Боль
Тьма.Она была вязкой, липкой, словно густой дым, проникающий в лёгкие и давящий на грудь.
Я медленно открыла глаза, и первое, что почувствовала — резкая, пульсирующая боль в затылке. Голова гудела, как будто в неё били молотком. Шум крови в ушах перекрывал любые звуки, и только через несколько секунд сознание начало постепенно возвращаться.
Мерцал тусклый свет лампочки под потолком — больнично-жёлтый, холодный, чужой. Запах сырости, пыли и железа ударил в нос, и от него подташнивало.
Я попыталась пошевелиться — но тело не слушалось.Руки были туго связаны за спиной, и каждая попытка двинуться отзывалась болью в плечах.
Я в подвале.Маленькое, сырое помещение с каменными стенами, ржавыми трубами и низким потолком.
Сердце резко сжалось, и я заставила себя поднять взгляд.
И тут увидела его.Стефано.
Он лежал рядом, без сознания, голова безвольно склонилась на бок, а его маленькие руки и ноги были грубо перевязаны чёрным ремнём.
На щеке — грязь и ссадина, губы побелели.
— Стефано... — я прохрипела, голос едва выходил. — Стеф... пожалуйста...
Но он не шевелился.Моё дыхание сбилось.
Паника начала разрастаться, как огонь.
— Нет, нет... Стефано! — я дёрнулась к нему, но верёвки резко врезались в кожу, вызывая боль, и я рухнула обратно на холодный пол.
Я прикусила губу до крови, от боли и бессилия.
"Дыши. Дыши, Али. Он жив. Он просто без сознания. Он жив."
Я всматривалась в его грудь, и, наконец, увидела — едва заметное движение.
Он дышал.
Я всхлипнула, не зная, от облегчения или от отчаяния.
Нас похитили.
Марко.
Кто ещё мог на это пойти?
"Господи, Габриэль... найди нас. Пожалуйста. Найди."
Я откинулась на спину, стараясь не потерять сознание снова, чувствуя, как тело дрожит от страха и бессилия.
Но рядом был мой сын.Мой мальчик.
И я знала только одно:
Пока я жива — никто не причинит ему зла. Ни Марко, ни кто-либо ещё.
Я выберусь. Мы выберемся.
Я обещала себе это, даже если придётся умереть, чтобы он выжил.
Время в подвале текло медленно, как густой сироп. Каждая минута казалась вечностью.
Я лежала на холодном полу, чувствуя, как влага пробирается сквозь одежду, как тело ноет от неудобного положения и напряжения, а разум цепляется за сознание только ради одного — сына.
И вот — он пошевелился.
Я резко приподняла голову, несмотря на резкую боль в затылке.
— Стефано? — голос сорвался хрипом, но я продолжала: — Стефано, малыш, проснись... пожалуйста...
Он зашевелился сильнее, потом захрипел, как будто изнутри выталкивал воздух. Глаза дрогнули и открылись — мутные, тяжёлые, но... живые.
— Мам...? — прошептал он, осматриваясь, испуганно, не до конца понимая, где он.
— Я здесь, я с тобой. Всё хорошо, малыш, всё хорошо, ты со мной...
Он моргнул, приходя в себя, его взгляд метался, пока не нашёл меня. Он попытался дёрнуться, но верёвки туго сдерживали его руки и ноги:
— Нас... похитили? — выдохнул он.
Я кивнула, сдерживая слёзы:
— Да. Но мы выберемся. Обещаю.
Он посмотрел на меня, и вдруг... в его взгляде появилось нечто странное. Серьёзность, не по возрасту. Он нахмурился:
— Ты не волнуйся, ладно? Только не волнуйся, пожалуйста. Это вредно. Особенно сейчас.
— Что? — я замерла, не понимая.
Стефано вдохнул, как взрослый, и произнёс с удивительным спокойствием:
— Я просто переживаю за братика. Ты не должна нервничать. Это вредно.
Я раскрыла рот, ошеломлённая:
— Стефано, ты... ты запомнил?..
— Конечно! — он чуть улыбнулся. — Я же старший брат теперь. Мне надо следить, чтобы ты была в порядке.
И в этот момент...
