57 часть
Прошло пять месяцев. Пять месяцев нашего странного, выстроенного по кирпичику спокойствия. Мы выработали ритм. Гоночный сезон катился к финалу с переменным успехом, мои винодельни стабильно росли, и я уже изучала новый проект — сталелитейный завод в Бельгии. Мы научились не просто жить рядом, а существовать в одном гравитационном поле, не сталкиваясь, а вращаясь вокруг общего центра тяжести, которым стало наше немое согласие быть вместе, несмотря ни на что.
Я заметила изменения в себе недели две назад. Незначительные, но стойкие. Чувство усталости, которое не проходило после сна. Необъяснимую тошноту по утрам, которую я списывала на стресс. Легкое головокружение. Мой рациональный мозг выдавал логичные версии: переутомление, сезонный авитаминоз, последствия постоянного нервного напряжения. Но где-то в глубине, под всеми слоями анализа, зашевелился червячок леденящего, невысказанного подозрения.
Я отмахивалась от него. Это было невозможно. Мы были осторожны. Я вела свой календарь с математической точностью. Но тело, похоже, жило по своим, более древним законам.
И вот, в одно ничем не примечательное утро, пока Шарль был на тренировке, я стояла в аптеке. Не в той, что рядом с домом, а в другой, на другом конце города, где меня никто не знал. В руке я сжимала коробочку с тестом. Самому дорогому и, как утверждала реклама, самому точному. Действовала на автопилоте, как робот, выполняющий неизбежную, отвратительную процедуру.
В нашей безупречно чистой ванной комнате, глядя на свое бледное отражение в зеркале, я провела тест. Положила его на край раковины и отвернулась, уставившись в стену, считая секунды. Сердце не колотилось. Оно, казалось, замерло. Внутри была только ледяная, звенящая пустота.
Через три минуты я обернулась.
Две полоски.
Яркие, отчетливые, не оставляющие места для ошибки.
Мир не поплыл перед глазами. Он, наоборот, стал кристально четким, до болезненности. Каждая плитка на стене, каждая волоконца на полотенце. Звук капающего крана отдавался в висках глухими ударами. Я подняла тест, поднесла ближе к свету, как будто могла найти там брак, погрешность. Но нет. Диагноз был окончательным.
Я не плакала. Не злилась. Я села на холодный кафельный пол, прислонившись к стене, и уставилась в пространство. Мозг, отключив все эмоции, начал работу. Первым делом — вычисление. Даты, циклы, возможные осечки. Цифры складывались в неутешительную, железную логику. Две недели назад. Тот вечер после его сложной гонки в Спа, когда он вернулся разбитым, а я... я попыталась его утешить не словами, а молчаливой близостью. Мы были неосторожны. Один раз. Всего один раз за все эти месяцы.
«Идиотизм чистой воды, — прошептала я в тишину. — Статистическая погрешность, воплотившаяся в жизнь.»
Я просидела так, не знаю сколько. Потом встала, убрала тест в коробку, коробку — в самую дальнюю полку шкафа, за полотенца. Умылась. Привела в порядок лицо. Вышла на кухню и поставила чайник. Руки не дрожали.
Когда Шарль вернулся, загорелый и потный, я уже сидела за ноутбуком с чашкой холодного чая.
«Как тренировка?» — спросила я обычным тоном.
«Тяжело. Жарко. Но окей, — он прошел, поцеловал меня в макушку. — Ты в порядке? Выглядишь бледной.»
«Не выспалась. Работа,» — соврала я, и ложь легла на язык, как привычная таблетка.
Весь день я наблюдала за ним. За тем, как он смеется над сообщением от механика, как он сосредоточенно решает, что приготовить на ужин, как он нежно трет мочку моего уха, проходя мимо. Я смотрела на этого человека, моего сложного, взрывного, нежного партнера, и пыталась представить его реакцию. Не на абстрактную «новость», а на конкретный факт: внутри меня растет его ребенок. Ребенок, о котором он мечтал, но о котором мы договорились не говорить, отложив на неопределенное будущее. Будущее, которое нагрянуло сегодня утром с двумя розовыми полосками.
Вечером, когда мы сидели на террасе, и он рассказывал что-то про новые аэродинамические поправки, я вдруг прервала его.
«Мне нужно к врачу. Завтра.»
Он замолчал, насторожившись. «Что случилось? Ты и правда плохо выглядишь.»
«Просто профилактика. Полная проверка. Надо,» — сказала я, глядя куда-то мимо него, в темнеющее море.
Он помолчал, потом кивнул. «Хорошо. Я отвезу тебя.»
«Не надо. Я сама. Это... рутина.»
На следующее утро я пошла в лучшую частную клинику. Сдала анализы. Прошла УЗИ. Молчаливая, вежливая врач подтвердила то, что я уже знала. Срок — пять недель. Все «соответствует норме». Она говорила о витаминах, режиме, следующих визитах. Я кивала, записывая все в заметки на телефоне, как будто это был бизнес-план нового предприятия. Предприятия под кодовым названием «Катастрофа».
Возвращалась я пешком. Шла по набережной, и яркое солнце, крики чаек, смех туристов — все это казалось плоской декорацией, за которой скрывалась совсем другая, чудовищно реальная вселенная. Вселенная, в которой мне предстояло стать матерью. Слово, которое у меня даже в голове не укладывалось.
Я пришла домой. Шарль был на симуляторе. Я прошла в спальню, достала коробку с тестом и распечатку результатов УЗИ. Положила их на постель. Села рядом. И ждала.
