ШИЗОФРЕНИЯ
Слой за слоем,
Сползает змеиная кожа
С непристойным запахом лука.
У моллюска жемчужина,
Как у человека сердце...
Жемчуг пронзают нитью,
Сердце теряет удары.
Удар за ударом ускользает
нить...
***
Шизофрения — прогредиентное заболевание, характеризующееся постепенно нарастающими изменениями личности (аутизм, эмоциональное обеднение, появление странностей и чудачеств), другими негативными изменениями (диссоциация психической деятельности, расстройства мышления, падение энергетического потенциала) и различными по тяжести и выраженности продуктивными психопатологическими проявлениями (аффективными, неврозо- и психопатоподобными, бредовыми, галлюцинаторными, гебефренными, кататоническими).
Справочник практического врача, т.2
***
«... — все должно пройти через этого вселенского посредника, который при одном побуждении становится дыханием Божьим, а при другом — дьявольской отравой».
Е.П. Блаватская. «Разоблачённая Изида», т.1
***
СВЕТ, в узком смысле — эл. -магн. волны в интервале частот, воспринимаемых человеческим глазом (4,0 х 1014 — 7,5 х 1014 Гц). Дл. волн от 740 нм. (красный С.) до 400 нм (фиолетовый С.). В широком смысле — то же, что и оптическое излучение.
Советский Энциклопедический Словарь
Книга первая
Смещённый
«Я, кажется, о чём-то думал, а может быть, не думал вовсе... Или думал ни о чём...»
А. Сидерский. «Третье открытие силы»
СЛОВО
Слякотный Петербург — мокрые отблески миллионов затуманенных сгущающимся сумраком стёкол.
Серо...
Все серо — давит.
Он поморщился, ему стало неуютно. Тело подрагивало от холода. Горький сигаретный дым выталкивал наружу глухой кашель. Как и всегда, под вечер, он чувствовал грусть, что-то перемешивалось в нём и светлое уходило вниз, постепенно исчезая и сменяясь гнетущей пустотой; он становился человеком без настроения, призраком бытия. Он невесело усмехнулся и поднял глаза. Влажное марево расстилалось до горизонта и нарушало чёткость восприятия. Бегущие огоньки внизу, размазанные по улицам широкой кистью, насмехались над его грустью, они существовали всегда без него, недосягаемые и далёкие. Они хитро подмигивали и отрешённые уносились прочь.
— Да ну их! — воскликнул он и переключился на бесчисленные окна домов. С ними дело обстояло не лучше и не хуже, хотя на перепутье света и тьмы они единственные оставались зафиксированными сгустками перемешанного из различных оттенков постоянного цвета, (он называл их «геметробами») и явно претендовали на реальную осязаемость. Иногда, в основной своей массе, они казались испуганно-живыми, дрожащими от непогоды, испускающими волны пряного тепла и трусливо-самодовольного здравого смысла. Время от времени, зачастую после гаснущих сумерек, картина менялась и некоторые геметробы вдруг становились холодными, как витрины музеев, и совершенно бездушными, приютившими за своими зеркальными спинами сонмы таинственных экспонатов — временных обитателей, биологических манекенов, безропотных подражателей из царства середины и вечной самодостаточности. Наконец, если внимательно присмотреться, находились и третьи. Эти располагались на периферии и по обыкновению растворяли свет. На самом же деле, этот вариант слыл редкостью и представлял для живого взора окончательно безжизненные и пронзительно-черные впадины, впитывающие сырость и накапливающие само время. Они напоминали Виктору жерла древних пушек или тёмные глазницы черепа какой-нибудь давным-давно вымершей доисторической твари.