Дверь со скрежетом открылась.
Громко. Медленно.
Как в кошмаре.
И в проёме появился Марко.В тени, с сигаретой в зубах, он выглядел, как воплощение грязи и яда.
Его взгляд скользнул по мне, потом на Стефано, и вдруг — остановился.
— Братик, значит? — тихо произнёс он.
Воздух выстрелил холодом мне в грудь.
Стефано замер, осознав, что сказал это вслух.
Марко сделал шаг вперёд, глаза потемнели.
— Ты что, Али... беременна?
Я попыталась молчать, но он уже смотрел на меня так, будто видел не женщину, а измену, плевок в лицо:
— От него?! — голос сорвался на рычание. — Ты что, носишь ребёнка Ревьеро?!
Я ничего не сказала. Просто смотрела ему в глаза. Прямо. Без страха.
Потому что в груди уже жгло от ярости.
— Мразь. — прошипел он. — Ты смеешь вынашивать его ребёнка, когда я пять лет растил твоего?! Когда ты принадлежала мне?!
Стефано сжал зубы, испуганно глядя на него, но молчал:
— Ты заплатишь за это, Али, — Марко подошёл ближе, наклонился ко мне. Его лицо было близко, пахло сигаретами и злобой. — Ты и твоя милая семейка. Всё. Кончено.
Он вырвал сигарету изо рта и погасил её об стену, а потом резко развернулся и вышел, захлопнув дверь с такой силой, что пыль посыпалась с потолка.
В подвале снова повисла тяжёлая, тягучая тишина.Я медленно перевела взгляд на Стефано. Он смотрел на меня с широко распахнутыми глазами.
— Мам... он... он не сделает ничего с братиком, да?.. — прошептал он.
Я смотрела на сына — такого маленького, но уже вынужденного переживать этот ад, и через боль, страх и дрожь прошептала:
— Нет, малыш. Никто не тронет тебя. И братика тоже. Пока я дышу — никто.
Я не знала, как.
Не знала, когда.
Но знала одно:
Габриэль идёт за нами.
И ад — только начинается.
Тишина после его ухода была почти оглушающей.Стефано лежал рядом, испуганный, но старающийся держаться, сжав кулачки так, что побелели костяшки. Я смотрела в потолок, пытаясь дышать ровно, успокоиться, но это было невозможно.
Я чувствовала, как внутри всё сжимается от страха — не за себя. За ребёнка. За Стефано. За то, что может случиться в любую секунду, если Габриэль не успеет.
И он вернулся.
Марко.
Дверь с грохотом распахнулась, и он вошёл уже не с ухмылкой — с холодной, жестокой сосредоточенностью. Его глаза горели яростью, но это была уже не дикая вспышка, а спланированная жестокость.
В одной руке он держал телефон, во второй — пистолет, который он медленно положил на деревянный ящик у стены.
— Ну что, Романо, — протянул он, подходя ближе. — Пора устроить твоему любимому шоу.
Я почувствовала, как дыхание перехватывает.
Он разблокировал телефон, включил видеосвязь и, не сводя с меня взгляда, произнёс:
— Смотри внимательно.
На экране появилось лицо Габриэля. Он был в машине, судя по свету и движению за окном, в пути. Лицо напряжённое, губы сжаты, глаза — полны ярости и тревоги.
— Марко, если ты...
— Тшшш. — Марко перевернул камеру, и теперь Габриэль увидел меня — грязную, с растрёпанными волосами, привязанную к трубе, и рядом — Стефано, испуганного, с дрожащими губами.
— Али! Стефано! — Габриэль взвыл, его голос дрожал от ярости. — Я убью тебя, Марко, ты слышишь?!
Марко снова повернул камеру на себя:
— Убьёшь? Хочешь попробовать? — он усмехнулся. — Но сначала ты посмотри, как страдает та, кого ты "любишь".
Я почувствовала, что он собирается сделать, но не успела пошевелиться.
Он резко развернулся и со всего размаха ударил меня ногой в живот.
Боль пронзила тело, как нож.
Я захрипела, резко согнувшись, глаза потемнели, дыхание сбилось, и страх за ребёнка сжёг меня изнутри.
