Глава четвёртая
Треклятый дождь дорвался до души,
Его одеколон мой смело задушил,
Его впитала с жадностью одежда,
И раскололся «Я» на Гения и жалкого невежду...
Шатёр установили к положенному сроку, и Реми наконец сыскал облегчение. От худосочного Фэла помощи было немного: он большею частью сновал вокруг в беспокойстве, с особым усердием расправлял шторы, опоясывавшие подпорки, а под конец сбегал за кофе в забегаловку неподалёку.
- Я обещал вернуть чашки в течение часа. Разрешили взять их за честное слово. Не знаю, как у других, но моё слово стоит дорого. - Говорил он, присаживаясь на самый край стула, где лежала стопка распакованных книг.
Реми отвлёкся от финальных приготовлений, принял чашку из его рук. Наплыв покупателей ожидался ближе к четырем часам вечера, когда солнце поумерило бы свой пыл, а пока следовало гордо восседать на складных стульях на пекле, ожидая пришествия безумцев, вознамерившихся посетить ярмарку днём.
- Дважды бежать через весь парк, чтобы выпить два глотка кофе?! Я думал, меня сложно чем-то удивить, но это... - Реми пребывал в том редком расположении духа, когда только и хотелось, что подмечать чужие оплошности. Остальное же не входило в поле деятельности.
- Умеешь же ты во всём отыскать дурное! - С недовольством отметил Фэл.
Он допил кофе, собрал длинные чёрные волосы в хвост и принялся выкладывать оставшиеся книги на импровизированный прилавок. Ежегодная литературная ярмарка открыла для них возможность распродать остатки старых тиражей. Однако среди невостребованных книг затаились и те, что были из совсем свежего издания.
- Думаешь, продавать эксклюзив здесь - хорошая идея? - Фэла факт этот насторожил. - Он либо не продастся совсем, либо нам придётся значительно снизить цены.
- Наше дело незатейливое: поступаем так, как сказал Ланс. Остальное не в нашей компетенции. - Реми хотелось научиться проявлять к делам «Логоса» такое же безразличие, с каким к «Филографии» относился Ланс, однако не выходило. Стоило выясниться тому, что в первый день литературной ярмарки представлять издательство некому, как Реми тотчас вызвался и стоял теперь, не зная, куда себя деть.
Фэл, тоже фактическое ядро «Филографии», но никак не «Логоса», решил поддержать Ришара в этом акте самопожертвования и принять на себя удар первого торгового дня. Они трудились бок о бок ещё со времен учёбы в Арафийской академии, когда мир был прочнее и понятнее, а единственно существенными понятиями в нём оставались дружба и преданность. Из них складывалась незатейливая картина идеализированной жизни, заложенная в них либерально-прозрачными стенами академии и её же просветительским духом. Капиталистическая справедливость и либеральные ценности, нанизанные на социалистический стержень устройства жизни - ничего целостного, ничего хоть самую малость приближенного к реальности.
Ничего хорошего.
Фэл был истинным воспитанником системы - приверженцем умеренных взглядов, тщетно отбивающимся от нападок внутреннего самобичевания и жажды быть признанным здесь и сейчас, ни минутою позже. Когда Арафийская академия сгорела, Реми почувствовал, как обременявшая его часть жизни обвалилась, увлекая за собой страхи и бессонные ночи; Фэл же страдал от фантомной боли.
- Может, выставим на продажу второй выпуск «Филографии»? - В поисках новой отдушины Фэл с жаром взялся за журнал; когда же оказалось, что и тот неизбежно пойдёт ко дну, юноша решил утонуть вместе с ним, вместо того, чтобы искать пути к отступлению и метнуться под крыло другого издательства. - Я могу съездить в редакцию и привезти пару-тройку копий.
- Не стоит. - Реми отмахнулся.
- Но мы ведь можем закрыться, если продажи продолжат падать!
- Да, вполне, - Реми лениво перебирал книги, подумывая о том, что возможно в действительности стоит поскорее закрыть «Филографию» и всерьёз взяться за работу в «Логосе».
Кажется, Ришара некогда называли хорошим редактором: он был достаточно деликатным, чтобы работать с чрезмерно восприимчивыми писателями, обладал языковой интуицией и... Реми тщетно искал достаточно крепкий аргумент, чтобы загореться редактурой, но это влечение было ему чуждо. Он ведь и забросил её именно потому, что не горел.
