Первый снег
— Антон, я подсяду? — внезапно появившийся голос выдернул из глубоких раздумий.
Шастун сидел в общем зале уже около часа, гипнотизируя тарелку борща, к которому он, естественно, ни разу не притронулся. И сейчас Антон ну совсем не ожидал увидеть здесь парня с карими глазами, который, не дожидаясь одобрения, плюхнулся на диван напротив.
Тёма оглядел бледного мальчонку, а следом обвел глазами стол с нетронутой едой. Он случайно проходил мимо, но этого юношу с капюшоном на голове узнает из многих сидящих здесь людей, просто потому что в этом отеле больше никто в толстовке не ходит.
— Ты чего тут сидишь? — осторожно начал Тёма, замечая, что собеседник явно не в духе.
— Велика ли разница сидеть здесь или в номере? — дерзко задал Антон риторический вопрос, смотря куда-то вниз.
— Понимаю. Тоже люблю здесь сидеть. Хоть на людей можно посмотреть, — выдохнул кареглазый, пододвигая к себе тарелку плова и недоверчиво разглядывая все то, что находится на ней. — А ты че не ешь? Что-то с едой не так? — продолжая крутить тарелку, задал он вполне логичный вопрос.
— Нет, с едой все так. Просто у меня аллергия на крупы. Разве что гречку с овсянкой ем. Рис вообще под запретом, если жить хочу, — усмехаясь собственной последней фразе, Антон подсел поближе к спинке дивана и уперся локтями об колени, разглядывая скромного пацана напротив.
— А ты хочешь? — с улыбкой и блеском в глазах спросил Тёма, поднимая взгляд на нового в их коллективе парня.
— Хочу что? — с недоумением переспросил Антон.
— Жить хочешь?
Странный вопрос при странных обстоятельствах. Конечно же любой человек хочет жить, иначе бы уже давно решил этот вопрос. Но Тёма задал его будто специально, вовсе не ожидая получить от Антона честный ответ, даже наоборот, хотел, чтобы тот соврал. Он кинул двухметрового парня в глубокие раздумье на несколько секунд, и, не дождавшись ответа, решил продолжить.
— Ты сказал, что у тебя аллергия на крупы, — тарелку с пловом поставили на край стола и аккуратно пододвинули борщ. — А что с ним не так? Тоже нельзя? — карие глазки вновь оглядели остывшее блюдо на предмет "странностей".
— Можно, — раздраженно выдохнул Антон, которого уже бесил этот глупый допрос о том, что можно, а что нельзя. — Я не буду ничего есть. Принципиально.
— Это связано с Павлом, я правильно понимаю? Не хочешь есть еду из этого отеля?
Шастуна, конечно, такая догадка с попаданием точно в цель особо не удивила. Особым гением быть не нужно, чтобы понять простые вещи, лежащие на поверхности.
— Я тоже долго противился все это есть. Особенно первые два месяца. От еды отказывался, прятался, хотел сбежать. Даже как-то покончить с собой пытался. Только потом до меня дошел один простой факт: не будешь есть — запихнут силой, будешь прятаться — найдут по камерам, попытаешься сбежать — поймают и запрут...
— А если умереть захочешь? — бросил провокационный вопрос Антон, смотря на спокойного парнишку слегка удивленным взглядом.
— Спасут, — даже немного расстроенно ответил Тёма. — Антон, это тебе кажется, что за тобой не следят. На самом деле здесь есть те, кому хватает глаз наблюдать за пассией хозяина, хватит ушей, чтобы слушать пассию хозяина, и хватит сил, чтобы догнать пассию хозяина.
Кареглазый юноша поднял руку и подозвал официанта, проходящего неподалёку от их столика.
— Нам пожалуйста... — немного задумавшись Тёма крутил в голове все блюда, которые здесь есть, ведь, все меню он уже давно знает наизусть. — Заберите все, что стоит на этом столе и принесите две тарелки борща, черный чай и пюре с котлетой. Всего по две порции, пожалуйста, — культурно попросил он официанта, в то время как Антон в недоумении пялился на компаньона.
Со стола забрали остывшие блюда, которые тут же поставили на поднос, и с уходом лишних ушей парнишка продолжил вещать новобранцу всю "правду матку".
— Антон, ты голодом себя не мори. Поголодаешь сутки, двое, трое, а потом в тебя впихнут все, что захотят. Сил бороться даже не останется. Будешь лежать в кровати, как тряпочка, и мычать, как немой. Ты наоборот ешь, пей, высыпайся. Откуда знаешь для чего силы могут пригодиться? Глядишь, сыграют они тебе на руку.