— МАМА!!! — закричал Стефано, пытаясь вырваться, дёргая связанные руки, в слезах и панике.
Габриэль на экране вскочил, лицо перекосилось от ужаса:
— МАРКО!!! Я ПРИЕДУ! Я РАЗОРВУ ТЕБЯ НА КУСКИ!!!
— Жду с нетерпением, брат, — прошипел Марко, снова поднося телефон ближе к моему лицу. — Попрощайся с ним. Возможно, ты видишь её в последний раз.
Он отключил связь, бросил телефон обратно в карман и, не глядя, вышел.
Я осталась на холодном полу, сжав зубы от боли, руки дрожали, а в животе всё горело огнём, пульсируя страхом.
Стефано полз ко мне, как мог, шепча:
— Мамочка, мамочка, пожалуйста, держись... пожалуйста... не умирай...
А я, еле дыша, подняла взгляд и прошептала:
— Я не умру. Не сейчас.
"Габриэль... быстрее..."
Я лежала на холодном бетоне, согнувшись от боли, дыхание сбивалось, живот пульсировал огнём, будто внутри всё перевернулось. В ушах стоял звон, глаза застилала пелена, но я не теряла сознание только из-за одного —
мой сын был рядом.Он плакал, шептал моё имя, пытался дотянуться, хотя руки были связаны.
Я слышала его голос сквозь гул в голове, и это не давало мне провалиться в темноту.
И вдруг — резкий рывок.
Кто-то схватил меня за волосы, дёрнул так, что шея хрустнула, и я закричала от боли, едва не потеряв сознание.
— Смотри на меня, тварь! — зарычал Марко. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего, и я чувствовала его вонючее дыхание, пропитанное сигаретами и злостью.
Он дёрнул сильнее, заставляя меня поднять голову. Я захрипела, но не отвела взгляд.
— Шлюха, значит, да? — прошипел он, глаза горели бешенством. — Сначала работаешь на меня, потом трахаешься с моим врагом, беременеешь от него, забираешь ребёнка и ещё смеешь думать, что я тебя оставлю?!
Я попыталась отвернуться, но он ударил меня по щеке тыльной стороной ладони, и голова откинулась вбок.
Стефано взвизгнул, слёзы катились по его щекам, голос дрожал:
— Оставь её! Пожалуйста! Не трогай маму! Пожалуйста...
— Заткнись! — Марко даже не обернулся, всё ещё сжимая мои волосы.
— Я любил тебя, дура... — прошипел он в лицо. — Ты должна была быть моей. Моей! А теперь ты носишь внутри это... это... ублюдка Ревьеро!
Я, с трудом переводя дыхание, прохрипела:
— Я... никогда... не была твоей. Ты... просто... не понял.
Он зарычал, схватил меня за подбородок с такой силой, что я почувствовала, как ногти впиваются в кожу:
— Молчи! Молчи, пока я сам тебе не заткну рот!
Я смотрела на него, несмотря на кровь, боль и дрожь в теле:
— Ты... не сломаешь меня. Не теперь.
Его лицо исказилось от ярости, он замахнулся, но в этот момент раздался шум снаружи — хлопки, крики, резкий грохот, будто что-то взорвали.
Марко замер:
— Что за...? — он резко отпустил меня и шагнул к двери.
Стефано всхлипнул, стараясь заползти ко мне ближе.Я еле слышно прошептала, касаясь его щёк губами:
— Всё будет хорошо, малыш... Папа пришёл.
А где-то наверху уже гремели выстрелы.
Габриэль был рядом.
И этот ад вот-вот закончится.
Я едва дышала.
Каждая клетка тела болела, пульсировала страхом, но внутри жила одна надежда — Габриэль здесь.Я услышала шум наверху: крики, выстрелы, топот.Сердце заколотилось в груди — «Он пришёл... он нашёл нас...»
Я была уверена, что всё. Скоро всё закончится.
Но я ошиблась.
Господи, как же я ошиблась.
Марко, стоявший у двери, вдруг резко обернулся.Его глаза вспыхнули бешенством, и он снова шагнул ко мне.Я не успела даже понять, что он собирается делать, как он вцепился в мои волосы, дёрнул меня на колени, и...пистолет упёрся мне прямо в живот.
