Игра с огнём: Кровь и Лёд

От лица Энтони.

За день до побега Виолетты.

Когда мы летели на моем самолете, а я ощущал эту нить, то что-то меня прям тянуло в Испанию. Я приказал, чтобы, как мы приземлимся во Франции, то сразу полетим в Испанию. Я сидел на кресле и смотрел в пустоту. Думаю, где ее искать.

Когда мы приземлились во Францию, то я вышел, чтобы покурить. Было прохладно, прям отличная погода. Та, что мне нравится. Я закурил сигарету и стоял на месте, смотрел вдаль. Мои мысли крутились вокруг Льдинки.

И тут у меня произошел какой-то щелчок. Раз похитители убили охрану, то какого хуя они оставили в свидетелях живого Риккардо? Подстава, блять. Сука! Ебучая крыса.

Я позвонил быстро Лючио, чтобы узнать, где Риккардо.

— Лючио, — сказал я грозно. — Твой сын Риккардо где сейчас?

— Что случилось? — проговорил он спокойным тоном.

— А то, блять, и случилось! Твой сын — предатель! — я крикнул это в трубку.

Молчание повисло. Я слышал, как Лючио открыл бутылку виски и поджег сигарету.

— Что значит «предатель»? — спросил он раздраженно.

— Кто бы, блять, в здравом уме, чтобы не было следов, убил только охрану? А единственного свидетеля оставил живого, да еще просто с разбитым носом, — я прорычал это в трубку.

— Блять, — с выдохом сказал он. — Ты уверен?

— Я на миллион процентов уверен, что это, блять, он подставил похищение. Потому что меня еще прошлый год напряг, когда Льдинка мне говорила, что Риккардо хотел отвезти ее, как мою сестру. Но, блять, сестра та моя вторая давно сдохла, — я сделал затяжку и выдохнул дым. — Я понимаю, что это звучит так нелепо, но будь он не предателем, то сейчас был бы дома. А где он сейчас?

— Уехал в Испанию. У него там было мое задание, но он должен был вернуться уже вчера, — прошептал Лючио и выдохнул раздраженно.

Я слышал, как стакан полетел в стену, как Кармела начала что-то ему говорить и успокаивать, а он ее спокойно попросил выйти.

— Блять, — я прошептал. — Я не знаю. Это покажется каким-то дерьмом, какой-то херней. Но меня тянет в Испанию, как нитью какой-то. Будто, блять, сама Льдинка зовет. Я не знаю, что это за хуйня.

— Ты сейчас где? — спросил он спокойным голосом.

— Во Франции, сейчас отсидим тут и полетим в Испанию, — пробормотал я и закурил новую сигарету.

— Я сейчас сяду на самолет и прилечу в Испанию, — сказал он, а затем сбросил.

Я посмотрел на телефон, а затем набрал дядю.

— Энтони, мы еще нихуя не нашли, — проворчал Лоренцо.

— А я нашел, — ответил я с улыбкой.

— Сукин сын, — прорычал он мне в трубку, а я посмеялся. — Где? Где твоя, блять, девочка?

— Испания, — сказал спокойно я и сделал затяжку.

— Хорошо, я и мои люди полетим туда сейчас же, — проговорил он с улыбкой в голосе и скинул звонок.

Я посмотрел в небо и улыбнулся. Вот что за нить вела меня все время в Испанию. Льдинка. Звала, ждала, плакала. Если я увижу ее в херовом состоянии, то я подниму суд и попрошу у Лючио казнь Риккардо от моих рук. Чтобы не развязывать войну между семьями. Он, блять, получит у меня, получит. Давно хотел ему позвоночник на шею натянуть. Видимо, моя мечта сбывается.

На следующий день.

Мой самолет с людьми приземлился в аэропорту Испании. Жарко, как в вулкане. Я снял к черту этот пиджак, расстегнул пару пуговиц на груди и закатал рукава.

Вышел я, и там уже ждала группа людей дяди. Мой дядя стоял весь нервный, явно готовый меня ударить за то, что я подорвал его эго ищейки. Ну, я ему еще не раз задницу надеру.

— Энтони, — пробормотал он, и мы с ним поздоровались. — Кого ждем?

— Лючио, — ответил я и посмотрел на часы.

Из моего самолета уже вышли люди. А затем через время приземлился самолет Лючио. Он был напряжен до струнки. Потому что знал, что если его сыночек, блять, оказался предателем, то придется согласиться на казнь, чтобы две семьи не столкнулись.

За Лючио шли его люди, он с нами поздоровался.

— Куда ехать? — спросил Лючио прямо, поправляя пиджак.