- Товарищи, трудящиеся и не очень, - окликнул их кто-то, стоило Ришару с головой уйти в мысли, - минутку внимания уделите! Вы ведь работаете...
Слово «товарищи» изрядно насмешило Реми. Он обернулся на звук смутно знакомого голоса, краем глаза подмечая встревоженное выражение лица Фэла, и увидел склонившегося над прилавком Виктора Дарковски. Одет он был просто: широкие льняные брюки, вздувавшиеся на ветру, атласный жилет поверх полупрозрачной рубашки старомодного кроя, свободные манжеты с круглыми серебряными пуговицами и лакированные туфли с острыми носами - всё по тенмарийской моде, во многом противоречащей традициям мужского костюма Филофии. Особое внимание приковывал массивный крест - тоже серебряный, вторящий пуговицам; он висел посреди груди на тонкой, еле заметной цепочке, блистая детализированным распятием. Глядя на него, Реми припомнил, что Дарковски коллекционировал кресты ещё со времен учёбы в академии. Ходили слухи, что за написание статей, научных и выпускных работ для других студентов он требовал в качестве оплаты нательные крестики, и многие зло шутили, что такая цена слишком велика за его услуги. Однако на выпускную церемонию Виктор явился увешанный десятками крестов; часть из них, что не поместились на цепочке, украшали браслеты, были пришиты на манжеты рубашки, предплечья и воротник. Всюду Дарковски приветствовали сконфуженные лица и гробовое молчание. Даже Реми опешил, но совсем по иной причине...
- Фэлисити Дэлис, - Фэл представился, видимо, искренне надеясь, что Виктор позабыл его, с готовностью протянул руку.
- Помню-помню! - тот рассмеялся и неторопливо, прямо-таки опасливо протянул руку в ответ: лёгкое, ускользающее движение, после которого Виктор тотчас спрятал руки в карманы брюк. - Прихвостень Ришара, конечно, помню!
Реми нахмурился, ожидая, что Виктор не упустит шанс и произнесет очередную, полную трагизма речь. Казалось, срок давности его обидам истёк, но Дарковски только-только открыл в себе обличителя и правдоруба. Одним глотком Виктор вобрал в себя как можно больше воздуха и на выдохе выдал то, чего от него совсем не ожидали:
- Так значит, ты в «Логосе» работаешь? - Обратился к Реми. - Я-то думал, что ты, как и я, только устраиваться приходил... А вот оно как оказалось.
- Мы с Лансом основали «Логос», - сухо отозвался Ришар, перебирая книги и пытаясь тем самым успокоиться.
«Реми... я ведь могу обращаться к вам по имени?! - Сказал ему как-то Де'лони, лектор академии и по совместительству добрый наставник, взявший Ришара под крыло, стоило ему только ступить на порог пятой аудитории. - У вас всё отлично получается. Только не нервничайте. Постарайтесь лишний раз не нервничать. Попробуйте визуализировать то, что выводит вас из душевного равновесия; представьте очень ясно, а лучше в форме материального предмета - незатейливого и незначительного. А после сотрите его... Мысленно, само собой. Вы понимаете меня? - До Реми смысл его слов доходил смутно, но вопреки тому он утвердительно кивнул. - Разложите картинку на множество мелких частиц, а после сотрите их все. До единой».
И Реми пытался стереть Виктора силами уставшего сознания, но тот даже не помутнился, так и стоял себе перед прилавком - человек, никак не ларец, не ящик и не табуретка в конце концов.
- Кто этот таинственный "R", который значится владельцем «Филографии»? - Продолжил допрос не желающий исчезать Виктор. Он степенно прошёлся пальцами по книгам, лежащим на прилавке, хотя было видно, что они ничуть не занимали его.
- Я, - отозвался Реми.
- В таком случае, назначь мне собеседование на завтрашний вечер. Будь добр. Я как раз хотел устроиться к вам и не знал к кому обратиться, чтобы избежать всей этой бумажной волокиты. Тебе ведь знакомо: приди, заполни сводку, отсиди две недели, затем снова приди и заполни чёрт знает что, а потом поговори с тем - с другим, а после... - Виктор скривился, пытаясь выстроить весь процесс до тошноты достоверно, а после оборвал цепь событий и заключил. - Долго, муторно и никому не сдалось.
- Нет.
- Что "нет"?
- Шутка не смешная, - нехотя отозвался Реми.
- Но я не шутил.
- Я не стану назначать тебе собеседование. И работать в «Филографии» ты не будешь. Просто нет.
