Глава восьмая
В гостиной тебя встретил взглядом,
Спросил твоё имя - тайной объято,
Вслушался в сплетни - пустой гомон,
Твой голос звучит - тихий, томный...
Крупные серебряные пуговицы на тонких ножках скользили в руках, покачивались средь складок ткани подобно буйкам в море. Реми с трудом просунул их в узкие петли и отягощено вздохнул.
- Никогда не понимал твоей любви к роскоши! - Произнес он, поднимая глаза на Виктора. Тот сидел в углу комнаты с вещевой сумкой у ног, старательно выбирая из своей одежды то, что могло бы быть Ришару по размеру. Услышав эти слова, Виктор демонстративно бросил дело, возмущенно воззрился на Реми.
- Это не роскошь. Это декор. Показатель качества жизни. Это о чувстве вкуса, в конечном итоге. Но если партия убедила тебя в обратном, то мне с тобой спорить бессмысленно. - Он резко встал, убрал руки в карманы брюк и еле сдержался, чтобы не зевнуть во весь рот: в восемь утра хотелось лениво возлежать на диване и пить холодный кофе, а не вызволять Реми из полицейского участка.
- Я бы не стал тебя беспокоить и попросил бы о помощи Эву, но она и до этого не удосуживалась отвечать мне, а здесь уж я решил не пытаться. - Сказал Реми с выражением мрачной задумчивости на лице: сведенные брови нервно подрагивали, глаза впились в точку, губы вжались одна в другую.
- Мы ведь никогда не были друзьями. С чего вдруг просить о помощи меня? Мало что ли друзей у тебя осталось со времен академии?! Новых и того больше, полагаю. - Виктор не сомневался в сказанном.
- Они почти все партийцы. Те, кто и захотел бы помочь, не смогли бы.
- Ах вот оно что! - Виктора этот факт изрядно позабавил.
- Дело ведь не в дружбе. - Реми наконец оделся, поднял с пола свой выходной костюм, который после ночи в камере выглядел особенно грустно. - Честно, я сомневался, что ты поручишься за меня. Мне думалось, ты приедешь, усмехнешься и уедешь - это было бы более чем справедливо.
- А твоё мнение обо мне как было плохим, таким и осталось. Досадно. - Покачал головой Дарковски, хотя и следа досады на его лице не нашлось бы.
- Всё жду, когда же ты возьмешься мне мстить...
- А я уже.
- Уже? - Реми в настороженности уставился на него, но Виктор в ответ только улыбнулся.
На выходе из участка полицейский в сотый раз заверил документы, глядя на Виктора настороженно и пристально, спросил:
- Дарковски, значит?
- Он самый, - тот изнемогал от скуки, как дитя малое переминался с пятки на носок.
- Тот, что из "Прайсера"? - полицейский озадаченно мусолил усы, не торопясь отдавать Виктору паспорт.
- Да, из "Прайсера", - кивнул журналист.
- Такому человеку доверять не грех. Если уж вы поручились за господина Ришара, значит, не так уж он безнадёжен... Так он и не буйный. Так... сопротивлялся при задержании отчаянно, а здесь присмирел, лежал себе тихо... У нас тут все лежат мирно. Кто лежит, кто сидит... Знаете, попадаются особо разговорчивые, говорят и говорят, по делу и без дела, а господин Ришар молчаливый.
Реми закатил глаза, смущенный и оттого раздраженный чрезвычайно.
- Знаем мы про него, всё знаем, - протянул Дарковски, сверкая глазами.
На столе, который Виктор предусмотрительно забронировал в местном ресторане, стояла несуразная ваза с высоким узким горлышком, откуда свисали полевые цветы. В беспокойстве Реми передвигал её из одного угла стола в другой, чуть ли не опрокинул вазу пару раз, но всё равно не убирал с неё рук. В конечном итоге, он оставил её ровно по центру, загородив тем самым сидевшего напротив Виктора, и поник, глядя куда-то в угол залы. Дарковски впервые не знал, как начать разговор, то и дело вздыхал, надеясь, что слова придут сами, однако во рту так и гулял один воздух. Наконец глаза Реми ожили, и он срыву выдал:
- Я не беспокоюсь о ней!