— Думаешь, он тебя спасёт, да? — прошипел Марко у меня над ухом. — А если он найдёт только твой труп? С ребёнком в луже крови?
— Нет... — прошептала я. — Пожалуйста... нет...
— Мам! — закричал Стефано, рвясь к нам, но верёвки мешали ему двигаться. Его голос был надрывным, детским, но полным ужаса.
И в эту секунду дверь в подвал с грохотом распахнулась.
На пороге стоял Габриэль.
Весь в чёрном, с пистолетом наготове, лицо перекошено яростью, глаза — чёрные, как бездна.
Он увидел нас. Меня, стоящую на коленях, и Марко — с дулом, упёртым мне в живот.
Мир замер.
— Отпусти её. Сейчас же. — голос Габриэля был тихим, но в нём звучала такая ярость, что казалось, стены подвала дрогнули.
Марко ухмыльнулся, не убирая оружия:
— Опусти пистолет, брат. Иначе она умрёт. Ты ведь знаешь, я не блефую.
— Сделай, что он просит, пожалуйста, — выдохнула я, дрожащим голосом.
Габриэль медленно опустил оружие, но глаза не отрывал от Марко:
— Хорошо. Только не трогай её.
Но Марко не убрал пистолет.Он по-прежнему держал его у моего живота, с ухмылкой, полной безумия и ревности.
— Ты думал, что можешь просто отобрать у меня всё? Семью, женщину, ребёнка? — зашипел он. — Я заберу всё обратно.
И тогда...
Стефано — наш пятилетний сын — сделал невозможное.
Он вскочил на ноги, хоть и был связан, и изо всей силы ударил Марко по колену.
Марко завопил, резко обернулся — и, в ярости, направил пистолет прямо на ребёнка.
— НЕЕЕЕТ!!! — я закричала и резко бросилась вперёд, заслоняя Стефано собой.
Раздался выстрел.
Словно удар молнии разорвал воздух.
Боль была мгновенной и обжигающей.
Пуля вошла в мою спину и вышла через живот, и я свалились вперёд, обнимая Стефано, заслоняя его полностью.
— МАМА!!! — истошно закричал он.
Мир потемнел, я чувствовала, как тепло разливается по телу, как грудь сдавливает, а руки слабеют.
Я услышала ещё один крик.Но уже не детский.
Габриэль.
— ТВАРЬ!!!
Он выхватил оружие со скоростью, с которой двигаются только в смертельной ярости, и выпустил в Марко десять пуль.
Раз.
Два.
Три.
Четыре.
Пять.
Шесть.
Семь.
Восемь.
Девять.
Десять.
Марко отлетел к стене, тело дёрнулось, захрипело, и он рухнул на пол, изрешечённый, мёртвый.Подвал наполнился грохотом, дымом, и тишиной после смерти.
Габриэль сразу бросился ко мне:
— Али! Али, пожалуйста, смотри на меня!
Стефано плакал, сжимая мою руку.
Я пыталась улыбнуться:
— Вы... живы... — прошептала я. — Значит, всё... не зря...
И глаза начали закрываться...
Когда мои глаза закрылись, мир словно растворился во мраке, но снаружи — всё вскипело в хаосе.
— Али! — Габриэль закричал, и этот крик был не просто именем — он был выстрелом боли, паники, отчаяния.
Он успел подхватить меня, когда я начала оседать, прижимая к груди, чувствуя, как моя кровь стекает по его рукам:
— Нет... нет, только не так... не сейчас... — шептал он, дрожащими пальцами отводя волосы с моего лица, а потом повернулся к сыну.
Стефано сидел на полу, потрясённый, с дрожащими губами, весь в крови, но она была не его. Он смотрел на маму, не мигая:
— Папа... мама... она... умирает? — спросил он почти беззвучно.
Габриэль посмотрел на него, и в глазах мелькнула такая боль, которую не способен выдержать даже самый сильный человек:
— Нет, малыш. Она будет жить. Обещаю.
Он поднялся на ноги с моей израненной фигурой на руках, словно ничего не весила, и крикнул в наушник охране:
— ВЫЗЫВАЙТЕ ВЕРТОЛЁТ! СЕЙЧАС! И ПОДГОТОВЬТЕ ВРАЧЕЙ!