- И с чего это?! - Виктор улыбнулся так, как будто козыри в его рукаве были неисчерпаемы. - В вашем же втором выпуске чёрным по белому значится: «Нуждаемся в квалифицированных кадрах: журналисты, филологи, редакторы».
- И всё же я не назначу тебе собеседование, - заключил Реми, краем глаза наблюдая за тем, как Фэл спешно взял чашки и вышел из шатра. Кажется, его неприязнь к Дарковски была не меньше, а то и больше.
- Я принесу тебе свои рекомендации: «Терра», «Флитсквер» и «Прайсер», конечно. Вряд ли ты найдёшь кого-то, кто сможет предложить тебе портфолио лучше, чем моё.
- А мне до твоих заслуг дела нет, мы ищем личность прежде всего, - Реми врал, но не стыдился этого.
Виктор буквально собрал себя из заслуг: работа в скандальной «Терре», где каждый заголовок был сродни громкому обвинению, взрастил его эпатажную натуру; сотрудничество с «Флитсквером» вывело его на новый уровень - "истинная" журналистика, где чрез новостную повестку велась борьба пропагандистов и необходимо было суметь удержать нейтралитет, сохранив голос. Изгаляться, исхитряться и делать то с мнимой серьёзностью, дабы не оказаться в немилости властей - в Филофии незаменимое умение. «Прайсер» же сделал Дарковски имя, завернул его умения в красивую обертку и пустил в печать, в новый, куда более свободный мир.
А ещё было первое место среди выпускников Арафийской мужской академии, четыре года назад открывшее Виктору путь в мир журналистики - первый, чрезвычайно широкий и уверенный шаг. И если бы не всё вышеперечисленное Реми бы даже взглянуть на Виктора лишний раз не подумал, будь хоть сотня крестов на его груди, будь он сам отлит из серебра.
Реми бы сумел стереть его подчистую.
- Личность, говоришь... - Виктор задумался о чём-то своём. - То-то ваши дела столь паршивы: понабрали "личностей", а теперь ждёте, что кто-то из них окажется журналистом. Да и чем моя "личность" тебе не угодила?! Сам ведь мне говорил когда-то: «Ты, Дарковски, сорняк - тварь неприхотливая. Тебя дери - не дери, а толку...».
- Перестань! - Реми одернул его.
- «...Тебя, где бросили, там и растешь. И не имеет значения, скотный двор это или первая академия страны. Сорняку место найдётся везде» - твои слова, Ришар. Твои.
Реми молча уставился на него, и они с минуту молча стояли друг напротив друга, пока Ришар не нашёл в себе наглость спросить:
- Покупать что-то будете, любезный товарищ? - звучало иронично, заставило Виктора уронить дружелюбную улыбку.
- «Рапсодия власти», кажется, у вас выходила.
- Да, - Реми изъял книгу из глубины прилавка, торопливо впихнул её в руки Виктора, как бы заявляя «бери и уходи». Дарковски вздохнул ни то тягостно, ни то с насмешкой, бросил деньги на прилавок и, взяв книгу, уже вознамерился уйти восвояси, как Реми окликнул его:
- А тебе так хочется быть в "Филографии"?! - вопрос застал врасплох обоих.
Виктор остановился и, не поворачивая головы, уверенно ответил:
- Быть под твоим началом не слишком хочется, если честно, а вот работать с тобой... - он с безразличием пожал плечами. - Это было бы забавно.
_______
Эва заметила его первой. Она взбросила руку в знак приветствия и робко улыбнулась, но Виктор усомнился, что тот жест был адресован именно ему, лихорадочно огляделся в поиске миловидной особы, которая могла бы приходиться госпоже Мойрес подругой, или жениха-полемиста, любителя модернизма и культуры Востока. Однако ни той, ни другого было не видать. Люди кругом также настороженно взирали на него, словно ожидая, когда же он наберётся решимости и во всеуслышание крикнет:
«Добрый день, госпожа Мойрес!»
Или что-нибудь менее формальное. Но вместо того он замялся, впервые за долгое время поймав себя на желании развернуться и бесследно раствориться в толпе.
Вита в тот день не сопровождала его: на ярмарке ей места не нашлось бы. Когда Виктор уходил, она громко заявила, что хочет какую-нибудь книгу о призраках. Её забавлял как сам процесс чтения, когда Дарковски был вынужден часами сидеть подле неё, перелистывая страницы, так и само содержания читаемого: мистические книги оправдывали её существование, придавая Вите какую-никакую материальность. В то же время она неустанно насмехалась над тем, как подобные ей создания использовали свою оболочку.
