Глава 22. Прощай
Она сидела в своей комнате, пока за окном не сгустились сумерки. Звук поворачивающегося ключа в замке входной двери оповестил о возвращении матери. Мама дома, и конечно, ей уже сообщили. Рита пониже натянула рукава свитера, чтобы закрыть расцарапанные руки, и удивилась тому, как быстро приняла факт: предстоящий разговор волновал совсем слабо.
Глаза опухли и покраснели от жгучих слёз. С этим ничего не поделаешь. А вот от растёртой туши лучше избавиться — влажными салфетками Рита стрёрла тёмные пятна. Матери за дверью не слышно. Наверное, она в душе, как всегда сразу после своего возвращения. Рита даже не стала храбриться, думая, что времени пока мама купается хватит для того, чтобы приготовиться. Она спокойно вышла за дверь комнаты, оглянулась на гостиную и… вздрогнула всем телом. Прямо посреди гостиной чернела тень. Мама не ушла в ванную, она всё это время стояла здесь.
— Мама… — сорванный голос походил на сиплый писк.
В ответ молчание. В гостиной слишком темно, и лица матери не видно. Рита почувствовала дрожь в руках и коленях. Как странно, она не ощущала страха, но её тело не слушалось разума и вело себя так, будто перед ней не мама, а голодный тигр, который только что вырвался из клетки.
Темнота шевельнулась: мама небрежно махнула рукой.
— Вытри пол. Ты нанесла грязи.
Рита посмотрела на ноги и вспомнила, что не сняла обувь.
— Да, сейчас, — она нервно сглотнула, ожидая, что мать разразится гневной тирадой. Её настроение наверняка было полностью испорчено звонком от завуча, а грязный ковёр должен был закрепить дело, разозлить ещё больше.
Однако мама так ничего и не сказала. Рита услышала, как её сумка приземлилась на диван. После этого мама ушла на кухню. Купаться сегодня не стала.
Первым делом Рита сбросила сапоги, затем тихо, как мышь, проскользнула в гостиную, стараясь не попадаться матери на глаза. Буря миновала, но надолго ли? Она не знала, и думала об этом всё время, пока пылесосила ковёр и вытирала тряпками жидкую грязь, въевшуюся в старый ворс.
Закончив работу, она взглянула на полоску света, падающую на пол коридора из кухни. Мама готовила ужин и даже на секунду не отвлеклась от нарезки хлеба, когда Рита решилась заглянуть в маленькую комнату.
— Ма-мама…
Нож перестал стучать о разделочную доску, мама обернулась.
— Что?
Её глаза оказались абсолютно непроницаемыми. Ничто не может быть хуже неизвестности. Рита содрогнулась.
— Ты… не спросишь?
Мама устало вздохнула:
— А зачем? Александр Анатольевич всё рассказал весьма доходчиво. И о том, что ты набросилась на девочку, и о том, что разбила её дорогущий телефон. Оплачивать всё конечно же будем… буду я.
Рита собралась с духом:
— Но это не правда. Мама я…
— Рита, я не хочу ничего обсуждать, — голос прозвучал негромко, но резко. — Мне настолько стыдно за тебя, что я даже разбираться не буду. Ещё на это тратить свои нервы…
— Но…
Мама дёрнулась и всплеснула руками, будто пытаясь отшатнуться, отгородиться от неё:
— Просто уйди. И не трогай меня.
Чтобы не вынуждать её повторять дважды, Рита беззвучно юркнула в гостиную. Свежие борозды слёз покатились по щекам. На этом разговор был окончен.
«Мама… Лучше бы ты на меня накричала…»
После выходных наступил понедельник. Шагая по привычному, пройденному сотни раз, пути до гимназии, Рита ощущала присутствие матери за спиной. Мама держалась чуть поодаль, отстранённо и демонстративно холодно. Разве так матери хулиганов сопровождают их в школу? Рита видела подобное несколько раз. Они всегда шли бок о бок.
Новая волна внимания казалась неизбежной. Сейчас она свернёт на улочку прямо перед оградой, и все опять будут пялиться на неё. Смотрите: Тростникову ведут к завучу, сегодня её накажут! Ха-ха-ха, как смешно. Так случалось каждый раз, когда кто-то шёл в гимназию вместе с родителями, почему с ней должно быть иначе? Она ведь не особенная. Недостаточно особенная, чтобы к ней проявляли хоть элементарное человеческое уважение. Однако, улица перед оградой и дорожка к порогу оказались позади, а Рита так и не поймала на себе ни одного долгого взгляда. Абсолютно никто из десятка повстречавшихся учеников не одарил её пристальным вниманием. Все отворачивались, опускали головы.
«Это не потому что тебя вдруг зауважали», — прошептал внутренний голос. — «Теперь они боятся тебя».
Она беззвучно усмехнулась. Вот и отлично. Чем скалить зубы, пусть лучше боятся.
Они с матерью быстро прошли через холл и поднялись на второй этаж. Остановившись прямо у дверей кабинета завуча, мама постучала. Рита решилась заговорить:
— Можно… я подожду тебя здесь?
Мама окинула её бесстрастным взглядом и пожала плечами:
— Как хочешь.
— Входите, — раздалось за дверью.
Стоило матери зайти в кабинет, Рита устремилась к диванчику у стены. Не хотелось ждать окончательного решения до самого конца занятий, и она собиралась расспросить маму обо всём сразу же как завуч закончит встречу. Всё будет хорошо хотя бы потому, что хуже быть просто не может.