- Ты о ком? - Виктор отодвинул вазу к окну, выступая против конспирации.
- Об Эве. Пропала и пропала. И пусть! Ещё возиться с ней, как с маленьким ребёнком. Представь себе! Ну бред же! Она - взрослый человек. Да и мне ли за ней бегать?! Мне как будто не о чем больше беспокоиться! - Лицо его вспыхнуло алыми пятнами негодования.
- И правда. - Отвесил Виктор. - Лучше рассказал бы, как так вышло, что ты бросился с кулаками на Оскара Десмонда. Что-что, а это у меня в голове уложиться никак не может.
Реми смерил его возмущенным взглядом и коротко ответил:
- Я не бросался на него.
- И что же это тогда было? - Дарковски иронично взбросил бровь. - Разговор по душам или культурная беседа? Однако полиция мыслит немного иными категориями.
- У меня нет проблем с гневом, - Реми малоубедительно покачал головой.
- А у меня нет проблем с "низвергами". - Скривился в ответ Виктор. - Можем и дальше обмениваться сомнительными фактами, однако сути дела уже не изменить: ты ударил одно из ключевых лиц партии. И теперь только от твоего везения зависит то, закончится ли твоя карьера в этой стране или Оскар Десмонд простит тебе эту маленькую шалость.
- Это не смешно. Вернее, со стороны, быть может, оно и выглядит забавным, но мне сейчас как никогда не хватает чувства юмора.
- Я не смеюсь. Я удивляюсь тебе. - Виктор положил локти на стол и сцепил пальцы.
- Так это и не я был тогда. Это справедливость. - Реми пожал плечами. Официант поставил перед ним огромное блюдо, где по отдельности было выложено с десяток видов зелени и овощей, и Виктор, заказавший жареные свиные ребрышки почему-то почувствовал себя неловко. - Это справедливость в чистом виде, и я к ней имею косвенное отношение. Знаешь, иногда тонкие материи нисходят до людей. Оно самое со мной и случилось.
- Неплохая история, но суду вряд ли понравится.
- Этот человек фактически один из тех, кто одобрил придание всех газет и журналов Филофии государственной проверке на "пригодность". Мало того, они решили закрыть всех неугодных. - Реми умудрялся весьма спешно и жадно есть и притом говорить чётко и складно, не проглатывая вместе с салатом окончания. - А ещё этот человек назвал "Филографию" дурной газетёнкой и посмеялся надо мной. Мол, нашёл я за что цепляться, вложил средства и силы, побаловался немного, пора и честь знать! В "ПроВестнике", знаете ли, тоже работы навалом! - Он демонстративно фыркнул. - Дудки! Пускай ищут себе другого писаку заунывных очерков, а Реми Ришару и в камере хорошо сидится!
- И ты решил, что кулаками спасешь "Филографию" от закрытия? Весьма наивно, как для тебя. - Реми никогда не отказывал себе в жестокости, однако на памяти Виктора то распространялось лишь на тех, кто в иерархии "Ришаровских представлений" стоял ниже. Теперь не то принципы сменились, не то Ришара подменили.
- Я ничего не решал. - Рявкнул Реми. - Решаешь ты. Решает Оскар Десмонд. Решает кто угодно, но не я. Я просто принимаю. И только.
Напротив ресторана остановился экипаж, и Виктор без труда узнал в нем экипаж Десмонда, в котором им с Витой не повезло проехаться. Реми тоже явно не впервые видел его, вжался в кресло, пряча под стол руки, закованные в манжеты с серебряными пуговицами. На лице его живо изобразился стыд, в теле промелькнул страх.