Пока охрана срывала с петель двери подвала, Габриэль стоял на коленях, прижимая моё тело к себе, почти молясь.Он открыл мне рот, проверяя дыхание, приложил пальцы к шее — пульс был, но слабый и ускользающий, как песок сквозь пальцы.
— Держись, Али. Прошу тебя. Я всё исправлю, слышишь? Я был дураком пять лет назад... но теперь... ты должна остаться.
Он не стыдился слёз. Они капали на мою щеку, когда он держал меня, нашёптывая, как молитву:
— Я выбрал тебя. Я люблю тебя.
Ты — моя жизнь.
Рядом стоял Стефано, маленький и дрожащий, сжав кулачки, глядя на маму.
Он прошептал:
— Ты же не бросишь нас, мам... Ты ведь сильная... Сильнее всех.
Мои пальцы, пусть слабо, но дрогнули в ответ, словно сердце не позволило уйти окончательно.В этот момент охрана наконец ворвалась, один из бойцов сразу подхватил Стефано, второй держал аптечку.
Габриэль не позволил никому касаться меня:
— Я сам.
Он поднял меня на руки и побежал к выходу, кровь стекала по его запястьям, по брюкам, оставляя за ним след боли и любви.
Снаружи уже ревел винт вертолёта.
Габриэль влетел внутрь с нами, уложил меня на носилки, а сам сел рядом, не отпуская мою руку ни на секунду.
— Ты не умрёшь, слышишь? — шептал он, наклоняясь к моему лицу. — Ты ещё скажешь мне, как назвать нашего ребёнка. Ты увидишь, как он улыбается. Ты... ты нужна мне. Нам. ЖИВИ.
И даже когда я была без сознания, он говорил, не переставая.
Потому что пока он говорил — я была жива.
Вертолёт рвался вперёд, грохот лопастей заполнял всё пространство, заглушая все прочие звуки — кроме одного: сухого, болезненного дыхания, вырывающегося из моих губ.
Я лежала на носилках, бледная, почти прозрачная, вся в крови. Простыня подо мной пропиталась ею за считанные минуты, и с каждой секундой жизни во мне становилось всё меньше.
Стефано сидел рядом, прижавшись к боку Габриэля, вжавшись в него, словно боялся исчезнуть, если отпустит. Его маленькие пальцы держались за кожаную куртку отца так, будто она могла спасти маму.
Он молча плакал. Не кричал, не истерил — просто беззвучно плакал, глядя на меня.
Габриэль сидел над моим телом, держал меня за руку обеими ладонями, не отрывая взгляда от моего лица.
Его губы не переставали шевелиться — он что-то шептал, умолял, звал, повторял моё имя, будто этим мог удержать мою душу на границе между жизнью и смертью:
— Али, не смей закрывать глаза. Пожалуйста. Слышишь? Ещё немного... ещё чуть-чуть...
Фельдшер, сидевший напротив, уже пытался вколоть мне адреналин, ища в моих венах хоть какой-то отклик:
— Пульс слабый. Давление падает. Нужно срочно в операционную.
— Мы почти на месте! — крикнул пилот. — Держитесь!
— Она держится, — процедил Габриэль сквозь зубы, даже не взглянув на врача. — Она не может уйти. Она не имеет права.
Он склонился ко мне ближе, лицо близко, шёпот горячий:
— Ты же не из таких, Али. Ты не из тех, кто сдаётся. Ты вытащила нас всех. Ты спасла его. Меня. Себя. Теперь спасай себя ещё раз, чёрт возьми... ради нас. Ради ребёнка. Ради меня. Ради него...
— Папа... — прошептал Стефано, глядя на него снизу вверх. — Мама... она же будет жить?..
Габриэль впервые посмотрел на сына, и в глазах его было что-то новое. Не просто боль.
Молитва.
Он опустился перед ним на колени, взял мальчика за плечи:
— Мы сделаем всё, чтобы она жила. Всё.
Стефано стиснул губы и вдруг наклонился, поцеловал маму в лоб:
— Я люблю тебя, мама. Ты же сильная. Самая сильная.