Он передёрнул плечами и нервно зевнул, история переменила позы, он перегнулся через перила и, щурясь от сигаретного дыма, посмотрел вниз на тротуар. Призрачные отражения стёкол ещё не померкли, нависшие над земной твердью. В них, и одновременно под летающими огоньками транспорта, в гулком эхе собранной воедино человеческой речи, над немыслимой тяжестью улиц из серого камня, в переплетающейся исполинским клубком змей паутине катакомб человеческого муравейника, жило некое подобие иллюзорного человеческого счастья — кто-то громко смеялся, позабыв о невзгодах, кто-то праздновал маленькую личную победу и олицетворял достоинство и силу, кто-то бездумно напивался, кто-то принимал наркотики и ловил бабочек судорожного блаженства, кто-то подсчитывал бабки, кто-то исступлённо занимался любовью, кто-то кого-то убивал...
Наслаждение, перемешанное с кровью.
Все это, калейдоскопическое и хороводное, особенно по вечерам, звенело в его голове на все лады, хохотало и издевалось. Вместе с осклизлыми громадинами домов это плевало ему в душу, смеялось над его ничтожеством и единоличным «ничем» среди множества таких же, как и он пустышек...
Он резко оттолкнулся и замер, металлические перила прилипли холодными льдинками к ладоням и не желали таять, он стиснул эти льдинки и последний раз затянулся расплавленной сигаретой, как приговорённый перед казнью.
Он улыбнулся — избитая метафора понравилась...
Он постоял ещё немного, и устало пожал плечами, история опять переменила позы, и он... вновь зевнул.
Метя сквозь прутья балкона, Виктор выбросил последний окурок, набрал в лёгкие прохладный воздух и, чувствуя в груди затаившийся кашель, вернулся в комнату.
Очутившись в огороженном непроницаемыми стенами тепле, он оглянулся, но за темным стеклом, с этой стороны, как будто все стёрлось, остался только отражённый комнатный свет с футуристическими кусками мебели и он сам, фигуристо-угловатый, словно нарисованный в своей мнимой безопасности с угрюмым и вытянутым лицом.
Вот проходит несколько секунд — он отдаляется, неуклюже опускается в кресло и, отыскав на пульте нужную кнопку, включает ненужный телевизор, ленивым движением руки берет книгу...
«Один?»
Он попытался продолжить прерванное чтение: «Мы вышли из дому, и Раймон предложил выпить по рюмочке коньяку. После этого ему вздумалось сыграть партию в бильярд, и я немножко проиграл. Потом он звал меня в бордель, но я сказал — нет, потому что я этого не люблю. Тогда мы не спеша, повернули обратно».
«Бордель? Один?..» — Камю не лез в голову, буквы расплывались, книжные слова проносились мимо сознания. Он отложил книгу и бездумно уставился в телевизор — на телеэкране разворачивалась скучная пародия на жизнь, растянутая в двадцать серий. Раздражённо морщась, он пощёлкал каналами и зевнул.
Когда вчера вечером уезжала жена, он подумал: «Ну вот, наконец-то, останусь один... соберусь с мыслями, почитаю...» — но теперь ему стало невыносимо скучно и мысли, по истечении бездельного дня, никак не хотели собираться ни в какую более или менее удобоваримую форму. Он вспомнил о «коньячке Раймона» и поплёлся на кухню. В прихожей он задержался. Высокое зеркало отразило чуть сгорбленную, щупловатую фигуру. Он взглянул на себя и, тоскливо прищурившись, покачал головой.
«Похудел, хотя скоро великий пост... Виктор, Виктор... это зеркало... В нем ходило, бегало, улыбалось и плакало прошлое...»
***
Дед умирал тяжело и некрасиво. Огромная белая кровать с железными спинками колыхалась, как корабль в порту, в насыщенной болезнетворными миазмами комнате. Дед не спешил отплывать, останавливая в растянутом ожидании весь дом.
Приглушенная полуулыбка смерти поселилась в каждом углу, даже под белой скатертью на кухне, когда пресная пища не лезла в рот, когда яркий свет казался неуместным и слишком праздничным, и по вечерам светился один лишь матерчатый абажур настольной лампы.