— Как же они мне на руку сыграют? Сбежать, по твоим словам, невозможно, бороться с ним тоже бессмысленно, — тихо говорил Антон, не привлекая лишнего внимания, и в то же время стараясь вести себя максимально естественно.
— Все бывает, Антон. Зря думаешь, что мы сидим только здесь. Нас, как пассию, бывает вывозят в разные места. Следят, конечно, но оплошность каждый может допустить. Так что шанс на побег все же есть. Главное — силы иметь, а для этого надо кушать, впрочем, чем мы сейчас и займемся, если ты не против.
Перед парнями поставили то, что заказал Тёма, и оставили их одних, пожелав перед приемом пищи: "Приятного аппетита!".
Взяв в руки столовый прибор, кареглазый юноша принялся трапезничать, показывая новенькому пример. Через несколько минут раздумий и Антон взялся за ложку, пододвинув поближе к себе тарелку борща.
Теплая, даже почти горячая еда, приятно обволакивала голодный желудок, успокаивая психику и весь организм в целом. С каждой ложкой Шастуна все больше начинало клонить в сон, но он продолжал стучать ложкой по тарелке, иногда поглядывая на Тёму, который тоже бросал свой взгляд на Антона, радуясь где-то в глубине души, что спас человека от голодной смерти.
***
— Молодец! Носиком, Кьяр, носиком. Вдох-выдох и смотрим в окошечко, — Арсений держит дочь на руках, крепко обхватив детскую ручку, в которую медсестра устанавливает периферический катетер.
Холодный процедурный кабинет со страшным запахом спирта пугал девочку до слез. Хотелось скатиться вниз и бежать отсюда далеко-далеко, ни за что не оглядываясь назад. Хотелось кричать и плакать, дергаться и вырываться, но она сидела молча, прикусив свою нижнюю губку, и поглядывая на пугающую тетю-медсестру.
— Я боюююсь... — слезливо протянула малышка, пока с ее глаз стекали соленые градинки.
— Знаю. Еще чуточку, и мы тебя отпустим, обещаю. Что ты видишь за окошечком? — пытается отвлечь ребенка отец, у которого сердце сжимается от родных горьких слез.
— Дом, — шмыг. — Темно, — шмыг. — Деревья...
— Да, уже темнеет. А машинки видишь?
— Вижу, — детский взгляд все-таки упал на иголку, которая больно кольнула нежную венку, заставляя Кьяру вскрикнуть. — Ай! Больнооо...
Арсений целовал дочь в затылок, шептал на ушко теплые слова, давая понять, что он рядом. Свободная детская ручка обхватывала отцовский большой палец, сжимая его до посинения.
— Зайка, ну вот и все, — нежно произнесла медсестра, фиксируя катетер пластырем к руке.
— Кьяр, слышишь? Уже все. Успокаивайся. Зато больше колоть не будут. Все будут через катетер вливать, — отец ослабил хватку, понимая, что все самое страшное для малышки уже позади и дергаться она уже не будет.
Потряхивающееся детское тельце, сидящее у папы на ручках, постепенно успокаивалось, по-прежнему разглядывая недоверчивым взглядом каждый шкафчик этого страшного места. Но уже было гораздо спокойнее. Кьяру успокаивал тот факт, что папа никогда не обманывает, а говорит всегда честно о том, что и как ей будут делать. Если надо взять кровь из пальчика, он так и скажет. Надо сделать укол, значит надо сделать укол. Надо поставить катетер и больше не видеть этих иголок, значит надо поставить катетер.
╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸╸
— ...все хорошо, Алён. Кьяра уснула. Температура больше не поднималась, — Арсений ходил по коридору, заглядывая в приоткрытую палату, где тихо сопела дочурка.
— Что ей делали? Врачи осматривали? — встревоженно опрашивала на том конце телефона Алёна, которая никак не может успокоить свое материнское сердце.
— Сначала Димка приходил. Послушал ее, горло посмотрел. Сказал, что вирус цепанула. Потом другой врач приходил, они, вроде, дружат с Димой. Так вот. Он тоже ее осмотрел, послушал и сказал, что в легких небольшие хрипы есть, но это нестрашно. Ингаляции поделаем и все. А так еще катетер в вену установили, чтобы откапывать ее и не закалывать больше этими уколами, — Попов устало потер глаза, осознавая, что силы у него на сегодняшний день уже заканчиваются.
