Мы и прочие изверги

Я воду искал средь песчаной пустыни

И солнце молил о пощаде,

Но сердце, что внутри меня стынет,

Мечтало о новой, извечной преграде...

Улицы ждали Его, безмолвные и тоскливые, гордо стояли под промозглым ветром безвременья, изредка завывая под ногами прохожих глухой, сердечной обидой. Казалось, только и оставалось им, что погрязнуть в забытье, раствориться средь посланников нового мира, но Он вернулся.

Виктор Дарковски, отнюдь не величественный на вид и изрядно помятый с дороги, остановился перед грозными вратами Арафийской мужской академии, по-свойски осматриваясь. Рядом с ним высилась тонкая женская фигура, виду горделивого, даже наглого, не отягощенная ни багажом, ни крохотной дамской сумочкой. Особа улыбалась той самой претенциозной улыбкой, какая свойственна дамам, повидавшим жизнь во всех её низменных радостях и душевных невзгодах. Но не сыскать было на лице той прелестной незнакомки ни нитей морщин, ни легкой тени старости, ни томительной скуки. Напротив. Она прямо-таки полнилась искрящейся молодостью, вот только кожа девушки была мертвенно бледна, а руки, деловито скрещенные, еле скрывали отверстие от пули, зиявшее у левой груди. Особа поморщилась, но не от вечерней прохлады – к переменам погоды она питала редкостное равнодушие — тихо заговорила:

— Неужто это и есть та самая легендарная академия?! — Её звонкий голос заставил Виктора вздрогнуть, чуть ли не выронив притом саквояж, отложить на потом всяческие размышления. — Куда ни глянь, одни руины...

От былого здания академии, которое в памяти Виктора всплыло до тошноты ясно, и правда не многое осталось. Оно зияло сквозь тьму обуглившимся силуэтом, стыдливо прикрываясь лохматыми кронами деревьев, разросшихся до небывалого буйно; левое его крыло ввалилось, более всего пострадавшее от разразившегося здесь пожара, и теперь лежало холодными останками на покойной земле. У парадных же дверей, где четким кругом вырисовывалась небольшая площадь и сливались воедино главные аллеи, торчал из земли деревянный столб с прикрепленным к нему флагом академии – жалкой тряпкой, отчаянно бившейся с неугомонным ветром и поминутно безвольно опадавшей.

— Неужели новое правительство не собирается финансировать её восстановление? — Вновь обратилась к Виктору девушка. — Как-никак местечко-то казенное...

— Увы... — Протянул тот. — Полгода назад был объявлен сбор пожертвований, но не набралось и трети заявленной суммы. Благо, один твой хороший знакомый выкупил территорию и обязался отстроить академию.

— И кто же этот будущий банкрот? — Она улыбнулась так, что белёсая кожа лица натянулась до предела.

— Виктор Дарковски собственной персоной! — И было в этом возгласе что-то блаженное.

Она застыла, ошарашенная, видимо, ожидая, что он запоздало исправится: назовёт другое имя, но Виктор не оправдал её надежд. Его темно-рыжие волосы зловеще развевались на ветру, глаза сверкали радостью, граничащей с безумством, само же лицо притом оставалось спокойным и недвижимым.

— Это ли не глупость?! — Нашлась наконец девушка, смиряя его взглядом, полным не столько разочарования, сколько злой насмешки. Она, кажется, сыскала в себе в тот момент дух непреклонной судьбы, которая пришла оповестить простого смертного о скорой гибели, вот только не было в том жесте ни грамма хороших намерений или сожаления, скорее простое желание позлорадствовать. — Нет, правда, не заметить твою глупость – кощунство!

— Тебе бы помолчать! — Рявкнул Дарковски. — Я продал свои акции, поместье отца здесь и свой дом в столице Тенмарии...

— Поверь, то тебя ничуть не красит!

—... И всё для того, чтобы выкупить академию!

— Её руины, Виктор. Её богом забытые руины. Тебе бы снести их подчистую и открыть собственное дело. Стекольный завод, к примеру. От него проку больше будет, чем от тех доходяг, которые стекутся сюда со всей страны и которых тебе придется содержать, считай, задаром. — Теперь в её словах звучала самая что ни на есть озлобленность. — И всё ради чего?! Что на тебя нашло?! Ностальгия? Удручала мысль, что место, где ты провел юность, сгорело и стоит, никому не сдавшееся. А что до тебя самого, то... Ты нигде, кроме как здесь, не был нужен. Вот он – твой дом, Виктор. — Она с нескрываемым отвращением махнула рукой в сторону навивающего тоску силуэта. — Твой истинный дом.

— Ты ведь и малой доли правды не знаешь. — Произнёс Дарковски озадаченно, как будто в том факте таилось его личное непростительное упущение. — Твоими устами говорит смерть. Она озлобила тебя, потому ты и судишь меня так жестоко. Грустно, но за смертью телесной неизбежно наступает и душевная.