Семилетний Витя затихал в предгрозовой атмосфере дома, опасливо озираясь в темноту коридора, горбился над тарелкой. Иногда бабушка хлопала его по спине и заставляла расправлять плечи, он нехотя подчинялся и старательно сидел вытянутый, как жердь, какое-то время, до тех пор, пока вновь не отвлекался, наблюдая за расстеленным на кухонном полу электрическим светом.
Удивительный свет всегда правильно расставлял тени, наползал потускневшими краями на стены и мебель, и только там где не было препятствий, и гладкий пол простирался дальше, лежал ровным обрезанным лоскутом, упираясь в невидимую и одному ему ведомую границу. Это казалось Вите странным, поскольку свет никогда не желал освещать «больше чем хотел», но даже и для этого его всячески приходилось заставлять — носить с собой или нажимать на выключатели, в которых он прятался, или же зажигать свечи...
Свечи были совсем другое дело, когда они горели, белый воск быстро становился мягким, плавился на пузатые капельки и растекался неровной лужицей. Свет тогда упорно боролся, не останавливаясь ни на секунду, настойчиво отвоёвывал себе новые границы и, хотя при этом его жизненное пространство неотвратимо уменьшалось, опускался все ниже и ниже, пока не заканчивался поддерживающий пламя воск.
В широком коридоре возвышалось занавешенное темным сукном зеркало, и находилась дверь, ведущая в комнату к умирающему деду.
Мальчика умышленно не подпускали к больному, и множество детских желаний откладывалось на «потом». Например, нужно было проходить по опасному коридору очень тихо — практически красться на цыпочках, всегда говорить негромким голосом, не приставать по пустякам к отцу.
Каждый раз, попадая в простенок между зеркалом и дверью, Витя испытывал неуёмное любопытство, хотя уже через мгновение сильно пугался, как бы случайно заглядывая в длинную, растянутую по дверному косяку щель — больная комната представлялась ему огромной и мрачной затемнённой залой, а лежащий на кровати дед напоминал странное полу-искусственное существо, нечто среднее между куклой и человеком. Со слов бабушки Виктор накрепко уловил, что если он будет себя плохо вести, то может случайно заразиться от деда и сразу стать таким же — высохшим и бесконечно старым. И тогда все пойдёт насмарку и недостроенный парусник, летящий по волнам на письменном столе, некому будет достраивать, и на улице возникнут проблемы — наверняка обидится конопатый Петька, потому что куклы, тем более старые, не умеют кидаться камнями по зелёным бутылкам.
Что-то ещё, незримо присутствовавшее рядом с мальчиком, заставляло его играть в грусть, хмуриться, и время от времени, напряжённо улавливать весомые слова взрослых, «по-настоящему» морщить лоб и пережёвывать в уме почему-то всегда повисающие в недоуменной тишине обрывки фраз: «...надо пережить...» или: «...он ждёт его...»
Отец, грустно-строгий, с окаменевшим лицом, часто по вечерам мешал сыну засыпать. Он мерил шагами просторную комнату, стараясь передвигаться тихо, но половицы назойливо скрипели, маленький Виктор беспокоился и хныкал:
— Папа, папа...
Отец, как правило, не слышал сына и не подходил, иногда из верхней части комнаты, в которой обыкновенно жили недосягаемые лица взрослых, раздавался его приглушенный голос, и некоторые обрывки фраз запоминались: «...не пущу...», «...пусть мне передаст...» или «...ему нельзя...».
Однажды высокий силуэт родителя долгое время шествовал от стены к стене, и Витя, в конце концов, не сдержавшись, заплакал и уткнулся носом в подушку. Он старался не шуметь и всхлипывал очень тихо, но что-то произошло, словно бесшумно стрельнуло в воздухе, и прохладная тяжёлая ладонь мягко легла на затылок мальчика. Потом раздался шёпот:
— Ты такой же, как и он, сын... Это не может продолжаться вечно... Ты сам поймёшь, все поймёшь, или...
Шёпот затих, превратился в тишину.