— Она плачет? Может мне прийти?
— Алён, здесь хорошие врачи и замечательные медсестры. Просто лучший медперсонал, который я только в своей жизни видел. Кьяра не плачет, ну, разве что, когда катетер ставили, немного похныкала, как и все дети. А так ведет себя достойно. Даже очень. Не стоит тебе по больницам шататься. Нас ненадолго положили. Врачи сказали, что реабилитируется она быстро, так что держать нас тут никто не будет. Сама то ты как?
— Голова болит. От нервов, наверное. Переживаю очень за нее.
— Все хорошо, правда. Приляг и отдохни. Она спит, и ты поспи, — тепло улыбнулся мужчина.
— Постараюсь. Если что-то новое будет известно, то звони, Арсений, прошу. Это молчание меня убьет.
— Я тебе всегда отписываюсь. Завтра тебе по видео позвоним, пообщаетесь. А пока отдыхай, ладно?
— Ладно. Целую, — с любовью произнесла Алёна, чувствуя, что ей действительно надо прилечь и вздремнуть хотя бы пару часиков.
— Целую, люблю, — в ответ сказал Арсений и дождался, когда жена сама положит трубку.
Посмотрев на большие часы, висящие в коридоре, Попов тяжело вздохнул, увидев на них только шесть вечера. По ощущениям силы были настолько на исходе, что казалось будто сейчас уже глубокая ночь. Да и темень за окном подкрепляла эту мысль.
Он сам больницы терпеть не может. Как только попадает в эти стены, то желание сбежать через окно не покидает его смолистую голову.
В коридоре эхом раздавался то детский смех, то плач, то просто голос. Где-то в самом конце, на посту, сидела медсестричка, копошащаяся в бумажках и постоянно что-то пишущая.
Арсений выхаживал от стенки к стенке, нарезая круги. Ему не хочется сидеть в палате, потому что в полной тишине в голову лезут дурацкие мысли. А в коридоре вроде и жизнь хоть немного кипит, правда, отойти далеко он тоже не может: а вдруг Кьяра проснется, да и за капельницей, медленно капающей в детскую ручку, тоже надо поглядывать.
— Да, Арс, пока ты с ребенком, тебя прям не узнать, — послышалось за спиной.
Обернувшись, Попов увидел Димку, улыбающегося всему, что он сегодня наблюдал. Видеть друга таким семейным он не привык.
— Ты чего пришел?
— Да к вам я пришел. Как она? Спит?
— Спит, — спокойно подтвердил Арсений.
— Пускай спит. Сон — лучшее лекарство. Ты бы тоже вздремнул, вторая кровать в палате имеется.
— Не хочу. Не могу. Я...
— Что-то случилось?
— Во что я ввязываюсь, Дим? Я буду насильно толкать людей в секс-рабство, выкупать парней, заставляя забыть их о прошлом и будущем. Ну какой из меня сутенер? Я — киллер, может даже актер. Но только не тот, кто варится в секс-индустрии.
— Арс, ты уже давно должен был понять, что спокойная жизнь — это далеко не твой удел. Жизнь заставила сменить работу, к которой у тебя, как бы странно это сейчас не прозвучало, призвание. Сережа прав, тебе стоит крутиться там, где окружать тебя будут такие же отчасти люди, как и ты. Кто-то где-то засветился и теперь вынужден работать в этой "темноте". Я думаю, что скоро ты к этому привыкнешь. А парням, причем многим, такая жизнь придется по вкусу. Там минусов много, но и плюсы имеются. Полагаю, что потом эти плюсы станут и тебе известны.
— Будем надеяться, — тяжело выдохнул Попов. — Серега мне все про какой-то аукцион лепечет. Туда съедутся владельцы с разных городов, выставляя "товар" на продажу.
— Под "товаром", я так понимаю, предполагаются люди?
— Да, а если быть точнее, то парни.
— И что же он хочет?
— Хочет, чтобы мы туда съездили и купили парочку. Это больше по принципу: "На людей посмотреть, себя показать".
— Ну, Арс, о себе еще надо заявить. Так что давай, как дочурка твоя поправится, так дерзайте. Когда кстати этот аукцион состоится?
— Через полторы недели.
— Думаю, Кьяра к этому времени поправится. Так что настраивайся. Поднимешься в бизнесе — сможешь жить спокойнее. Хотя бы с семьей под одной крышей.