А в это время мимо проходили люди. Девушки и парни из других классов спешили на уроки и иногда бросали на неё мимолётные взгляды. Теперь, когда присутствие матери не давило к земле, Рита позволяла себе прямо смотреть им в глаза. Кто-то глядел враждебно, кто-то испуганно, кто-то равнодушно или с непонятной жалостью.
— Рита.
Голос показался знакомым, и она медленно обернулась, в невысокой девушке с очками и светлыми волосами узнала Софи. Одноклассница.
— ...Как ты себя чувствуешь? — вдруг спросила Софи, хотя до этого они почти никогда не разговаривали.
— Хах, — Рита не смогла сдержать презрительной усмешки. — А какая разница…
Софи закусила губу и опустила взгляд в пол. Почему именно сейчас она выглядит такой виноватой?
— Прости. Я видела, как девочки издевались над тобой , но ничего не делала! — одноклассница подняла голову, и её голубые глаза сурово блеснули. — Я… я видела, как тебе было плохо, но молчала, будто всё нормально. Просто закрывала глаза. Прости… мне так…
— Хватит извиняться, — Рита оборвала её, стараясь сохранить голос ровным. — Я не хочу разговаривать. Ни с тобой, ни с кем-то ещё.
— Рита…
«Ну почему тебе стало жаль только сейчас? Теперь какой во всём этом смысл?»
— Ты оглохла? — Рита чуть не сорвалась на крик. — Я сказала вали!
Софи вздрогнула и скорчилась так, будто ей отвесили оплеуху, а затем пробурчала последнее невнятное извинение и быстро пошла прочь. Рита смотрела вслед однокласснице, пока та не скрылась за поворотом. Раньше от собственной несдержанности, вспышки гнева, обрушившейся на не самого плохого человека, ей бы стало очень стыдно, но сейчас, накричав на Софи, Рита вдруг поняла, что совсем не чувствует вины. Возможно, это было даже приятно.
***
Тамара Тростникова выслушивала историю с абсолютным безразличием, словно они вели светский разговор о погоде. Это первое, что бросилось в глаза. Такое положение дел нервировало, выводило из себя. Некоторые хотя бы пытаются делать вид, что им интересны жизнь и проблемы их детей, но другие, вот как она... Такие люди в принципе не заслуживают детей.
— …как видите, ситуация не так проста, — наконец, заключил он, пытаясь добиться от старшей Тростниковой хоть какой-то реакции.
И она отреагировала, одарила его внимательным взглядом и спросила:
— Вы считаете, что моя дочь всё-таки не виновата?
Прекрасно, что до неё дошло. К этому он и стремился. Хотя показания свидетелей позволили привести историю к общей истине, и уличная камера записала только агрессивное нападение Тростниковой, Александр Анатольевич не был до конца уверен в итоговой версии событий. Обо всей этой ситуации вокруг избиения было известно кое-что ещё: Тростникову обижали. И это началось задолго до того, как она якобы без веской причины напала на Оленберг. Конечно, проще всего сбросить всю ответственность на одного единственного человека. Проще, но неправильно. Кроме того, кто-то из детей, мог соврать...
— Уже не узнаем наверняка, — сказал он. — Но учитывая, что за все годы учёбы в её деле нет никаких серьёзных нарушений, думаю, это просто недоразумение.
— И что это означает? Материальная компенсация не нужна?
— Нет. Материальная компенсация ущерба Оленберг всё ещё на вашей ответственности.
Тамара Тростникова устало вздохнула:
— Тогда не понимаю, зачем вы мне это рассказывали.
Действительно, зачем? «Ведь мне абсолютно не важно, что происходит с моим ребёнком», — представил он её мысли и почувствовал напряжение в руках. Похоже, выстраивать разговор, пытаясь поставить себя на место этой женщины, воображая, что речь идёт о его собственной дочери, было плохой идеей. Они друг друга не поняли.
— Чтобы вы не ругали свою дочь слишком сильно.
Тростникова промолчала, устремив взгляд за спинку его кресла, к окну. Он продолжил:
— По закону и уставу гимназии мы имеем право отчислить Риту, так как ей уже исполнилось пятнадцать, но я считаю эту меру избыточной. Рита может остаться в гимназии, так как это первое подобное нарушение с её стороны. Однако, я не могу предсказать, как теперь к ней будут относиться другие дети, — он задумался прежде чем добавить: — Вы знаете, что вашу дочь обижали?
— Да, знаю.
Вот так просто.
— Что ж… — он откашлялся, окончательно понимая, что добиваться её понимания бесполезно. — От вас требуется только финансовая компенсация семье Оленберг.
***
Резкий хлопок заставил вздрогнуть, Рита обернулась — мама вышла из кабинета завуча. На пару кратких мгновений их взгляды встретились, а затем мама развернулась в сторону лестницы. Рита вскочила с дивана и последовала за ней:
— Мама, постой. Так что теперь?
— С меня пятьдесят тысяч, — ответила она, не оборачиваясь.
Сердце ускоренно забилось в волнении, Рита нервно сглотнула:
— А обучение? Я… остаюсь в гимназии?
— Александр Анатольевич решил, что одной провинности для исключения недостаточно, так что да. Ты остаёшься в гимназии.
В глазах потемнело, а ноги чуть не подкосились. Рита вцепилась в рукав маминого пиджака и сжала так крепко, что та, наконец, остановилась.
— Нет! Мам, пожалуйста! Это моя единственная просьба. Забери меня отсюда! — уверенность таяла с каждой секундой, но Рита не поддавалась страхам и продолжала. — Я… я больше не могу находиться здесь.