«Вообрази себе, - рассуждала за чтением Вита, - что я буду завывать по ночам, сидя подле тебя или забравшись к самому шпилю на крыше. Сущая глупость ведь! Да и о чём мне рыдать? О любви?! Знаешь, здесь все без исключения сетуют на несчастную любовь, а я бы не стала, ведь если погиб из-за чуши, то с чего же делиться тем. Да и как... Как думаешь, меня кто-нибудь услышал бы, кроме тебя. Как по мне, дери горло или живи в молчании могильном - суть неизменна. Но здесь, - она попыталась ткнуть пальцем в книгу, но он прошёл страницы насквозь, - здесь при всей черствости герою дан шанс воззвать к людям, даже если рассказать ему не о чем. Даже если пуст он...»
Она в задумчивости уставилась на чашку, которую Виктор каждодневно наполнял для Виты чаем, пускай и не могла она ни к чему прикоснуться. То был очередной её каприз: хранить и использовать мелочи из прошлой жизни в ожидании того, когда же они пригодятся вновь. Чашку вместе со шкатулкой, полной писем и украшений, Виктор выкрал из дома Лоранов за пару дней до отъезда, и за то девушка в первый и последний раз выразила ему искреннюю благодарность.
Отсутствие Виты почему-то не навевало спокойствия: Дарковски оброс ею как второй кожей и теперь чувствовал себя если не нагим, то изрядно оборванным. Он стоял, точно кем-то обездвиженный, и беспомощно глядел на Эву, идущую ему навстречу. Она уловила его замешательство, сама раскраснелась от смущения, но двигалась так решительно и непринужденно, словно не было кругом ни душной толпы, ни дикого гомона, ни шумных лавок. Ни единого следа литературной ярмарки.
- Дарковски! - Кто-то окликнул его, потерянного и завороженного. Уверенный мужской голос звучал прямо из-за спины, заставил Виктора вздрогнуть и, не оборачиваясь, сорваться с места.
Толпа вновь устремила на него едкий взор - единый и нечитаемый - внезапно стиснулась, вторя его страхам. Эва застыла в нескольких шагах от него; глаза её округлились, на губах читалось встревоженное «Дарковски». Хотя Виктор допускал, что глаза обманули его, и он как и стоял, ничем не стесненный, мирно глядя на плывущую Эву, так и стоит.
- Скажите, - встревоженно заговорила девушка, когда они наконец столкнулись и, никак не сговариваясь, двинулись к блестящему вдали безлюдью, - стоит ли мне забыть то, что я услышала?
- Вы не подумайте, - он внутренне жалел, что не успел опередить ход её мыслей, - я не скрываюсь! Просто не хотел, чтобы вы поначалу узнали меня по слухам, а уже после из моих уст. Неправильно это, как ни погляди.
- Впрочем, я могла бы догадаться. - Она лукаво улыбнулась. - Как-никак, в «Прайсере» Викторов всего двое: первому, Линчетти, явно больше сорока, его портретами пестрят новостные сводки. А второй, господин Дарковски, так тщательно скрывал своё лицо, что невольно стал любимцем папарацци. Знаете, эти забавные снимки: он выскальзывает из главного офиса, голова склонена, волосы по ветру... И всех, кого он интервьюировал, непременно спрашивали: «Ну и каков он?». Высок, строен, на вид нервозен, волосы рыжие - портрет един. И да, я бы определенно могла узнать вас, вот только, никак не ожидала столкнуться с Виктором Дарковски на лестничной площадке, да ещё и в «полураздетом виде». Стоило напрячь память... - Её светлые брови дрогнули недовольством. - Слухи во многом опередили вас - это правда. И я даже рада, что не вспомнила вас сразу.
- А я как был рад! Представить себе не можете! - напряжение ещё не сошло с его лица, и Виктор чувствовал, как губы дрожат, растянутые в улыбке.
- Вы ведь учились в одной академии с моим женихом, - заинтересованность в глазах Эвы только нарастала.
- С Лансом Эднером? - из двух владельцев «Логоса» Виктор выбрал того, кто более соответствовал названной роли.
- Нет! Что вы! - Воскликнула она, удивленная до глубины души.
- Неужто ваш жених - Реми Ришар?
- А вам кажется то странным?