— Знал бы я, то сказал, — с улыбкой на лице я пнул воздух.

— Может, спросим у Варгаса? — сплюнул на асфальт Лоренцо.

И тут меня осенило. Я рывком повернулся к дяде, заглядывая ему в глаза с улыбкой.

— Старая бошка, — я облизнул губы. — Что же ты сразу не сказала про этого уебка. Вот у кого, блять, Льдинка. Вот, блять, кому продался Риккардо.

Молчание повисло, а затем мы все резко сели по машинам. Просто пулями, будто играли — кто быстрее найдет, тот и победил.

Мы ехали за машинами моего дяди, за нами — машины Лючио. Я достал пистолет из кобуры и проверил все патроны, а нить та, что тянула, стала усиливаться. Моя кровь закипала, и я чувствовал дрожь, словно ребенок, увидевший что-то столь удивительное. Только у меня эта дрожь была от того, что я заберу Льдинку.

Мы подъехали к особняку Варгаса. Я вылетел из машины и выстрелил в охранников, даже не дрогнув. Меня уже не остановить. Я иду туда, где держат то, что принадлежит мне.

Все остальные вышли из машин, мы зашли на территорию Варгаса, где нас сразу встретили с сюрпризом. Началось кровавое поле битвы.

Поле битвы. Мое поле. Кровь в висках стучит так, будто хочет вырваться наружу. Пули свистят, вгрызаются в плоть, рвут воздух на куски. Охранники Варгаса падают один за другим — кто с дырой в горле, кто с разорванной грудью. Я иду вперед. Не бегу, не прячусь. Иду.

Каждый выстрел моего пистолета — это гром, это суд. Гильзы звенят, падают на землю, раскаленные, как моя ярость. Кто-то кричит, кто-то стреляет в ответ, но их пули лишь царапают воздух за спиной. Я не уворачиваюсь. Мне не нужно.

Труп одного из людей Лючио валяется у моих ног — ему перебило позвоночник, он хрипит, тянется к оружию. Я наступаю ему на руку, слышу хруст костей, и стреляю в лицо. Даже не замедляю шаг.

Контроль? Он тает, как лед на раскаленной сковороде. Каждая смерть вокруг — еще один шаг к тому, что я заберу. Мои пальцы сжимают пистолет так, что металл стонет. Кто-то бросается на меня с ножом — я ловлю его за руку, ломаю запястье, всаживаю пулю под подбородок. Мозги брызгают на стену.

А вокруг — ад. Лючио с его людьми режут, стреляют, воют от боли и ярости. Земля скользкая от крови. Воздух пахнет порохом и железом. Но я уже почти у цели.

Ничто меня не остановит. Даже если весь мир взорвется у меня за спиной — я сделаю шаг вперед. Потому что это мое. И я заберу.

Лоренцо.

Он не бежит. Не суетится. Он идет за мной, как тень, как старая гвардия, которая знает цену крови. Его движения — точные, выверенные, без лишнего размаха. Он не тратит патроны на воздух — каждый его выстрел убивает.

Пистолет в его руке — не оружие, а продолжение воли. Он стреляет медленно, почти небрежно, но каждый раз — в лоб, в сердце, в основание черепа. Никакой стрельбы «по площадям», никакой истеричной пальбы. Только хладнокровный отбор. Один из варгасовцев бросается на него с криком, мачете сверкает в воздухе. Лоренцо даже не отшатывается. Левой рукой — хватает за горло, правой приставляет ствол под подбородок. Щелчок курка. Взрыв. Труп отлетает, как тряпка.

Он не говорит. Не кричит. Он просто работает. Когда мы прорываемся глубже, в коридоры особняка, он вдруг оказывается рядом — будто всегда там был. Бросает мне свежий магазин, даже не глядя. Я ловлю. Он уже разворачивается, стреляет через плечо — кто-то падает с лестницы, беззвучно, как мешок.

Лоренцо не теряет контроль. Он его никогда и не терял. Его война — это математика. Это тишина между выстрелами. Это абсолютная уверенность в том, что если он нажал на спуск — кто-то уже мертв.

И пока я рвусь вперед, сметая все на своем пути, он гарантирует, что никто не ударит мне в спину. Потому что он — семья.

А семья не подводит.

Лючио.

Он не воюет. Он беснуется. С самого первого выстрела, с первого трупа — он входит в раж, как зверь, сорвавшийся с цепи. Его смех режет уши громче выстрелов, его глаза горят безумием, а не яростью. Он не стреляет — он косит, поливая все вокруг свинцом из своего автомата, не целясь, не думая. Пули летят веером, рикошетят от стен, рвут плоть и мебель в клочья.