Мама мягко высвободилась из её хватки.
— Ты в своём уме? — спросила она ровно и медленно. — Ты знаешь сколько денег было потрачено на оплату дополнительных занятий? Какого труда мне стоило пристроить тебя в гимназию с такими высокими результатами учеников? Ты хоть представляешь?
Рита давилась подступающими слезами:
— Я понимаю. Я всё понимаю, но… Я не могу оставаться здесь. Я не хочу снова видеть их всех, слышать оскорбления, чтобы надо мной и дальше смеялись. Мне так тяжело, мама! Я больше не могу... Не хочу… я ничего не хочу, только забери меня…
В конце концов, она больше не смогла сдерживаться и расплакалась. Мама посмотрела на неё со странным выражением во взгляде, а затем резко наклонилась, вздёрнула её голову за подбородок.
— Хватит плакать, Рита, — сказала твёрдо, но тут же смягчилась. — Успокойся… Я считаю это везением. Тебя не выгнали даже несмотря на то, что ты избила дочь депутата. И ты всё равно хочешь уйти только потому, что боишься других ребят?
Рита молчала, не зная, что ещё можно сказать. Она уже поделилась самыми большими страхами, рассказала о своей боли, но мама всё равно не поняла. И поймёт ли? Какой смысл ещё раз повторять одно и то же?
Мама неотрывно смотрела на неё, а затем вдруг с силой прижала к себе. Её объятия оказались совсем не тёплыми, но крепкими. Надёжными.
— Что ж ладно, — мама вздохнула у самого её уха, — в этот раз я сделаю так, как ты хочешь.
От этих слов у Риты защемило сердце. На душе сразу посветлело и стало легче.
— Спа-спасибо, мам...
— Однако, ты должна кое-что пообещать мне.
— Что же?
Мать чуть отстранилась, сжимая её плечи и мягко поглаживая. На её тонкий губах появилась лёгкая улыбка, а взгляд потеплел…
— Пообещай, что ты больше не будешь заниматься фотографией.
Она сказала это так просто и так по-доброму, что Рита не сразу уловила смысл просьбы, а когда поняла, всё внутри застыло. Ей показалось, что она падает в глубокую яму.
— Никогда?
Но мама вдруг сказала:
— Нет, не никогда. Только до до тех пор, пока не отучишься в школе и в ВУЗе. Ты закончишь одиннадцать классов на высший балл, сдашь экзамены, поступишь в университет и станешь грамотным востребованным специалистом. А после я помогу тебе найти хорошую работу. Таковы мои условия. Это будет твоя часть обещания, но её исполнение пока в будущем, а свою часть я исполню прямо сейчас — переведу тебя в другую школу, — мама чуть встряхнула её за плечи. — Не плачь и не бойся. Я помогу тебе всё устроить. Все ошибаются, но это не та ошибка, после которой рушится жизнь, и, если постараешься, впереди тебя будет ждать обеспеченное, хорошее будущее. Конечно, ты можешь отказаться, но тогда я не стану забирать твои документы, и ты останешься в этой гимназии. Если хочешь строить свою жизнь сама, так тому и быть. Посмотрим, как хорошо у тебя это получится. Так что же ты выбираешь?
«Что ты выбираешь?» — эхом прозвучало в голове. Живот Риты скрутило узлом. Почему? Почему она должна выбирать что-то одно? Жертвовать либо своим спокойствием либо своей мечтой? Мама… Как она может требовать от неё этого? Если согласиться, что она сделает? Не купит новую камеру? А если отказаться и остаться здесь… нет. Ни за что! Она не сможет продолжать ходить в это место. Больше не хватит сил.
— Я… я не знаю, — пришлось сказать ей.
Маме такой ответ не понравился, она отстранилась. Рита почувствовала, как её ладони соскользнули с плеч.
— Я даю тебе время подумать. Поговорим об этом вечером, — с этими словами мама взглянула на неё в последний раз и направилась к лестнице.
***
В кабинете физики слишком душно. Белые холодные лампы слишком сильно освещали сравнительно небольшое помещение, и от этого глаза уставали не меньше, чем от слишком тусклого слабого света. Одноклассники в основном болтали, только некоторые готовились к уроку, занимали места, разбиваясь на пары. Ирина понимала, что сегодня будет сидеть одна. Предвкушение скорой встречи с Ритой тяготило и вызывало приступ тошноты. Ирина старалась не смотреть на дверь класса, но ничего не могла поделать с волнением и то и дело оборачивалась. За все выходные Рита не ответила ни на одно сообщение — это означало, что всё совсем плохо. А могло быть иначе?
Она рассчитывала, что хотя бы новости от Оленберг смогут подбодрить как нечто ценное, что ты получаешь в обмен на потраченные, а до того с трудом заработанные деньги. Её показания в пятницу и правда можно было расценивать как нечто, что Лиля просто-напросто купила. Оленберг честно заплатила цену. Ирина встретила её десять минут назад посреди коридора.
— Эй, Огарёва, — позвала Лиля негромко, но так, чтобы она услышала.
— Что?
— Спасибо за вчерашнее. Я поговорила с Эллой, теперь роль твоя.
Да, Лиля честно заплатила цену, вот только это не принесло облегчения. Известие о роли горьким осадком опустилось куда-то глубоко на дно сознания, затмеваемое сожалением и чувством вины.
Знакомая фигура мелькнула в дверном проёме и скользнула к ближайшему свободному столу. Она здесь.