— Я живее тебя буду! — Фыркнула она. — Пускай из нас двоих только ты из плоти и крови, но тебе ли ни знать, насколько физическая жизнь относительна.

Девушка уставилась на Виктора из-под пышных прядей кудрявых волос, подобно густой вуали заслонявших добрую половину лица; темные глаза сверкали превосходством, которое, правда, не смогло оттенить свет глубинной тоски. Она терялась меж ресниц, проскальзывала ловко и стремительно, стараясь остаться незамеченной. И даже когда Виктор сыскал её, не решилась выступить влагой на глазах.

Стоявшая пред ним особа плакать разучилась.

— Пускай то и невозможно, но, если твои родители сумеют отмолить твою душу, я буду премного благодарен им. Твоя желчная натура мешает мне насладиться трагизмом твоей же смерти. Хотя я предпочту думать, что благодетельная Вита Лоран не имеет с нынешней Витой ничего общего. 

— Вита Лоран умерла именно потому, что была такой, какой её хотели видеть: благочестивой, чувственной и простодушной дурой. И я более не хочу иметь с ней ничего общего! — Вита отвернулась, окутанная ночным сумраком, отчего Дарковски мог видеть лишь её белесые локти, торчащие из-под рукавов платья.

— Знаешь, — протянул Виктор, стараясь поправить своё шаткое положение, — ты ведь тоже мой дом, как и это место. И от тебя сейчас, как бы ты ни хотела это признавать, не много прежнего осталось. Но я ведь не оставил тебя.

Вита не стала прощать его на словах, не бросилась Виктору на шею и даже не улыбнулась. Так случалось и раньше, когда конец ещё не был близок и его косая черта виднелась где-то вдали, а счастье любви казалось нерушимым. Теперь же отступать было некуда. Прошлое насмехалось над ними, не зная человеколюбия, грозилось поглотить их без остатка. И порой Виктор ощущал, как невольно вязнет в череде прошедших дней, стыдливо уповая на то, что когда-нибудь былые чувства возродятся.

— Пойдем, — тихо окликнул он Виту.

Ключ обрушил оковы замка, позволяя им ступить на "порог" легендарной академии. И Вита, по-прежнему обиженная и отрешенная, покорно вторглась в этот просторный уголок чужого прошлого.

— Что здесь произошло? — Обратилась она к Виктору, стоило им приблизиться к тому, что некогда именовалось главным зданием Арафийской мужской академии; вблизи оно выглядело в разы более удручающе: грозный силуэт, чернеющий сквозь ночной сумрак, обернулся потрескавшимися стенами, потерявшими всякий намёк на былое величие.

— Сложно сказать точно. Я о случившемся знаю лишь из газет, а в них, как правило, излагают два вида версий: небылицы, написанные, чтобы пощекотать нервы непритязательных читателей, или официальные версии. Высушенные. Зачастую недостоверные. Написанные для услады властей. — Дарковски озадаченно пожал плечами. — Предположу, что дело было так: Гражданская война на исходе, отгремела и малость затихла; царская власть закономерно отступила, а на её месте обосновалась партия низвергов. Оные потребовали отдать здание академии в их распоряжение. Здесь планировалось проводить ежегодные пленумы партии. И если руководство академии воспротивиться не решалось (так или иначе, всё здесь было казенным, а передача имущества партии – чисто формальной: оно и так ей принадлежало), то студенты открыли сбор подписей под петицией об оставлении академии в целосности и сохранности и дальнейшей её сепарации. Правда, ни количество подписей, ни ярые протесты на решение низвергов не повлияли. Акт самосожжения – вот что здесь произошло. Один из студентов таким путём выразил свой протест как против закрытия академии, так и против смены власти.

— Это ведь там произошло? — Вита кивнула в сторону левого крыла здания, которое глядело кругом особенно сиротливо.

— Да, — ответил Виктор, — именно там раньше располагался кабинет директора и зал собраний Ученического совета... Страшно представить, насколько ужасным было зрелище. Благо, обошлось без жертв. Не считая самого «протестующего», конечно. Остальные отделались ожогами. Прозвучит жестоко, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы партия отказалась от здания академии, ибо кто знает, сколько бы ещё нашлось таких умалишенных, которые, не получив диплома, решились бы вредительствовать ценой своей жизни. Среди местных студентов всегда хватало приверженцев принципа «умереть за идею – умереть достойно», а вот прозорливых трусов... По пальцам пересчитать.

Когда Дарковски вплотную подступился к дверям академии, Вита испуганно окликнула его:

— Погоди! — Голос дрогнул почти утерянным волнением.