Дима дружески похлопал Арсения по плечу, пытаясь взбодрить, а сам полетел дальше дела делать. Помимо Кьяры у него на отделении еще пятнадцать детей, которым тоже нужна его помощь.
***
— Чувствуешь?
— Чувствую, — вдыхая холодный воздух, тихо сказал Антон.
Стоя сейчас здесь, на краю этого злосчастного отеля, он чувствовал себя лучше. Большой простор, открывающийся его взору, радовал взволнованную грудь и заставлял хоть немного улыбнуться такому вечернему счастью.
— Павел разрешил мне выходить на крышу. Здесь можно уединиться с самим собой. Побыть так сказать одному.
— Неужели отсюда никак нельзя спуститься? Нигде лестниц пожарных нет?
— Лестниц нет. Антон, ты еще не понял? Сбежать из этого отеля — невозможно. Думаешь, разрешили ли мне быть здесь, если тут были бы лазейки?
Шастун тихо ушел в себя, осознавая, что отсюда ему действительно деться сейчас некуда. Разве что вниз головой полететь. Немного помолчав, он продолжил:
— Здесь так странно стоять. Ты вроде бы и как птица, смотришь на всех свысока, но и будто в клетке сидишь, без возможности выйти за ее границы.
— Так и есть.
— У тебя не было желания спрыгнуть отсюда вниз?
— Было. И не раз. Только всегда меня что-то останавливает. Подниму глаза, посмотрю на этот сказочный город и как-то больно умирать становится. Не хочется думать о том, что я больше не смогу вот так сидеть на крыше и смотреть на погружающийся в темноту город. Машины ездят, фарами светят, люди куда-то спешат, светофоры мигают. Уютно как-то, — Тёмка прятался в свою куртку от холода, поглядывая на Антона, стоящего в одной толстовке посреди поздней осени. — Тебе не холодно?
— Х-холодно, — стуча зубами ответил Шастун, смотря на заполненную машинами парковку, где снова нет той, которую он хочет видеть.
— Я же предлагал тебе мою куртку, но ты отказался. Надо тепло одеваться, Антон, а то заболеешь.
— Заболею, значит заболею. Я хочу ощутить этот холод. Он так же жжет, как и внутри меня. Холод снаружи сводит пальцы и отмораживает уши, а холод внутри убивает душу и сердце, что гораздо больнее.
— Да, именно тут хочется рассуждать о душе и жизни. Но, не стоит, Тох, не стоит. Чем больше об этом задумываешься, тем больнее становится.
Два потерянных в этом мире человека смотрели на подсвеченный фонарями город, по которому они никогда уже не смогут прогуляться в одиночку. Они вдыхали этот холодный воздух, обжигающий легкие изнутри, после чего выпускали из носа теплый пар.
Сейчас никто не думал о том, что им скоро придется вернуться обратно в свои номера и сидеть там до посинения, ожидая хозяина. Антон и так был уверен, что Павел сегодня навестит именно его. Это он понял еще тогда, в общем зале, смотря на этого властного педика за обеденным столом.
— Ладно, пойдем. Заболеешь — мне пизды дадут, — Тёма встал и направился к люку, через который они вышли на крышу. — Ну, ты идёшь? — обернулся он, не слыша шагов за спиной.
— Тём, снег пошёл... – зеленые глазки смотрели на маленьких белых мух, начинающих лететь постепенно с самого неба.
Кареглазый тоже замер, разглядывая первый в этом году снег, который ему, как и Антону, удалось застать на крыше. Два парня, будто дети, радовались падающим хлопьям, постепенно увеличивающимся в размерах. От белых маленьких точек, до крупных снежинок, падающих на красные от холода носы.
В груди у Антона что-то сжалось, слезы незаметно навернулись на глаза и хотелось остаться здесь, чтобы побыть с первыми шагами наступающей зимы наедине. Это первый снег в неволе, это первая осень в неволе, это первая зима, которая тоже пройдет в неволе.
— Тох, пошли! — шмыгая от холода носом позвал Тёма, и Антон все-таки неспешно поплелся за ним следом, уходя хоть и в теплое, но очень холодное для его души помещение.
***
— Пап, смотри, снег пошел! — радостно прикрикнула Кьяра настолько громко, насколько позволяло ее больное горлышко.
— Да, малыш, первый снег... — немного грустно подтвердил отец, понимая, что традиционной прогулки под первым снегом у дочки в этом году не состоится.
— Мне нельзя гулять, да? — сменяясь в лице, грустно спросил ребенок.