Когда вертолёт приземлился на крыше клиники, всё произошло быстро, как в чёрно-белом кино.Врачи с носилками, крики, фонари, каталки. Меня увозили вглубь коридоров, где начиналась борьба за мою жизнь.
Стефано держался за руку дяди Даниэля, который успел подъехать по тревоге. Он был весь в слезах, но с прямой спиной, как настоящий Ревьеро.
Габриэль остался стоять один в пустом коридоре.Кровь всё ещё была на его ладонях.
Он смотрел на операционную дверь, где её у него отобрали, и впервые за многие годы он был беспомощен.
Он не мог стрелять.
Не мог угрожать.
Не мог торговаться.
Он мог только ждать.И ждать стало самым страшным делом в его жизни.
Он прижал окровавленные руки к лицу, сел на холодную лавку у стены и тихо произнёс сквозь зубы:
— Если ты спасёшься... я сделаю всё. Я отдам всё, Али. Только открой глаза.
За дверью, где свет горел красным, продолжалась война за мою жизнь.
А в коридоре...
Габриэль Ревьеро, гроза мафии, впервые в жизни молился.
Коридор был мертвенно тихим.Часы на стене будто издевались — секундная стрелка шла слишком медленно, и каждая секунда тянулась, как вечность.
Габриэль сидел, сгорбившись на стуле у стены, локти на коленях, руки сжаты в кулаки, ладони всё ещё в крови Али. Он даже не пытался их вытереть.
Рядом, на другом стуле, сидел Стефано.
Глаза опухшие от слёз, маленькие пальцы всё это время сжимали куртку отца, будто боялся, что ещё кто-то может исчезнуть.
Он не говорил.Не плакал.
Просто сидел, глядя на ту самую дверь с красной лампой, за которой была его мама.
Прошёл час.
Потом второй.
И вот — третий.
Габриэль встал.
Он больше не мог сидеть.
Каждый раз, когда мимо проходила медсестра или фельдшер, он вскидывал голову, сердце сжималось... но никто не подходил.
Пока, наконец, в коридоре не послышались тяжёлые шаги.
Дверь в конце открылась — вышел врач.
Высокий, в уставленном кровью хирургическом халате, со следами усталости на лице. Маску он снял только тогда, когда увидел взгляд Габриэля, полный такой ярости, боли и ожидания, что тот невольно остановился на секунду.
Стефано резко встал, прижавшись к отцу.
— Как она? — голос Габриэля был низким, глухим.Почти угрожающим. Почти молитвенным.
Врач выдохнул, провёл рукой по лбу и сказал:
— Она жива.
Мир остановился на долю секунды.
Как будто всё вокруг перестало существовать, и остались только эти два слова.
Габриэль опустил голову, на секунду закрыл глаза, позволив себе выдохнуть.
А Стефано всхлипнул, зажав рот руками.
— Она потеряла много крови. Пуля прошла через спину, зацепив внутренние ткани, и вышла через живот.
— Ребёнок? — Габриэль резко вскинул глаза.
Врач на секунду замер:
— Ребёнок тоже жив. Очень повезло. Миллиметры — и последствия были бы необратимыми.
Габриэль провёл рукой по лицу, будто пытаясь осознать.
Али жива.
Ребёнок жив.
Семья не разрушена.
— Сейчас она в реанимации. Её сон будет глубоким — несколько дней. Организм истощён. Мы сделали всё возможное. Теперь всё зависит от неё.
— Она справится, — тихо сказал Габриэль. — Она не сдаётся.
— Вы можете увидеть её, но только недолго. Один человек.
Габриэль кивнул, тяжело взглянув на Стефано.Но прежде чем что-то сказать, сын уже отступил на шаг назад.
— Иди. Ты должен быть первым, папа.
Габриэль опустился к нему, обнял крепко, с болью и гордостью:
— Ты — мой герой.
— Нет, она герой, папа, — шепнул Стефано. — Она всегда была.
И Габриэль пошёл.К двери, за которой была она.Живая. Побитая. Но несломленная.
Он был готов встать у её кровати хоть на колени, только бы снова увидеть,как она откроет глаза.