Вскоре, когда Витя совершенно успокоился и, ровными порциями проглатывая воздух, проваливался в сновидение, рука отца птицей слетела с головы ребёнка, мерный скрип половиц возродился вновь, но шаги быстро отдалились и затихли на стороне кухни. Там все вдруг переменилось — в расстеленном на полу свете, ласковые пальцы, несколько мгновений назад осязавшие стриженый затылок сына, отвлеклись, начали нервно тискать крошащуюся табаком сигарету, тереть лоб и мять узкую переносицу...
Иногда отец наливал себе какую-то прозрачную жидкость в стакан и долго её пил, утром от него неприятно пахло, и он выглядел хмурым. В такие дни Виктора поспешно уводили на улицу, где он отчаянно проказничал, оглядывался через левое плечо и, по-стариковски охая, прихрамывал на левую ногу, подражая своему деду, с которым до недавнего времени часто гулял — дед тогда выглядел совсем живым и не заболел ещё своей кукольной болезнью. Кривляния ребёнка странным образом действовали на бабушку, она что-то неразборчиво бормотала и прикладывала ко лбу мальчика небольшую иконку.
Как-то ночью Витю неожиданно разбудили и заставили снять пижаму. Страшный бородатый дядька с массивным, раскачивающимся из стороны в сторону крестом долго осматривал его цыплячье тело, щупал узловатыми пальцами тонкую грудь и поворачивал с боку на бок под тусклым светом настольной лампы. Чёрная простыня на груди у дядьки собиралась в появляющиеся, будто из ниоткуда и тут же исчезающие складки — за шустрыми лучиками было трудно уследить, некоторые из них убегали прямо в окладистую спутанную бороду и там прятались.
— Пусть попрощается, — раскатисто пробасил священник, завершив осматривать ребёнка, — нет на нем знаков.
Виктора быстро одели и повели к деду. Бабушка в это время сидела на стуле в коридоре и тихо плакала, её седые, длинные пряди рассыпались по острым, сгорбленным плечам. Она отняла от глаз платок и, посмотрев на проходящего мимо неё Виктора, растерянно кивнула головой и пробормотала: «Может, так и лучше...»
Около неё, прислонившись к стене, стоял незнакомый человек в белом халате, он держал руки за спиной и хмурился. Этот человек подумал, что обращаются к нему, и неожиданно ответил:
— Я предполагал на будущей неделе... Каждый день полон муки... Ничего не поделаешь...
Бабушка вдруг встрепенулась, схватила его за рукав:
— Не пускайте к нему Витеньку, ради Христа...
— Что вы, что вы... это не заразно, — белый человек заволновался, сунул голову в густую коридорную тень, — что вы... Как же так... Последние минуты... Можно попрощаться...
Бабушку не послушали...
Виктора подталкивают к двери, и он медленно переставляет ноги. Тусклый полумрак коридора сменяется мертвенным светом больной комнаты.
***
Острый дедов подбородок пребывает в сероватом пухе. Под подбородком, будто поддерживающие челюсть в выставленном положении, натянуты две страшные перепонки. Меж ними темнеет глубокая впадина, и в ней, как мышка в норке, находится кадык — морщинистый бугорочек ещё шевелится, ещё выпускает наружу испорченный воздух. Виктор кривится, отводит глаза в сторону, ему неприятно, ему хочется плакать — здесь неинтересно, здесь плохо пахнет, ему кажется, что он сейчас задохнётся. Он вопросительно смотрит на чёрного дядьку и на его окладистую бороду, но дядька занят своими мыслями, а его борода спит.
Белый человек из тёмного коридора вдруг тоже заходит в комнату и оказывается за Витиной спиной, он кладёт руку на плечо мальчика, подводит ближе к ужасной кровати и говорит:
— Он знает, что ты здесь, попрощайся...
