30 часть
Пять дней. Сто двадцать часов. Семь тысяч двести минут.
Один.
Я переехала в его квартиру в Монте-Карло. Та самая, с отдельным входом. Минимализм, свет, запах чистого белья и слабый, едва уловимый шлейф его одеколона. Я не распаковывала чемодан до конца. Я жила на чемодане. На всякий случай. Я провела первый день, как инспектор. Осмотрела все. На полках в гостиной стояли книги по механике и истории гонок, несколько художественных романов на французском. В холодильнике — вода, несколько банок энергетиков, яйца. Никаких следов женщин. Ни одной длинного волоса на подушке, ни одной забытой помады. Это ничего не значило, сказал мне мозг. Он мог все тщательно убрать. Но сердце — то предательское, глупое сердце — тихо шептало: «Он одинок. По-настоящему».
Два.
Я вышла в город. Купила себе одежды. Простые вещи: джинсы, футболки, белье. Ничего откровенного. Ничего, что могло бы быть сигналом кому-либо, кроме него. Ко мне подкатывали парни. На набережной, в кафе. Улыбались, начинали разговор. Я смотрела на них ледяными, абсолютно прозрачными глазами и говорила односложно. Мой тон, моя поза, весь мой вид кричал: «Не тратьте время. Я занята. Я жду». Они отваливали. Для них я была странной, недотрогой, возможно, сумасшедшей. Мне было все равно. Я не подпускала никого. Ни на метр. Моё личное пространство было священной буферной зоной, где мог находиться только один призрак. Его призрак.
Три.
Мой телефон молчал. Я не писала ему. Он не писал мне. Это было частью неписаного договора. Испытание тишиной. Я ловила себя на том, что проверяю новости. Смотрела короткие ролики со тестов. Он был там, в комбинезоне, сосредоточенный, быстрый. Его лицо на экране было чужим — профессиональной маской. Я выключала. Это не был он. Тот, которого я ждала, был другим. Тот, что шептал мне на ухо смесь французского и итальянского, чьи руки дрожали, когда он касался меня. Я ждала именно его. Сломленного и собранного заново. Честного в своем бесчестии. Не гонщика. Человека.
Четыре.
Я начала готовить. Абсурд. Я не умела готовить. Но я нашла в сети простой рецепт пасты карбонара. Купила продукты. Включила музыку, но выключила — она мешала мне слушать тишину, в которой мог раздаться звук ключа в замке. Я резала панчетту, вбивала яйца. Действовала, как робот, сверяясь с инструкцией. Это напоминало мне наши первые дни в Париже — такой же безупречный, бесчеловечный протокол. Но цель была иной. Тогда я хотела его починить. Сейчас... Сейчас я просто хотела, чтобы он поел. Чтобы он пришел и поел то, что я приготовила. Глупо. Детски. Непрактично. Я выбросила первую порцию. Она была отвратительной. Приготовила вторую. Получилось съедобно.
Пять.
Последний день. Последние часы. Я не могла усидеть на месте. Я надраила всю квартиру до блеска, хотя она и так сияла. Переставила книги на полке по алфавиту. Потом вернула как было. Надела его футболку — ту самую, с первого утра. Вдохнула запах. Он уже почти выветрился. Я сидела на полу у двери, обняв колени, и просто ждала. Не читала. Не смотрела сериалы. Ждала. Вся моя железная воля, вся моя холодная логика были сведены к этому простому, животному состоянию: ожиданию. Я очень его ждала. Это было физически ощутимо — ноющее, тягучее чувство под ложечкой, напряженный слух, ловящий любой звук в подъезде.
И вот. Шаги. Не просто шаги. Знакомый ритм. Сначала ровно, потом легкая, почти исчезнувшая хромота, которую знала только я. Сердце в груди затрепыхалось, как птица в клетке. Звук ключа. Скрип замка.
Дверь открылась.
Он стоял на пороге. Загорелый еще больше, с тенями под глазами от усталости, но эти глаза горели. В руках — спортивная сумка и маленький, нелепый бумажный пакет.
Мы смотрели друг на друга через порог. Секунду. Две. Вечность.
«Я не звонил,» — сказал он хрипло.
«Я знаю,» — ответила я.
«Я... купил хлеб. Свежий. Там, на трассе, была булочная...» — он поднял пакет, как трофей, как оправдание.
Я встала. Подошла. Между нами был только этот пакет с хлебом.
«Пасту я испортила. Первую порцию. Вторую — съела сама. Можно попробовать снова.»
«Я проголодался,» — сказал он, и в его глазах появилась та самая, редкая, настоящая улыбка. Не для камер. Для меня.
«Добро пожаловать домой,» — прошептала я, и слова, такие простые и такие страшные, повисли в воздухе.
Он переступил порог. Бросил сумку. Пакет с хлебом упал на пол. Его руки нашли мои бока, мою спину, прижали к себе с такой силой, в которой было все: и усталость пяти дней, и страх, что меня здесь не окажется, и облегчение, и желание. Я вжалась в него, в его запах — теперь это был запах скорости, бензина, пота и дороги. Чужой и бесконечно родной.
Этот поцелуй не был исследовательским. Он был голодным. Таким же голодным, как и мы оба. В нем была тоска по этим пяти дням тишины, по этой невыносимой дистанции, которую мы сами себе устроили. Мы сползали на пол, прямо там, в прихожей, не в силах дойти до спальни. Его губы, его руки, его тело — все было подтверждением. Он здесь. Он вернулся. И я... я была здесь. Я ждала. Только его.
Позже, среди разбросанной одежды, на полу, на который падал свет уличных фонарей, он спросил, прикасаясь губами к моему плечу:
«Что делала все эти дни?»
«Ждала,» — ответила я просто, глядя в потолок и чувствуя, как его дыхание меняет ритм. — «Никого не подпускала. Совсем.»
Он замер, потом прижал лоб к моей ключице. Его плечи слегка дрожали.
«Я тоже, — выдохнул он. — Ни с кем не говорил. Только о деле. Все думал... что скажу тебе первое, когда вернусь.»
«И что?»
Он поднялся на локоть, посмотрел на меня. Его лицо в полумраке было серьезным до боли.
«Что я... очень устал от одиночества. И что твоя тишина... она была громче всех радиоэфиров на свете.»
Это не было признанием в любви. Это было лучше. Это была правда. Наша общая, некрасивая, выстраданная правда.
Я потянула его к себе, и мы снова потеряли счет времени и пространству. На этот раз не было страха, не было вопросов. Была только плоть, и доверие, и тихий, непрекращающийся диалог тел, который говорил то, что мы все еще боялись произнести вслух.
Я ждала его. И он вернулся. И в этом простом, невероятном факте был заложен весь смысл этих пяти долгих, тихих, очищающих дней. Проект был закрыт. Начиналось что-то новое. Без названия. Без гарантий. Только это: его дыхание на моей шее, мое имя, которое он шептал, как молитву, и непоколебимая, тихая уверенность где-то в глубине — я очень его ждала. И это было самым важным делом за последние сто двадцать часов моей жизни.