— Пока болеешь — нельзя. Но снег никуда не денется. Раз он пошел, то теперь он будет валить целыми днями, и как только ты поправишься, то слепим с тобой снеговика, хорошо? — улыбаясь маленькому чаду, тепло проговорил Арсений, пытаясь хоть как-то подбодрить расстроенную дочь.
— И в снежки поиграем? — радостно спросила Кьяра?
— И в снежки поиграем, — поцеловал Попов уже не горячий лоб.
Когда за окном валит снег, то даже в больничной палате становится чуточку уютнее.
Арсений смотрел на горящие детские глазки, которые с больничной койки наблюдали за пушистым чудом, парящим за стеклом. Видеть Кьяру такой — удовольствие для его отцовского сердца, которое волнуется за дочь не меньше материнского сердца Алёны.
— А хочешь еще больше сказки? — отец резко встал с кровати и направился к выключателю, нажимая на клавишу и гася в палате свет. — Иди сюда, — Арсений бережно взял дочь, укутанную в одеяло на руки и понес ее к окну.
Усадив кроху на подоконник, он придерживал вялую Кьяру, беря ее в свои любящие объятия.
— Вау! Папа, как много снега! — радостно вскрикнула девочка, смотря то в окно, то на улыбающегося отца.
Видеть, как город накрывает белым покрывалом — это даже взрослую душу радует, не говоря уже о ребенке. Кьяра прикладывала теплую ладошку к холодному окну, по-детски удивляясь получающимся следам на стекле.
— Скоро и елочку дома нарядим, да? — все так же в полном восторге спросил ребенок.
— Конечно, — неуверенно ответил Арсений, который понимает, что скорее всего, этот Новый год они будут праздновать в разных городах, пока ситуация с его работой не прояснится полностью.
***
Как бы Антону не хотелось возвращаться в свой номер — ему пришлось. Шарахаться по отелю смысла нет, да и сил как-то не так много для этого.
Тёма пошел к себе, играть на гитаре. Он звал с собой нового друга, но Шастун отказался. Докучать никого не хочется. А страх от наступления ночи и Павла никуда не уйдет, с ним все равно придется бороться в одиночку в своей собственной голове.
Дернув дверь на себя, Антон в это же мгновение увидел в своей комнате Павла, который будто специально его всегда там поджидает.
За секунду в голове пронесся вопрос: "И что сейчас делать? Закрыть дверь и дернуть отсюда что есть силы, прячась по всему этому гребаному отелю? Или не прогибаться и показать характер, смотря страху в глаза?".
Хоть сердце требовало выбрать первый вариант, Антон все же остался стоять неподвижно, крепко сжимая дверную ручку в своей руке.
— О, Антон, проходи, не стесняйся! — радостно пригласил рукой Павел, как только увидел своего парнишку.
Несмелый шаг, к которому Шастун приложил всю свою силу духа и воли, и вот он стоит перед своим кошмаром, который прошлой ночью сделал с ним нечеловеческую вещь. И нет, сердце сейчас не упало в пятки, оно наоборот подступило к горлу, стуча Антону прямо по кадыку.
— С Тёмкой на крышу ходил?
— Ходил.
— Первый снег видел?
— Видел.
— Красиво, правда?
— Красиво.
Отвечать на поставленные вопросы заставляла давящая обстановка, которая вынуждала Антона делать то, чего он делать не хотел. Следя за человеком напротив, он лишь задавался вопросом:
"Что он тут забыл?", — и к своему несчастью, Шастун уже догадывался об ответе.
— Знаешь что, Антон, — Павел полез в карман штанов, вытаскивая оттуда небольшую коробочку. — Об этом, я понимаю, тебе не хочется слышать, но эту неурядицу надо решить сейчас. Вчерашний инцидент, будем его именно так называть, положил на тебя ужасное впечатление. Я виноват. Не нужно было все именно так для тебя устраивать. В качестве своего извинения я хочу подарить тебе кольцо, которое когда-то мне подарил мой покойный отец. Оно выполнено из платины, а по центру красуется черный оникс. Знаешь, что это за камень?
— Нет, впервые слышу, — незаинтересованно ответил Антон.
— Это защитный камень, который помогает отразить негативную энергию и приносит удачу. Так что, я думаю, он поможет тебе забыть о том, что было в ту ночь, и несомненно принесет удачу. Прими этот подарок от меня и носи не снимая.