В этот момент острые пальцы кукольного деда оживают и теребят белую материю простыни — пигментные пятна делают кожу на тонкой руке больного похожей на змеиную. Мальчик испуганно рассматривает эту жёлто-коричневую кожу и растерянно моргает, он боится поднять глаза и заглянуть ещё дальше, в искусственное лицо, он не может себя превозмочь.
— Наклонись к нему... возьми его за руку... не бойся...
На негнущихся ногах Виктор продвигается немного вперёд, протягивает прямую ладонь и дотрагивается до высохшей руки, до змеиной кожи...
— Разъедините их!!
Мальчику плохо. Волны смрадного воздуха бьют в нос и перехватывают дыхание. Дед изо всех сил прижимает внука к себе, страшно таращит глаза и шепчет, шепчет...
Шёпоту слишком много, очень много — все теснится и не находит выхода...
Кто-то рвёт Виктора прочь, мальчику больно, он почти теряет сознание...
«...уйти можно, переступить нельзя...»
Сквозь вату доносится истерический возглас отца:
— Он уже умер, отнимите ребёнка!
Жутко и надрывно воет в тёмном коридоре бабушка...
***
Он прошёл на кухню, но потом неожиданно вернулся в прихожую. Беспокойство толкнуло его в сторону входной двери и заставило прислушаться. За дверью кто-то присутствовал — как взгляд из-за спины, когда оборачиваешься, ещё не осознав, для чего ты это делаешь. Виктор помотал головой, но странное ощущение не пропадало, ему послышалось чьё-то натужное дыхание. Кто-то, несомненно, находился там, на лестничной площадке, прямо перед его квартирой. Кто-то — кто не мог отдышаться и не решался позвонить.
На двери не было глазка, хотя эта вещь вот уже почти год пылится на антресолях, руки не доходили её поставить, а сквозь дерево не разглядишь, вот и приходится каждый раз открывать отчасти наобум, ориентируясь только по голосам.
После вспышки краткой нерешительности, он с сожалением дотронулся до мощного, врезного замка и неуверенно спросил:
— Кто там?
Ему не ответили, но сверху робко пискнул звонок. Теперь сомнений не оставалось там, за дверью, действительно кто-то был, и Виктор повторил громче — почти прокричал в замочную скважину:
— Кто там?!
— Помогите ради Бога! Впустите меня, я не причиню вреда...
Голос был мужской и тонкий с просительными нотками. Он мог принадлежать только сильно испуганному человеку или же великолепному актёру, декламирующему коронную реплику из надсадной драмы.
— Вы кто?
— Впустите ради Бога, спасите меня, для вас я чужой, но надеюсь на чудо. Мне надо укрыться.
На этот раз послышались затравленность и безнадёжность — незнакомец за дверью не верил в убедительность собственных слов.
— Надеетесь на чудо, — Виктор усмехнулся.
«А что ещё мог сказать этот нежданный гость?» — он представил себя на месте странного человека — холодная парадная, кругом чужие закрытые двери, он молит о помощи, впустят, не впустят?.. Сразу потянуло сквозняком неуютности — стоишь, будто на оголённом поле и некуда податься — как-то само собой захотелось помочь этому незнакомцу. В квартире брать особенно нечего, сам Виктор Перемышлев — здоровый мужик, середнячок, никому ничего не должен. К желанию помочь примешивалось ещё и любопытство: «Уже не один... Что ему нужно?»
Он покрутил замок и приоткрыл дверь. Тут же последовал сильный удар, и Виктора едва не сшибло с ног, он отскочил метра на два, с запоздалой поспешностью осознавая свою непростительную ошибку. Дверь распахнулась настежь, и в прихожую влетел молодой и бледный долговязый человек. Человек оказался абсолютно лысым.
Все произошло в одно мгновение: незваный гость быстро захлопнул за собой дверь, запер её на замок и обернулся к ошеломлённому Виктору:
— Простите ради Бога, у меня не оставалось выбора, я все объясню...