Он не идет — он несется, прыгает через баррикады из тел, пинает раненых, стреляет в уже мертвых, потому что ему нравится звук. Его банда воет за ним, как стая гиен, но он даже не оглядывается — он уже впереди, уже врезается в толпу охранников Варгаса, уже режет одного ножом, другого бьет прикладом по лицу, третьему вышибает зубы коленом.

Кровь? Она на нем, на его одежде, на губах. Он ее не вытирает. Он ее вкушает. Когда один из варгасовцев падает перед ним, раненый, Лючио не добивает его.

Он приседает, хватает за волосы, приставляет ствол ко лбу — и улыбается.

— Скажи Варгасу, что Лючио идет! — смеясь сказал.

Выстрел. Кишки, мозги, осколки черепа. Он вскакивает, отряхивается, как после легкой пробежки, и бежит дальше, оставляя за собой не поле боя, а бойню.

Потому что Лючио — это не солдат. Он босс. И остановить его можно только пулей в голову. Но кто посмеет?

Я иду по коридору. Темно. Тишина. Только мое дыхание, только стук крови в висках — ровный, мерный, как отсчет часов перед взрывом. И вдруг он. Этот звук. Не крик — визг. Тонкий, пронзительный, как лезвие, вонзающееся прямо в мозг. Льдинка. Ее.

И все — я больше не человек. Контроль? Разум? Хуйня. Все это сгорает в одну секунду, как бумага в огне. В груди — пудовый молот, бьющий в ребра, в висках — гул, как от удара топором по чугунной плите.

Я уже бегу. Нет, рвусь, срываюсь с места, ломая собственные мышцы, сухожилия, кости — мне плевать. Коридор расплывается, сужается, превращается в туннель, в конце которого — она. Пули свистят мимо? Поебать. Кто-то орет мне вслед? Не слышу. Кровь во рту — я, кажется, прокусил себе щеку до мяса, но не останавливаюсь, не замедляюсь, не могу.

Ничего не чувствую. Нет, блять, вру. Чувствую ярость. Не злость, не гнев — чистую, густую, как смола, ярость, которая заливает все внутри, выжигает, разъедает, требует, чтобы я убивал, ломал, крушил все на пути.

Рука сама срывает с пояса нож — холодный, тяжелый, мой — и вот я уже режу одного, даже не глядя. Горло? Живот? Неважно. Теплый фонтан бьет в лицо, соленый, липкий — мне плевать. Второго просто сбиваю с ног, даже не замедляясь, череп — хруст — под каблуком. Где-то вдали орут, стреляют, но до меня доносится только этот проклятый визг, этот нож в ушах, в сердце, в душе.

Они ее трогают. Они посмели. Мир сужается до одной точки — двери в конце коридора. Я доберусь.

И снова этот звук — визг. Резкий, пронзительный, как стекло под ногтями. Она зовет. А потом — хлыст. Тонкий, свистящий удар по воздуху. Знакомый. Слишком знакомый.

Кровь стучит в висках, зрачки расширяются, сердце бьется так, что кажется, взорвется. Они выскакивают из темноты — двое, трое, с ножами, с дубинками, с перекошенными от страха лицами. Неважно.

Первый — падает, горло вспорото моим клинком еще до того, как он успел замахнуться. Второй — хватается за лицо, пальцы скользят по вырванному глазу, его крик сливается с воем в моей голове. Третий бьет. Дубина обрушивается на плечо, кость хрустит, но боли нет. Нет ничего. Только ярость. Только месть. Я ломаю ему руку, чувствую, как кость рвется под пальцами, впиваюсь зубами в шею, рву, пока горячая кровь не заливает рот, не течет по подбородку, не капает на пол. Он падает, захлебываясь, брыкаясь, но я уже не здесь, я уже там, ближе к ней, ближе к этому звуку.

И тогда — новый звук. Не визг. Рев. Глухой, хриплый, нечеловеческий. Как будто что-то там, внизу, в самой глубине, уже перестало быть собой, уже стало чем-то другим, чем-то страшным.

Перед глазами — пелена. Красная, пульсирующая, как живая. Дыхание хриплое, как у зверя, как у того, кого загнали в угол, кому нечего терять.

Я уже бегу. Лестница в подвал. Темная, узкая, как горло удава. Шаги гулкие, быстрые, я спускаюсь, не чувствуя ступеней под ногами, не чувствуя ничего, кроме этого рева, кроме этого огня в груди.

Она там. И они пожалеют. Пожалеют, что родились. Пожалеют, что дышат. Пожалеют, что посмели к ней прикоснуться. Я сделаю так, что их последний вздох будет полон осознания — они мертвы уже сейчас.