Ирина не повернула головы, но искоса глянула на подругу. Тростникова тоже смотрела на неё, пока доставала из рюкзака учебник с тетрадью и раскладывала их на парте, но затем отвернулась и больше не оборачивалась в её сторону. Рита вела себя так, будто они не знакомы, и это оказалось больнее, чем представлялось. А через пару минут, почти под звонок, в классную комнату вошёл Влад. Он быстро окинул взглядом задние парты и чуть нахмурился, понял, что Рита съехала от Ирина за другой стол. Взглянув на рыжую макушку, он замялся в нерешительности. Наверное, хотел присесть на свободное место справа от неё или завести разговор. Десятисекундное смятение предсказуемо кончилось ничем: Влад направился к своему постоянному столу, где сидел один.
За первую половину урока Ирина несколько раз ловила на себе взгляд Клёнова. По глазам Влада неприязнь читалась легко: зелёный цвет становился едким, как желчь. Сегодня его взгляд был именно таким. Надеяться на разговор не приходилось, но между Ириной и ними всё ещё оставалось связующее, потому что Влад беспокоился о состоянии Риты, но сам с Тростниковой не разговаривал уже давно. На выходных он не писал и не звонил, а к концу урока всё-таки нарушил молчание, Ирина получила сообщение:
«Чем всё закончилось? Она не виновата?»
С тяжестью на душе пришлось ответить только:
«Я не знаю. Она не отвечала на мои сообщения».
Оставив тусклый след на тетрадном листе, чернила закончились. Рита забыла, что ручка почти опустела, и не взяла запасную. Всё не слава богу.
Если бы она попросила ручку у Влада или Ирины, они бы ей не отказали. Да, даже Огарёва не отвернулась бы, но Рита не хотела говорить ни с кем их них. Гнусная ложь Ирины, её предательство никуда не исчезли из память, а Влад… Одна только мысль о том насколько напряжённым может быть это разговор заставляла скукоживаться от стыда.
Рита наклонилась вперёд, к следующей парте, за которой сидела Алина и Лера. Одна мерзкая сука и одна нормальная, самая обычная девушка. К ней Рита и обратилась.
— Лера, у тебя случайно нет запасной… ручки…
Она не успела договорить: Лера отшатнулась от спинки стула, наклоняясь вперёд. Просьба осталась без ответа, хотя одноклассница не могла не услышать. Со смешанными, странными чувствами, Рита решила не просить дважды.
А на перемене повторилось тоже самое только уже с другими ребятами. Кабинет, указанный в расписании как место проведение следующего урока, оказался заперт на ключ, а внутри никого не было. Рита ещё издалека увидела Лёню и Пашу, которые озадаченно пялились на дверь. До неё долетел только обрывок фразы:
— Похоже урок перенесли в другой кабинет.
— Лёня… — она без сомнений заговорила с одноклассником. Хотела спросить, собираются ли они уточнять кабинет у учителя, но Лёня содрогнулся и бросился прочь, а Паша молча последовал за ним. Они ни то что не ответили, даже не дослушали, что она собиралась сказать.
Рита попыталась вспомнить, общалась ли с кем-нибудь из своего класса за сегодняшний день. Все уже должны были слышать о том, что произошло в пятницу после занятий, но никто даже не пытался спросить у неё, к чему в итоге привела та выходка. Одноклассники сторонились её. Никто не заговаривал с ней.
— Рита…
Никто.
Она обернулась на тихий оклик и увидела Влада. Он шёл к кабинету или же к ней — Рита не понимала, и ноги сами понесли её прочь по коридору. Казалось, это спасёт от прямого столкновения. Бегство всегда срабатывало против Клёнова, но сегодня ей патологически не везло: Влад погнался за ней. Тогда она свернула к лестнице.
— Рита!
Он увидел, как она слетала по ступеням на первый этаж. Рита пыталась убежать, но куда? Влад быстро понял, что как бы быстро не несли её ноги, у неё нет продуманного пути побега. Ему просто нужно угнаться за ней, тогда Рите будет негде спрятаться. От быстрого бега в горле першило, но он не останавливался и, посреди коридора на первом этаже, наконец, обогнал её, перекрыл путь, раскинув руки в стороны.
— Рита, постой. Что произошло? Что сказал завуч? Ты виновата или…
Рита поджала губы. Тёмно-карие глаза на опухшем лице недобро сверкнули.
— Какая разница? — вспыхнула она, как пламя коснувшееся бензина. — Отстань от меня!
— Ребята?
Он обернулся — дверь одного из кабинетов была распахнута настежь, а Ирина стояла в проёме и смотрела на Риту. Слабый ветерок коснулся лица. Влад с опозданием понял, что Рита стремительно проскользнула мимо него. Воспользовалась тем, что он отвлёкся, обошла кругом и бросилась в обратную сторону, снова к лестнице. Огарёва шагнула в коридор, протянула к ней руку:
— Рита, пожалуйста, давай…
— Оставьте меня в покое! — Рита отшатнулась от неё. — Я не хочу разговаривать с тобой! Поняла?
Её громкие резкие фразы резали как ножом. Говорить с ней и без того было сложно, а теперь это казалось совершенно нереальным. Рита слишком зла, чтобы выслушать кого-либо, а сколько ей потребуется времени, чтобы успокоиться? Влад был готов рискнуть, принять на себя её озлобленность к другим, и если бы никто не вмешался, у него могло получиться снова наладить контакт — он знал, что могло бы, — но шанс ускользнул. Ирина опять всё испортила! Он молча прошёл в кабинет мимо Огарёвой, не обернувшись на её оклик.