- Мы как-то раз завтракали вместе с ним в местечке "Баркет-тан". - Заговорил Реми вполголоса, наблюдая за тем, как дверца экипажа распахнулась и Оскар Десмонд собственной персоной шагнул в утреннюю свежесть Арафии. - Он, его младшая сестра Люция, я и Эва - странная компания, надо сказать. Мы молчали тогда минут двадцать. Оскар и вовсе в какой-то момент достал ежедневник и принялся разбираться с делами; сестра его - человек такого же холодного и безразличного толка - за завтраком читала, даже глаз на нас не поднимая. Когда Эва поинтересовалась её учебой в женском пансионе (а Люция на тот момент уже бросила его и училась дома), эта скверная девчонка рассмеялась и сказала, что из всех наук так и не смогла усвоить одной - человеколюбия, потому как о нём рассуждать может лишь тот, кто людей знает по книгам.
Госпожа Люция Десмонд появилась следом за братом, на лицо такая же холодная, как и сам Оскар: фамильный острый нос, тотчас впивающийся во взгляд наблюдателя, ромбообразная форма лица, редкая и непривычная глазу, тонкие, сухие губы, на которых совершенно невозможно было представить улыбку, - отнюдь не приятные черты, но Виктор и Реми оказались точно зачарованы ими.
- Мне всегда казалось, что здесь имеет место быть инцест, - выдал Реми, и Виктор ударил его по руке.
- Боже мой, какая грязь! Тебе самому от сказанного не мерзко?!
-... А в их картине мира Бога нет даже в теории. В моей, к слову, тоже.
- Столько знаю тебя, а удивляться не перестаю. Тебе самое место в какой-нибудь желтой газетенке. Надеюсь, господин Десмонд вместе с товарищами "низвергами" позаботятся о том, чтобы твой талант не открылся миру. Наши спасители. Последняя надежда.
- Этот человек унизил меня и обесценил мой труд. Самое лучшее, что могу сделать сейчас я, так это ударить его ниже пояса - прямиком в личную жизнь. - Заявил Реми с несменяемой саркастической интонацией. - Да и где ты вообще видел мужчину, который в свои тридцать, имея чистейшую репутацию и железный статус, не был замечен ни с одной женщиной, окромя сестры. Я раньше боготворил его, думал: это ли не пример истинной преданности идеалам партии и службе. А теперь понимаю, что принципы партии и близко не стоят с выражением "воздержись или в гроб ложись".
- Тебе ли это говорить! - Виктор закатил глаза.
- Это ещё что значит?! - Реми уставился на него в недоумении. - А впрочем, не мне спорить с тобой о делах любовных. Ты ведь у нас ловелас!
Виктор изобразил глубокий скепсис. Даже губы в трубочку вытянулся для убедительности.
- Брось! - Реми отмахнулся. - Я видел, как ты смотрел на Эву. И как она смотрела на тебя. Я ведь не слепой.
Дарковски лишь в недоумении приподнял брови, не зная, что и сказать.
- Это сущая глупость, конечно! - Реми гордо взбросил голову, словно стоял не просто выше обсуждаемой ситуации, а существовал где-то вне её. - Я ничуть не обижаюсь. Эва всегда пользовалась вниманием мужчин - мне не привыкать. И меня она не любит... Просто я волнуюсь за неё, и если ты вдруг знаешь, где она сейчас и почему пропала...
- Я не имею к этому никакого отношения. - Отрезал Виктор спешно. - Уверен, она просто болеет или гостит у родителей. Ничего катастрофического.
- Ты прости, если это странно прозвучало, но я не мог не спросить, - Реми сконфуженно улыбнулся и поник.
Между тем Люция и Оскар наконец отпустили экипаж и двинулись к ресторану. Шли в ногу, держа одну длину шага, не переговариваясь меж собой и глядя по разные стороны.
- Как думаешь, - Реми отвернулся от окна, боясь быть замеченным, - Десмо знает, что я здесь?
Виктор чуть задернул штору, не решаясь завесить окно полностью, бегло оглядел залу.