«Диким», - хотел ответить Дарковски, но вовремя помянул о приличиях.
Нет, правда, Реми был так далёк от мира высоких чувств и уж тем более института брака, что в сказанное Эвой верилось с трудом.
Реми обладал наружностью любимца женщин - это отрицать не приходилось, но самих женщин вокруг него было мало, да и те, сраженные его пренебрежительным отношением, предпочитали бесследно растворяться. По крайней мере, таким положение дел было в первый год после выпуска из академии, когда истосковавшиеся по женскому вниманию студенты сбросили оковы запретов и ринулись на улицы Арафии. Но Реми так и клонило к одиночеству: его остриженную по последней моде голову никто не прижимал к груди и туманные глаза его не удостаивались томных взглядов; гладко выбритые щеки его не знали следов помады, а руки извечно скрывались в объятиях карманов. Он всюду кричал о неведомых пороках, называя любовь самым низменным чувством и непростительным грехом. Казалось, Ришар трепетно носил в себе обиду на весь женский род, так тщетно презираемый им. И причиной тому была ни то мать, оставившая его в возрасте семи лет и сбежавшая вместе с любовником далеко за пределы страны; ни то многочисленные её сестры и родственницы, взявшие на себя его воспитание и отдалившие Реми от ущемленного выходкой жены отца; ни то первая любовь, которую Реми окрестил единственной фразой - «эдакая мерзость».
Однако перед Виктором стояла Эва - свидетельство того, что «порок» так и не оставил благочестивого Ришара. Мало того, глазами Реми всё в Эве было не так и всё им ранее порицалось. На словах ужасали его крупные женские руки с длинными узловатыми пальцами, не любил он светлых волос и красоты карих глаз не понимал. И нрав Эвы, мягкий и спокойный, не задел бы струны его холодной души, не породил бы в ней волшебного движения.
- Не поймите меня неправильно, - осторожно заговорил Виктор, - но господин Ришар на моей памяти был человеком равнодушным... к делам семейным. И от любви далеким.
- Я понимаю, о чём вы. И то во многом справедливо. - Девушка смутилась. - Мы с детства были близки, и я хорошо знала, каков этот человек. Как-то раз, после окончания академии, он приехал в дом моих родителей и сделал мне предложение. Он заявил, что я - лучшая из тех женщин, кого ему приходилось знать, и единственная, с кем бы он мог разделить свою жизнь. Знаете, он говорил о новой модели отношений, которая стала прямо-таки обласканной нашим обществом, - союзе равных, близких по духу людей, которые смогли бы жить бок о бок и строить новый мир. И я отказала Реми, потому что в действительности любила его все эти годы, а он и близкого к тому чувства не питал. Мне не нужен был новый мир, да и сейчас, честно признаться, тоже.
- Но ведь что-то изменилось, раз вы согласились теперь?
- Немногое. - Эва задумчиво покачала головой. - Всё и всегда решает терпение. Кому-то рано или поздно придётся идти на уступки, прощать, понимать и отпускать.
- И этим "кем-то" стали вы?
- Да, - произнесла она отягощено, - когда война закончилась, я перебралась в столицу, и Реми помог мне обосноваться здесь. Мне казалось, что наши отношения окончательно испортились после моего отказа, но он не держал на меня обиды. Мы общались около месяца, на ходу, между делом. А после он обмолвился, что так и не нашёл никого (сомневаюсь, что вообще искал) и что его предложение по-прежнему в силе. На этот раз я не ждала ни слов о любви, ни жарких признаний. У меня точно глаза открылись на человека, которого я знала больше десяти лет. Я поняла, кто он есть, и перестала желать невозможного.
- В мире много людей... - хотел было возразить Виктор, но Эва предугадала его мысль:
- А я всё же думаю, что любовь одна. Остальное - суета, да и только. Хоть убейте, но иначе никак не выходит.
В голове тотчас всплыл образ Виты, которая, набравшись напускного скептицизма, раздраженно фыркнула. Будь она рядом тогда, точно не смогла бы сдержать возмущения, ведь кого-кого, а её слова Эвы задели бы глубже остальных, потому что её первая любовь в действительности стала последней. Дарковски вздохнул и отвернулся с виноватым, почти стыдливым видом. Тогда-то он и понял, почему, только завидев издали Эву, захотел исчезнуть: он знал, что виноват перед ней. Быть может, не сейчас, но точно будет вскоре.
И этого никак не избежать.