Рита не расскажет, с Ириной говорить не хотелось, да она ничего и не знает, Воронцов… даже думать о нём противно до тошноты. Остаётся только один человек. Придётся спросить её.
В конце дня подвернулся удачный момент. Оленберг как раз стояла неподалёку от актового зала и, что удивительно, в компании Савы.
— Лиля, — окликнул её Влад, подойдя ближе.
Сава улыбнулся ему и махнул рукой, Лиля неторопливо обернулась. В её взгляде промелькнула задумчивость, но выглядела она расслабленной и, похоже, была в хорошем настроении.
— Что… Влад?
Он на секунду растерялся. С чего бы ей помнить его имя?
— Что произошло в кабинете завуча? — начал он. — Рита она очень…
— Я знаю.
— Что?
Лиля дёрнула плечами и слегка нахмурилась, отчего её лицо стало суровым и одновременно бездушным, как у гипсового изваяния.
— Стас обманывал нас обеих.
***
Звонок с последнего урока взбудоражил задремавший класс. В хаосе и суматохе все спешно собрали вещи и через пять минут уже оказались на улице. Рита следовала за потоком близких, но одновременно таких далёких людей. Она видела их каждый день, но совсем не знала их, а они на самом деле совсем не знали её. Так было всегда, хоть озарение пришло только сегодня. Рите весь день казалось, будто её не существует. Будто все окружающие имеют тело, и только она одна парит по коридорам подобно незримому призраку. Что лучше, быть в центре всеобщего внимания, или не существовать вовсе? Рита с растерянностью осознала: «ни то, ни другое».
Одноклассники будто сговорились игнорировать её, и теперь она чувствовала себя брошенной игрушкой. Вчера от неё не могли отвязаться, не оставляли в покое, а сегодня просто выбросили, как ненужный хлам.
Последней из гимназии вышла Таня. Как всегда, в окружении подружек, Сорокина спустилась по ступеням. Рита наблюдала за ней в робком молчании, как вдруг что-то дёрнуло позвать:
— Таня!
Какая разница. «Она всё равно не откликнется, так что плевать», — подумал она, но Сорокина, разрушив ожидания, вдруг остановилась и оглянулась:
— Что?
От внезапного ответа Рита вздрогнула и попыталась отступить.
— Ничего. Забудь.
— Идите, девчонки, я догоню вас, — сказала Таня подружкам, а сама направилась к Рите. — Что надо, Тростникова?
Никакого дружелюбия, но иного Рита не ожидала. Напряжение между ней и Сорокиной никуда не исчезало с тех пор как ту наказали. И всё же Таня оказалась единственным человеком, откликнувшимся на её обращение.
— Почему все делают вид, что не замечают меня?
Таня скрестила руки на груди и хмыкнула:
— Бояться, наверное. Мне-то откуда знать? Может быть, им всем сейчас хочется, чтобы ты исчезла?
Доносящиеся с улицы звуки машин смешались в оглушительным шум. Рита попыталась взять под контроль разум, но слова Оленберг всё-равно возникли в памяти: «Всем мешаешь. Приносишь боль. Лучше бы ты исчезла. Навсегда».
Она почти не расслышала вопрос Тани, выхватив только бессмысленное: «…что-то ещё?» и оставила её слова без ответа, не смогла раскрыть рот. Сорокина пожала плечами и ушла не попрощавшись, а Рита осталась стоять у обочины дорожки к воротам. Затуманенный отчаянием и опустевший разум потерялся во времени, она не знала, как долго стояла вот так без движения, прежде чем, не разбирая дороги, пойти вперёд, к кованой ограде. Что-то заслонило свет, встало на пути, но Рита заметила это только когда столкнулась с преградой. Тёмная куртка, растрёпанные волосы, знакомое лицо. Клёнов?
И правда. Влад стоял прямо перед ней и тяжело дышал, а зрачки его глаз бегали как испуганные.
— Рита. Если не хочешь говорить, тогда просто послушай… Мне очень жаль, что всё вышло так. Я не могу перестать думать... Правильно ли я сделал, когда рассказал только о том, что видел? Может, мне стоило соврать тогда, когда завуч… И я… прости за то, что я наговорил тебе тогда, в коридоре. Просто мне… было обидно, когда я видел, как ты уходишь с ним. Я думал, что так будет лучше, что мне станет легче и тебе тоже, но это не помогло! Наверное, я только бросил тебя с твоими проблемами! Рита… Пожалуйста, прости меня.
«Простить тебя?» — беззвучно проговорила она. Просьба казалась бессмысленной. Влад не виноват… ни в чём. Она не понимала, за что должна простить его, и опустив голову, молча прошла мимо. Он попытался остановить её:
— Рита? Рита, пожалуйста… я...
Но она не стала слушать и не остановилась.
***
На следующий день Рита так и не пришла в гимназию. Парта в самом конце ряда, которую она занимала ещё вчера, теперь пустовала. Сообщения Влада оставались без ответа, а ещё через несколько дней оба аккаунта Тростниковой, и активный, и тот, на который она не заходила давным-давно, просто пропали, стёрлись из списка, как будто их никогда не существовало. Номер телефона был недоступен.
Влад долго колебался, но к пятнице всё же решил пройтись до её дома. Уж там-то они бы могли поговорить нормально. Он просчитывал разговор, выискивал варианты как можно успокоить девушку, если она злится или очень расстроена. Нужно было думать об этом раньше: на стук в дверь никто не отреагировал. Ему так и не открыли.