- Думаю, он здесь именно из-за тебя. - Буркнул себе под нос.
- А может это паранойя?
- Скорее уж мания величия.
Дверь хлопнула глухо и протяжно, точно моля о помощи, и Дарковски невольно порадовался тому, что сел спиной ко входу. Реми виновато опустил глаза и, ловя последние секунды вольнодумства, произнёс:
- Я не жалею, что ударил его. Ничуть. Мне страшно - да, но я не жалею.
Оскар и Люция, как и ожидалось, заметили доходяг-журналистов тотчас. Лица Десмондов - однородные маски - поначалу не отражали ни единой эмоции, только Оскар запоздало натянул мягкую улыбку, решительно повел сестру к столу Виктора, держа её притом за руку. Однако и доли умиления этот жест не вызывал.
- Доброе утро, господа! - Вблизи на лице Десмо обнаружился целый слой белил, скрывающий следы разрешения "журналистского вопроса", оттого Оскар окончательно перестал походить на живого человека, смотрелся жутко. - Позволите присоединиться к вам?
Люция глубоко кивнула, холодно и внимательно глядя на Виктора. Соприкосновение взглядами не вызвало у неё и намека на переживания: ни губы, ни брови, ни зрачки темных глаз - ничто не шевельнулось и не дрогнуло. Она также спокойно и неспешно перевела взгляд на Реми и тоже кивнула ему. Он только нервно косился на неё и мигал глазами, не в силах вынести её ледяного присутствия.
Ответ ещё не родился, а девушка уже расположилась в непростительной близости от Виктора, почти касаясь его плечом.
- Вы глухи? - Голос её мог бы считаться мелодичным, однако звучал до искусственного ровно.
- Нет, мы просто уже собирались уходить и не знали, что ответить на ваше замечательное предложение, - выдавил из себя Виктор, видя, что Реми в разговоре участвовать не намерен.
- Я так и подумала. - Тотчас ответила Люция, поднялась и, обращаясь к брату, продолжила. - Я же сказала, что они с нами завтракать не станут. Оно ведь очевидно. Пойдём.
- Сядь. - Десмо не сдвигался с места, держался уверенно. - Господа совершенно не против, просто чуть смущены.
- Нет, мы правда собирались уходить, - Виктор озадаченно похлопал себя по коленям, рассеянно огляделся в поиске пальто.
- Жаль, - бросил в ответ Десмо, ничуть не смущенный этим заявлением, - а я только хотел заметить, какой у господина Ришара оригинальный сегодня вид. Он вообще тот ещё выдумщик...
- Заметили. И полно! - Мрачно произнёс Реми куда-то в стол.
- Я как раз отозвал своё заявление на ваше имя, господин Ришар. - Десмо всеми силами демонстрировал добродушие, но вместо этого излучал ещё большую угрозу. - Хотел, как говорится, обмыть с вами это радостное событие.
- Сказали бы проще: хочу услышать, как вы будете рассыпаться в благодарностях.
- Нет, господин Ришар, в ваших благодарностях я не нуждаюсь. Вы - человек, на благодарность не способный, а я...
- А вы о себе высокого мнения. - Отмахнулся Реми. - Я знаю, можно и без лишних замудренных фраз. Вам ведь действительно ни к чему мои благодарности, потому как вы сами видите величину своего поступка. Оно ведь прекрасно: помиловать такого жалкого полудурка, как я. Смотрите на меня и думаете: не понимает он ни важности журналистского вопроса, ни того, что кулаками на "кровных низвергов" не замахиваются, ни ужаса заявления, после которого меня в лучшем случае с чужих слов печатать бы стали. А я вот всё понимаю. И вашу правду, и свою... Имею.
