, что никто за ним более не следует и тоже остановится. Десмонд не заставил себя долго ждать: замер, бросил через плечо:
- Ну и что вы стоите? Уходите. Вы ведь это собираетесь сделать? Хотите показать мне, насколько слова мои неприятны, что вы аж вздумали уйти? Показывайте. Поторопитесь: не тратьте моё время, если уж не собираетесь мне помогать.
Виктор немного помолчал, не зная, что сказать на это, а после процедил желчное:
"Ваши речи вогнали меня в сон. Не в состоянии я ни идти, ни помогать", - и двинулся пройденным путём, обратно во мрак города.