От квартиры Тростниковых он уходил ни с чем. Последняя ниточка, что соединяла их с Ритой, потерялась слишком легко и так внезапно, что невольно накатывала паника. Как с ней теперь связаться? Можно вечно слоняться под её окнами, давя на жалость и моля о милосердии, но что-то наводило на мысль: проблема не в нехватке настойчивости. Тревожное предчувствие подсказывало, что Рита не открывала ему потому что не могла. Что если её больше нет в той квартире?
Влад старался меньше думать о своей тревоге. Старался не вспоминать мягкий взгляд доверчивых глаз, не вспоминать её голос и её восторженную улыбку, но мысли не слушались. Он раз за разом возвращался в тот день, когда позвал Риту на это чёртовое «свидание» и, чем больше думал о прошлом, тем больше сожалел. К понедельнику он был настолько подавлен, что не смог как следует пообщаться с дедом Герасимом, отдал старику пакет с его любимыми творожными ватрушками и молча присел на лавку. Через некоторое время рука нашарила в сумке маленький обрывок бумаги, и пальцы сами собой принялись складывать оригами-журавлика. Рите оно всегда нравилось.
— Всё хорошо, Влад? — спросил дед Герасим. — Уж сколько мы тут сидим, а ты ни слова не сказал.
Старик как всегда проницателен, чтоб его. Даже родители ни о чём не догадались.
— Всё в по… — попытался сказать он, но слова застряли в горле, а к глазам подступили слёзы. Влад в панике заморгал, понимая, что не сможет подавить их, — всё хорошо.
Тяжесть ладони опустилась на плечо, и по выражению лица слепого старика Влад понял, что тот слышал всхлипы.
— Можешь не сдерживаться, Влад, — вдруг сказал дед Герасим, поглаживая по плечу. — Поплачь.
И его прорвало — слезинки одна за другой покатились по щекам. Влад сотрясался в рыданиях. Долго сдерживаемые, а затем вдруг отпущенные на волю, чувства как всегда завладели им целиком.
— Я… я ошибался, — едва разборчиво говорил он. — Я пошёл на поводу у своей… своей гордости. Вместо того, чтобы поговорить… просто оставил её. Мне было так больно, потому что она выбрала его. Выбрала его, а не меня! Но я думал только о себе! Всегда! Даже когда был с ней, думал только о себе! Я думал, что поступаю правильно, но только бросил её одну. А теперь… В этом всём есть и моя вина. Какой же я… жалкий.
Дед Герасим слушал не перебивая и не переставал легонько сжимать его плечо. Пожалуй, большего и не требовалось. Просто от того, что кто-то выслушал, уже стало немного легче. Достаточно даже этого.
— Влад, что бы ты о себе не думал сейчас, ты не плохой человек, — мягко сказал старик. — Я не знаю, что произошло, и в чём ты себя обвиняешь, но послушай: твои ошибки – это только ошибки, сами по себе они не делают тебя плохим. Что бы ты ни совершил, это не делает тебя плохим человеком, если ты раскаиваешься в своих поступках и готов отвечать за них.
Влад решительно вытер глаза рукавом куртки, его губы дрожали.
— Я… я хочу стать сильнее. Хочу быть человеком, способным управлять своими… своими чувствами. Чтобы больше не поддаваться им так, как всегда.
Дед Герасим немного задумался:
— Даже если это будет нелегко?
— Всё равно.
Старик промолчал и отстранился, его мутный отсутствующий взгляд застыл где-то в голых ветвях липы, там, где шумели воробьи и синицы. Мерный гул оживлённых улиц, суетливый щебет и негромкие разговоры прохожих возвращали в настоящее время. Выплакавшись, Влад почувствовал, что понемногу успокаивается.
— Как думаешь, что значит быть настоящим человеком? — спросил дед Герасим так внезапно, что он не сразу понял смысл вопроса.
— Что? Что значит быть настоящим человеком?
— Да.
Влад замешкался. Вопрос из числа тех, ответ на который можно найти только хорошенько подумав, но у него не было не сил, не желания шевелить мозгами.
— … не знаю. А вы знаете?
— Хм… возможно.
— И что же?
— Ты сам должен найти ответ, — решительно ответил старик. — Если я скажу тебе сейчас, ты меня не поймёшь.
Влад промолчал, и в задумчивости отвернулся, взглянул на бумажную фигурку журавлика в своих руках. Что же теперь?
Одно он знал наверняка: ничто больше не будет так, как раньше. Если он не станет решительнее, если и дальше продолжит вечно сомневаться, загонять чувства в самый тёмный угол души и концентрировать на одном лишь себе, так и будет стоять на обочине. Всё это время, что бы он ни делал, всё-равно оставался лишь наблюдателем, что молча смотрит, куда же дальше повернётся его собственная жизнь. Жизнью Влада управлял кто угодно, кроме него самого. В одном из прочитанных им чёрно-белом комиксе говорилось, что человеческую судьбу создают боги, но люди сами выбирают следовать ей или нет. Для себя Влад принял решение. Если его судьба существует и выглядит так, какой видится ему сейчас, отныне он будет идти против неё.