Виктор меж тем принялся одеваться, попросил счёт, не дожидаясь своего заказа и не желая выслушивать ни монолог обиженного Реми, ни колкости торжествующего Десмо. Журналистский вопрос тронул Дарковски, но не пробудил ту жаждущую бунта долю, что пылала в нём пять лет назад. Теперь он хотел покоя - непонятного и смутного ощущения, которое некогда виделось пустым и легко достижимым; теперь же, пройдя небольшой, но значимый отрезок жизни, он понял, что среди дел, эмоций и приключений не нашлось и минуты, чтобы остановиться и выдохнуть с облегчением. Журналистский вопрос казался очередным суетным делом, загорись Виктор которым, облегчение так и не наступит.
- Мне пора, - произнес он, привлекая к себе внимание раздраженного Реми, совсем позабывшего о нежелании находиться подле Десмо.
Реми встал, трясущимися руками намотал на шею шарф - единственное, что было у него из верхней одежды, благо, прохлада постепенно спадала - и двинулся к выходу следом за Виктором.
Люция проводила их взглядом - Дарковски заметил, как сосредоточенно она глядела на него через тонкую пелену окна, стоя в одной позе, сцепив руки и не двигаясь. Ему даже померещилось, что она перестала моргать, как вдруг девушка резко закрыла глаза и коротко пожала плечами. Десмо что-то говорил ей - она реагировала своевременно, но безразлично. Кажется, она вся была поглощена этим чудовищным чувством, не оставившим ни в теле её, ни в душе ни единого просвета. И у Виктора на секунду что-то болезненно сжалось в груди от мысли, что он не видел существа более несчастного, так непомерно отягощенного собственной жизнью; ему стало зябко от ощущения величины её холода, который разлился далеко за пределы плоти, стягивал горло Виктора, не давая глубоко вдохнуть. Он замер и пристально поглядел на девушку в ответ, тут-то и понял, что ошибся: Люция не смотрела на него ни секунды. Она вообще ни на кого не смотрела, погруженная в неведомые размышления. Виктору с большей силой захотелось сбежать, спрятаться от этих пустых темных глаз, в которых окромя цвета не было ни единого отголоска жизни, ему захотелось исчезнуть, не дать возрасти желанию сродниться с этим безмерно покойным человеком.
- Она интересная, конечно, - бросил через плечо Реми, заметив, что Виктор поотстал, - может, даже красивая на чей-то вкус (на мой вот точно нет), но приближаться к ней не советую.
- Я и не думал, - процедил Виктор, вжимая голову в плечи в попытке спрятаться от неприятного предчувствия.
- Все думали и думают. - Реми озвучил это как что-то само собой разумеющееся. - Госпожа Десмонд - ужасный человек. О ней трудно не думать.
- Прямо-таки "ужасный"? - Дарковски отнесся к этому наблюдению со скепсисом.
- Знаешь, о ней трудно сказать что-то хорошее. Умна ли она? Да, наверное, но то не её заслуга. Десмо и его семейство обеспечили ей прекрасное образование. В таком кругу трудно остаться невеждой, даже если ты имеешь все задатки для того. Нашла ли она себя при таких прекрасных возможностях? Нет, наверное. Она не питает интерес ни к чему, кроме рулетки и покера. Я как-то увидел краем глаза отчет по личным растратам Десмо: "Дисперсия", местное казино, выставляет ему приличный ежемесячный счёт. Причём сам Оскар такие места не посещал даже единожды. А вот Люция там справляет томные вечера. Ко всему вышеперечисленному прибавь её редкостную нелюбовь к людям ввиду собственного высокомерия. И жестокость. Десмо как-то пошутил, что питомцы в их доме живут по законам военного времени. Я посмеялся тогда, думал, Люция просто безответственна и не заботится о них, а после оказалось, что она перерезала с десяток кошек и к каждой непременно пришивала статейку: вандализм за затяжку на платье, воровство за кусочек сладости из тарелки, убийство за пойманную муху. Это ли не ужасно?!
Виктор молчал.
Люция зияла в его разуме подобно огромной открытой ране на измученном теле - ей просто так не затянуться.