— Не надо. Убери. Я носить его не буду, — твердо сказал Антон, отворачиваясь от протянутой коробочки.
— Почему? — будто не ожидая такого ответа спросил Павел.
— Кольцо? За изнасилование? Какие подарки?! Какие извинения?!
— Антон, а что ты хочешь?
— Чего я хочу? Так это не видеть тебя! Не чувствовать тебя! Не жить в этом отеле! Я тебя ненавижу!
Рука юнца на эмоциях оттолкнула протянутую коробочку, которая тут же упала на пол, отлетая куда-то в сторону. Павлу такая реакция не понравилась. Антон слишком эмоционально себя вел, кричал и говорил то, что било по собственному самолюбию хозяина.
— Ты жалкий! Алчный! Грубый и жестокий человек! Ты педик и маньяк! Ты тряпка и хуйло!
— Антон! — начал возражать Павел, когда в его адрес начали сыпаться маты.
— Ты чмо! Ты ублюдок и садист! Крыса и онанист!
Младшего явно пробило на эмоции, которые лились из него водопадом. Еле сдерживая слезы, он выкрикивал в лицо обидчика все, что держал в себе с прошлой ночи.
— Чертов извращенец! Как можно ебать парня?! Как можно прикасаться к чужому члену?! Как можно накачать человека наркотой, а потом возбуждаться от его голого тела?! Иметь в своем распоряжении шесть парней и трахать их ночами, когда тебе абсолютно поебать на то, хотят ли они этого или нет?! Какого засыпать потом, а? Какого сидеть среди таких же уебков и беседовать с ними о светской жизни?!
— Замолчи, Антон!
— Я не замолчу! Не замолчу никогда! Я буду кричать на весь этот этаж, на весь отель, на всю улицу, город, страну и мир! Я буду кричать, пока жив! Пока ты язык у меня не вырвешь! Понял?!
В порыве гнева Антон не заметил, как его за грудь схватила сильная рука, которая через секунду прижала его спиной к стене. Павел слишком долго терпел громкие высказывания в свою сторону, но нервы все-таки сдали. Юнцу надо показать его место, а место это — на коленях, возле таза хозяина.
— Ты посмотри, — прижимая Антона к стене, вторая рука Павла легла на нежную шейку, заставляя дыхание временно отступить. — Я к нему с извинениями, с подарком, а он плюется мне в лицо!
Услышав про "плевок", Шастун недолго думая набрал слюней и плюнул Евграфовичу в лицо. Отчего тот вскипел в эту же секунду.
— Ах ты мудак! — горячая пощечина тут же прилетела Антону по лицу, обжигая его щеку. — Ты кому зубки решил показать? — следующий удар пришелся в живот, от чего Шастуна чуть не вывернуло на этот наполированный пол. — В глаза мне смотри, ублюдок мелкий! — ударив кулаком снизу по челюсти, Павел заставил юнца поднять на него свое сморщенное от боли лицо, но тот тихо простонал, чувствуя, что зубы от удара прикусили язык, из которого хлынула кровь.
Мутные зеленые глаза почти не видели того, кто стоял прямо перед ним, все еще вжимая его худое тело в стену. Он медленно сползал вниз, чувствуя в животе сильную и очень резкую боль, которая с каждой секундой только усиливалась.
— Будешь мне характер показывать, я выдерну тебе язык и выбью все зубы, чтобы сосать мой член удобнее было, понял? Будешь немой, как рыба и дышать только по моей команде!
Сильная рука до посинения пережимала горло, пока юные руки пытались разжать эту смертельную хватку. Павел оказался намного сильнее, чем Антон предполагал, а потому справиться с ним он никак не мог.
— Так что, мой милый, будешь молчать и подчиняться. Анализы твои пришли, ты полностью здоров, а это значит, что нашей ночи все-таки быть, хочешь ты того или нет! Готовь задницу, Антон, и дыши, пока можешь! — рука отпустила скатывающееся тело, давая ему возможность дышать и рухнуть на пол.
Павел обошел валяющегося и кашляющего человека, высокомерно смотря на того через занавес собственного самолюбия, через которое он никому не позволит переступить. Придется перевоспитывать этого строптивого мальчика, пока у того в привычку эта дерзость не вошла.
Дверь хлопнула, пуская по полу легкий ветерок, который Антон практически не почувствовал. Его грудь часто дергалась и вздымалась, пытаясь наладить дыхание, а живот заставлял тело свернуться в калачик и пережить приступ наступившей тошноты и дикой боли.