— Влад, твоя жизнь только начинается и впереди тебя ждёт большой путь, — вдруг заговорил дед Герасим. Влад обернулся и вдруг понял, что старик всё это время наблюдал за ним. — На этом пути ты столкнёшься со многими испытаниями. Возможно, сейчас ты потерян и слаб, но я вижу — в тебе есть крепкий дух. Пожалуйста, больше никогда не смей унижать и обвинять себя. Будешь слишком строг к себе, и однажды это убьёт в тебе человека. Что бы с тобой ни случилось, будь сострадательным к себе и к другим. Научись прощать, Влад. Прощать и принимать то, что ты не в силах изменить, для того, чтобы сохранять силы двигаться дальше. Это не просто. Иногда даже слишком сложно. Но именно прощение поможет тебе узнать ответ на мой вопрос. И когда ты поймёшь, что же означает быть настоящим человеком, найдёшь то, что все люди так упорно ищут.
***
Негромкий мягкий перезвон бубенчиков и колокольчиков напоминает нежную музыку. Порыв, ворвавшийся в комнату через распахнувшееся окно, достиг кухни и тронул, подвешенную в дверном проёме, связку сверкающих прозрачных кристалликов и металлических трубочек музыки ветра.
Переливы звуков едва слышны, но им удаётся вырвать её из забытья. Поток старых воспоминаний так похож на сон. Может, она и правда уснула? Рита потянула тяжёлую руку к лицу, провела пальцами по потрескавшимся, как сухая земля, губам. Нет. Она не спала, просто вспоминала. А на чём остановилась?
Мама…
Мама забрала документы на следующий же день, а ей разрешила остаться дома, и Рита осталась. Она сделала выбор, приняла навязанные условия и отказалась от занятия фотографией. Тогда это казалось единственным выходом, она не задумывалась, чем это может обернуться в ближайшем будущем. Позже, два года спустя — только тогда она наконец поняла, что именно для неё значило увлечение фотографией. В непростой, пугающей своей хаотичностью, жизни каждый человек находит спасение в чём-то своём. Для кого-то спасением становятся друзья и семья, для кого-то работа. Увлечения, безудержное веселье, вкусная еда, секс, табак, алкоголь, дурь — всё лишь способы сбежать от неприглядной реальности и успокоить душевную боль. Всё лишь спасение от страданий. Для Риты этим спасением была её маленькая мечта.
Она не хотела расставаться с фотографиями. Кроме разбитой камеры оставалась ещё одна — полароид, фотоаппарат мгновенной печати, подаренный Владом на её день рождения. Рита не пользовалась им потому что берегла, да и кассеты с плёнкой имели свойство заканчиваться, а, израсходовав запасы, ей бы пришлось искать новые. Но главное, что фотоаппарат работал, и мама не знала, где именно он спрятан. Рита лелеяла надежду, что удастся пользоваться подаренной камерой вместо той, что разбилась, однако… чехол оказался пуст. Она обыскала всё, перевернула комнату вверх дном. В выдвижных ящиках стола ничего, под кроватью ничего, на полках с мягкими игрушками и куклами ничего, в шкафу и под шкафом ничего, в самом тёмном углу шкафа ничего. Полароид исчез.
А чуть позже произошло ещё кое-что. Оказалось, мама сберегала деньги не просто так: родители долгое время думали о переезде, но с Ритой этот вопрос никогда не обсуждался, как и любой другой вопрос, затрагивающий «взрослые дела». Скорее всего, они не стали говорить ей потому что со сменой дома в жизни самой Риты ничего бы не изменилось. Просто пришлось бы ездить до гимназии на автобусе, а не идти пешком. Ерунда, а не перемена. Да и сама Рита против переезда не возражала. К ней частенько приходили мысли о том, что хорошо бы съехать куда-нибудь в другое место, подальше от тёмного, пропахшего гнилым деревом, подъезда, крошечной старой кухни, с потрескавшейся оконной рамой, и этого жалкого подобия кровати, на котором ей приходилось каждую ночь спать поджимая ноги. Одним словом, перспектива расстаться со старой комнатой не вызывала сожалений или тоски. Только погружаясь в воспоминания, Рита ощущала грусть, но в последние дни она особенно старалась не оглядываться на прошлое и не вспоминать ничего.
Однако даже в переезде, в по большей части приятном и желанном событии, нашлась гнильца. Рита обнаружила её совершенно случайно, когда собралась заглянуть на кухню и невольно подслушала чужой разговор по телефону.
Голос мамы из прошлого звучит как эхо:
— Да, переезжаем завтра. А что она? Забрали документы. Знаю, говорила, но я подумала… нам всё равно бы пришлось это сделать. После переезда с деньгами придётся туго, да и ездить в гимназию каждый день с другого района не очень удобно. Мы найдём более подходящий вариант.
Утром третьего февраля такси остановилось напротив небольшого двухэтажного дома в районе Ленгородка. Приземистое здание с покатой крышей и староватой кирпичной облицовкой не было в запустении, источало уют и походило на жилое. Низкий деревянный забор выкрашен белой краской прямо как в американском кино, только зелёного газона не хватает — вместо него узкая клумба засаженная кустами сирени и, укутанными в плёнку как в одеяло, розовыми кустами. Порог и двери были хорошо видны с улицы. Как старомодно! Так уже сто лет никто не строит — дворы принято заколачивать железным высоким забором и желательно сплошняком, чтобы никто ничего не слышал и ничего не видел.
Рита долго рассматривала свой новый дом, стоя перед калиткой с большой, набитой одеждой, спортивной сумкой и пакетами. Внешне она оставалась спокойной, но внутри неё всё клокотало от волнения. Мысль о том, что теперь в жизни наверняка грядут большие перемены, больше не отпускала.
— Ну что, заходим? — сказала мама с улыбкой. Она уже очень давно не выглядела такой радостной.