Виктор почувствовал, как по спине ринулись непрошеные мурашки, и ему на минуту показалось, что стоит только обернуться, как он вновь окажется посреди просторной гостиной с тусклым, еле теплящимся светом ламп и замысловатыми узорами на стенах. Но на этот раз он не застынет на пороге, не обхватит ледяными пальцами косяк двери, не станет изнывать от страха и неуверенности. Он опрометью бросится через комнату, не помня и даже не зная себя. Он сможет всё исправить...

Он обернулся и испуганно уставился на Виту.

— Ты ведь не пойдешь туда? — её брови выразительно изогнулись, прячась за прядями челки.

— Мне необходимо забрать кое-что, пока не начались строительные работы.

— В таком случае, — недовольно отозвалась она, старательно маскируя испуг, — придержи передо мной дверь. Хочу почувствовать себя человеком.

Он тотчас исполнил её просьбу, наблюдая, как она медленно проплыла над полом, еле касаясь холодных плит пальцами босых ног.

Внутри царила ещё большая разруха, чем снаружи. Блеклый свет вваливался в комнату, обличая самые неблаговидные её углы, и Дарковски, воспитанный чистоплотным и брезгливым, невольно поморщился от мерзости увиденного, мысленно предполагая, что положение такое вызвано отнюдь не долгим простоем здания, а тем, что некто успел тут побесноваться. Виктор шагал степенно, дивясь тому, как крив стал пол, местами усыпанный песком и землей, как раздробились его некогда гладкие плиты. Оказавшись в самом дальнем углу комнаты, скрывающемся за изгибом парадной лестницы, Дарковски остановился, тщательно ощупывая безликую стену; найдя ветхую ручку, с силой дернул её на себя, ощущая, как что-то по ту сторону двери со скрипом уперлось, не желая быть обнаруженным, обиженно заскулило, не смея более сопротивляться. Дверь поддалась, а вместе с нею отлетела и ручка. В лицо рванулся остервенелый затхлый воздух, и Виктор невольно охнул, дивясь его нестерпимой мощи. Перед глазами застыла черная бездна, которая средь общего мрака, поселившегося в академии, казалась совсем уж непроглядной.

— Там что-то вообще есть?! — Подала голос Вита.

— Лестница. Нам нужно спуститься этажом ниже. — Виктор торопливо изъял из саквояжа керосиновую лампу, с третьей попытки трясущимися от возбуждения руками зажёг её.

— Не нравится мне это... — Вита стиснула собственные плечи, глядя на черный провал в стене, как на лицо полноценное, на редкость неприятное.

— А тебе есть что терять? — желтоватый свет лампы выдал кривую усмешку Виктора, играя в уголках губ острыми тенями, застыл на щеках и линии носа.

— Тебя, к примеру...

— Глупости, — заявил он, распрямляя спину, и решительно двинулся во мрак, окруженный дымчатым ореолом света.

Лестница ждала их, крутая, внушающая страх и недоверие. Она спиралью закручивалась под них ногами, становясь как будто бы уже с каждой новой ступенью. Подвал, куда она вела, представлял собой крохотное помещение, где с трудом умещался деревянный шкаф и старые скамьи, снесенные сюда из классов. Лишь одно здесь было примечательно: выложенная красным кирпичом стена, отличная от остальных трёх. Виктор поставил возле неё саквояж, неторопливо и бережно изъял из его глубин лом и молот. Последним, примерившись и сцепив зубы, он ударил о стену так, что Вите померещилось, что руины академии вот-вот обвалятся на голову и тогда не бывать им отстроенными вовек. А Дарковски меж тем, со второй попытки раскрошив кирпич, ломом принялся колоть стену; стальные зубья охватывали прохудившуюся «кору», безжалостно раздирали её на куски. Виктор морщился от пыли и грязи, что взвились в воздух, но продолжал усердно сносить преграду, пока пред ним не обнажилась небольшая полость, за которой обнаружилась родная стена подвала.

— И зачем здесь была нужна вторая стена? — Заговорила Вита, но Дарковски было явно не до неё.

Он по пояс просунулся в образовавшееся в кирпичной стене отверстие, не боясь запачкать выходной костюм, принялся выбирать из провала каменные осколки. Затем, напевая что-то себе под нос и кряхтя от натуги, он бережно, дрожащими от напряжения руками, достал замурованное в стене человеческое тело; запыхавшийся опустился с ним в обнимку на пол. Это был молодой и совершенно невредимый с первого взгляда юноша; казалось, стоило издать лишний звук, и он очнется ото сна: взметнутся его тяжелые ресницы и мир узнает страшную правду, похороненную в этих стенах. Но тело дышало безволием. Голова юноши, охваченная пламенем рыжих волос, мирно покоилась на руках у Дарковски.

— Кто это? — Выпалила Вита, испуганная и встревоженная. — И почему он здесь?

Виктор расплылся в блаженной полуулыбке, с нескрываемым упоением ответил:

— Разве не узнаешь?! Это семнадцатилетний Виктор Дарковски. Он погиб здесь четыре года назад.