Он вернулся через час. Услышав его шаги, я крикнула: «В спальне!»
Он вошел, сняв на ходу кроссовки. «Как у врача? Все в порядке?» — его взгляд упал на кровать, на белую бумагу и пластиковую палочку. Он замер. Весь его — расслабленный, уставший после работы — вдруг напрягся, собравшись в точку. Он подошел медленно, как к неразорвавшейся бомбе.
Не говоря ни слова, он взял в руки распечатку УЗИ. Там еще почти ничего не было видно, только маленькое, размытое пятнышко и сухие медицинские термины. Но дата и заключение были красноречивы.
Потом он взял тест. Рассмотрел две полоски. Его лицо было каменным.
Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни радости, ни ужаса. Было то же самое оцепенение, что было у меня.
«Это... это точно?» — его голос прозвучал хрипло.
«Анализы и УЗИ подтверждают. Пять недель.»
«Как?»
«Статистическая погрешность. Один раз. В Спа.»
Он сел на край кровати, тяжело, как под грузом. Положил бумаги рядом с собой, уставился в пол.
Тишина длилась вечность. Потом он спросил, не глядя на меня:
«Что ты чувствуешь?»
«Ничего. Пока. Только... холод. И понимание, что все планы идут к черту.»
Он кивнул. «Да. И мои тоже.»
Это прозвучало не как обвинение. Как констатация общего краха.
«И что теперь?» — он наконец поднял на меня глаза. В них была тревога, растерянность и какая-то дикая, беззащитная надежда, которую он пытался задавить.
«Не знаю. У нас есть варианты. Их, по сути, три. Мы можем их обсудить. Рационально.»
«Рационально, — он усмехнулся, горько. — Ты предлагаешь обсудить рационально то, что является самой иррациональной вещью на свете.»
«А как иначе?» — голос мой дрогнул.
«Я не знаю! — он вскочил, прошелся по комнате. — Я не знаю, Лиса! Я не готов к этому! Я думал... я думал, у нас еще годы впереди, чтобы... чтобы подготовиться. Чтобы ты могла захотеть. Чтобы я мог... мог стать тем, кто действительно этого достоин.»
«А я думала, что, возможно, никогда не захочу, — тихо сказала я. — И, кажется, я была права. Потому что сейчас я не хочу. Я... боюсь. До тошноты.»
Он остановился передо мной, опустился на колени, взял мои холодные руки в свои.
«Послушай меня. Я тоже боюсь. Но это... это уже не просто «мы». Это уже «мы трое». Даже если это просто пятнышко на бумаге. И наш договор... он касался нас двоих. Теперь условия изменились. Кардинально.»
«Значит, нужно новый договор?» — ирония в моем голосе звучала как хруст льда.
«Нет. Нужно... нужно принять новую реальность. И решить, как в ней жить. Вместе. Даже если это решение будет самым сложным в нашей жизни.»
Он положил мою руку себе на щеку. Его кожа была горячей.
«Я не буду давить на тебя. Это твое тело. Твой выбор. Я сказал это тогда, про Эмили, и я говорю это сейчас. Но какой бы выбор ты ни сделала... я буду с тобой. Через все. Если ты захочешь оставить это — я буду рядом, буду держать тебя за руку, ненавидеть себя за облегчение и любить тебя за смелость. Если ты захочешь... оставить это у нас... — его голос сорвался, — то я буду учиться каждый день. Я буду бояться, буду совершать ошибки, но я буду там. Для тебя. И для... для него. Или для нее.»
Он говорил, и по его щеке, под моей ладонью, скатилась слеза. Не театральная. Одна-единственная, тяжелая, выжженная из самого нутра.
«Я не прошу тебя решать сейчас. Прошу... дай нам время. Неделю. День. Час. Чтобы привыкнуть к этой мысли. Чтобы понять, что мы на это способны. Что ты на это способна. Потому что ты — самая сильная и самая умная женщина, которую я знаю. И если кто-то и может пройти через это, не сломавшись, так это ты. И... и я. Рядом.»
Я смотрела на него, на это знакомое, любимое, испуганное лицо, и ледяная скорлупа внутри дала первую трещину. Сквозь нее пробился не страх, а что-то другое. Ощущение... что мы уже здесь. В самой гуще катастрофы. И мы не разбежались. Мы говорим. Пусть и с трудом, пусть сквозь слезы и онемение.
«Я не хочу принимать решение от страха, — прошептала я. — Ни за, ни против.»
«И не надо. Давай просто... поживем с этим знанием. Денек. Посмотрим, что будет чувствоваться завтра.»
Он поднялся, лег рядом на кровать, не раздеваясь, и обнял меня. Мы лежали, глядя в потолок, как в ту ночь после победы в Монце. Но на этот раз между нами лежало не эфемерное чувство пустоты, а вполне конкретное, осязаемое будущее. Страшное, нежеланное, но уже наше.
Его рука лежала на моем еще плоском животе. Тихо, почти неслышно, он прошептал:
«Привет, там. Извини, что мы такие растерянные. Мы... мы постараемся разобраться. Обещаю.»
И в этой тишине, в этом хаосе страха и неопределенности, эти глупые, наивные слова, обращенные к пятнышку на УЗИ, стали нашим первым, хрупким мостом в новую, немыслимую реальность. Мостом, который мы, как всегда, начали строить не с радости, а с честного признания собственного ужаса. И, возможно, именно это и делало его хоть немного прочнее.