Крошечная прихожая рядом с просторной кухней превращалась в коридор и вела к гостинной, ванной и первой спальне, а узкая лестница поднималась на второй этаж к весьма уютной второй спальне и кладовке. По сути второй этаж был меньше первого и скорее напоминал большой чердак, но Риту это не смутило, и она всё равно решила поселиться здесь. Ей понравилось то, как хорошо широкое юго-западное окно освещало комнату, обещая, что здесь будет светло с утра и до самого вечера, и ей больше не придётся включать лампу посреди белого дня.
Родители не стали долго рассматривать её новую комнату, спустились на первый этаж и сразу же начали обустраиваться. Рита бросила сумку на покрытую махровым пледом кровать и осмотрелась. Мебели немного: высокий вместительный шкаф для одежды в углу, мягкая кровать, на которой можно вытянуться в полный рост, старый туалетный столик советских времён. Зеркала немного в пятнах, но проблема не в этом — как и всё совсем старое, столик пропитался слоем несмываемой пыли и пах своеобразно. Рита почувствовала, что если будет смотреть на него ещё хотя бы пару секунд, то окончательно решит его выбросить или как минимум перетащить в кладовку.
Она не брала с собой слишком много вещей, захватила только самое необходимое. А остальное осталось на квартире, отправилось к новым хозяевам или оказалось в мусорке, и большинство вещей удостоилось последнего. Рита пересмотрела пожитки и выбросила всё, что заставляло чувствовать себя плохо или слишком сильно напоминало о том, как она жила прошлые полгода. В багаже сохранилась только пара подобных вещей. Рита раскрыла сумку и сразу же увидела пустой чехол полароида. Она медленно взяла его в руки и, присев на кровать, долго разглядывала последнее, что осталось от дорогого подарка.
Ну ничего, у неё есть небольшие накопления, и, если собрать денег ещё с нескольких праздников, тогда, быть может, хватит на новую камеру. Быть может…
И тут она нашла второй предмет. Коробка с кулоном бабочкой, подарок Ирины. Рита так ни разу её и не надела — не было повода, — а теперь… Она не доставала кулон с того самого дня, как Огарёва оболгала её. Рита долго не решалась снять крышку, а когда, наконец, сделала это, и холодная металлическая бабочка оказалась на её ладони, вдруг не выдержала и рассмеялась. Тихо и горько.
— Чёрт…
Смех становился всё громче, истерические нотки просачивались в него всё чаще. Как же это всё глупо! Сначала Огарёва, а потом ещё и мама... Рита спиной прислонилась к закрытой двери и упёрлась руками в колени. Она просто не могла замолчать. Взгляд сам собой упал на старые зеркала туалетного столика. Из стеклянных глубин за ней наблюдало жалкое существо. Худощавая фигура в розовом свитере будто принадлежала ребёнку, а не пятнадцатилетней девушке, и эти кудрявые волосы, собранные в хвост на затылке... смотрится просто нелепо. Кожа на лице и костлявых плечах покрыта веснушками, как забрызганная грязью. Убожество…
Рита сама не заметила как истерический смех успел превратиться в горькие рыдания. Она плакала. Опять. Опять!
— Ненавижу… Ненавижу всех! И тебя… тебя я тоже ненавижу!
Острые крылышки бабочки больно впились в ладонь, когда Рита сжала руку. Кулон с размаху полетел прямо в туалетный столик. Звон расколотого стекла чуть не оглушил, когда центральное зеркало, разбившись на кусочки, осыпалось на ковёр.
На первом этаже шума никто не услышал.
Тем же вечером она решилась. Больше не раздумывая ни секунды, взяла в руки ножницы, зажала волнистые волосы в кулак и остригла до плеч. Измениться внешне проще, чем измениться внутри, но это только начало. «Хватит», — повторяла она. — «Хватит жалеть себя! Все мои проблемы от того, что я была слишком глупа. Но теперь я больше не буду жалкой. Нет. Мне нужно измениться. Мне нужно стать сильнее, чтобы другие люди начали уважать меня. И тогда больше никто, ни один человек не сможет ранить меня. Никогда».
Снаружи четырехэтажное кирпичное здание школы выглядело не так уж плохо благодаря свежевыкрашенному фасаду и новеньким перилам на ступенях, да и большая спортивная площадка, огороженная высокой сеткой, давала надежду, что это не худшее место, в котором можно провести последние три года учёбы. Но вот внутренняя обстановка: потрепанные временем стены со старыми обоями, скрипучие деревянные полы и душные кабинеты, заставленные грубыми, покрытыми сотым слоем краски, стульями и обшарпанными партами, вынуждала плакать от жалости. К этому нужно просто привыкнуть. Государственные школы так же далеки от престижных холёных гимназий как бомжихи далеки от моделей.
Она поправила воротник расстёгнутого бомбера и пригладила чуть задравшийся подол новенькой юбки перед тем, как переступить порог классной комнаты. Оценивающий взгляд пожилой учительницы, новой классной руководительницы, прошёлся по ней с головы до ног, и, с нескрываемым неодобрением, задержался на подведённых острыми стрелками глазах и чёрной кожаной бархатке на шее. Мария Фёдоровна зашуршала бумажками и прочистила горло, прежде чем обернуться к классу и во всеуслышание объявить:
— Ребята, знакомьтесь, это Маргарита Тростникова. Теперь она будет учиться с вами.
Подавляя до того привычную, а теперь безумно раздражающую тревогу, она приподняла голову и выпрямилась, уделила каждому из присутствующих не больше секунды внимания и холодно улыбнулась:
— Можете звать меня Марго.