В сущности, незнакомец имел довольно жалкий вид, на его лысом черепе проступила испарина, он совершенно не выглядел агрессивным, его красноватые уши показались Виктору чрезмерно большими и пропускающими свет — они чем-то напоминали рыбьи плавники.
Виктор разжал кулаки и неожиданно улыбнулся:
— Проходите на кухню, только разуйтесь.
— Да, да... — на лице молодого человека отразилось удивление. — Это ты? Ну конечно это ты, кто же ещё может быть...
— О чем это вы говорите?
Незнакомец не ответил, уверенно прошмыгнул вдоль стены на кухню и, не раздумывая, уселся за стол, скрестив перед собой руки.
«Наглости ему не занимать... при чем здесь это?»
— Чем могу помочь?
Вопрос вызвал противоречие — Виктор Перемышлев почувствовал сожаление, возникло желание вновь вернуться к отложенной книжке, к телевизору, он вспомнил о не пригубленном коньяке. Присутствие чужого человека создавало великое неудобство. Лысый гражданин в один краткий миг заполнил собой все пространство и теперь настойчиво требовал внимания к своей персоне. Виктор поморщился и растерянно подумал: «Почему именно в мою дверь?.. Почему я?..»
— Они меня преследуют... А здесь ты... — проговорил молодой человек и, ссутулившись на своём стуле, покачал опущенной головой, его губы задрожали. — Они наступают мне на пятки... Включите свет!
— Здесь горит настольная лампа и дверь железная.
— Зажгите весь свет! — умоляюще закричал незнакомец, испуганно заглянув в тёмный коридор. — Я прошу вас.
— Ладно, ладно, что за детские страхи, успокойтесь, там никого нет, — Виктор щёлкнул выключателем и, под потолком, загорелась люстра. — Что с вами приключилось? Откуда вы меня знаете? Мы раньше встречались? Что-то не припомню...
Яркий свет слишком чётко выделял предметы, делая их не в меру контрастными. Виктор с детства не любил эту насыщенную белизну, не оставляющую междометий, полумрак гораздо ближе соответствовал его внутреннему настрою, лучше подходил для отдыха и не утомлял глаз. Он нахмурился и повторил вопрос:
— Что с вами стряслось? Расскажите, наконец!
Лысый гость дёрнулся, лицо его на мгновение исказилось, потом разгладилось, он забормотал что-то своё:
— Пока не встречались. Ещё не время. Забудьте, все забудьте... Мы проводили эксперимент... Абсолютная тьма... Она непредсказуема... Теперь, вот эти исчадия ада... они к вам тоже вернутся... вы сами и вернётесь... Времени нет... Нет...
— От кого вы бежите, вы бредите?
— От них, от них... Это просто смешно... От вас, от себя — на самом деле разницы нет, от кого бежать... Они все ближе и ближе. Здесь есть другой выход? — на лице странного гостя появилось выражение неописуемого ужаса. Его правое веко дёрнулось и закрылось. Одинокий левый глаз округлился.
«Он безумен...»
— Через балкон, но здесь шестой этаж, а вы не умеете летать... — попробовал пошутить Виктор. — Послушайте, если необходимо, я могу прямо сейчас позвонить в милицию.
— Нет, не надо милицию. Где у вас балкон? — незнакомец стремительно вскочил и выбежал в прихожую.
— Эй! Подождите...
Бледное, вытянутое лицо, уши плавники. Все это стремительно промелькнуло в настенном зеркале и пропало. Из большой комнаты, в непосредственной близости от выхода на балкон, донеслось:
— Меня зовут Александр, запомните хорошенько — Александр!
— Эй! Черт знает что!
Почувствовав неладное, Перемышлев устремился вслед за странным субъектом. Вскоре его страшную догадку подтвердил звук отодвигаемой шторы.
«Этот чудик открывает дверь на балкон...»
— Только не из моей квартиры!
В два прыжка он пересёк комнату и подскочил к стеклянной двери. Она оказалась приоткрыта, в лицо ему пахнуло холодной сыростью. Плотная штора лишь немного загораживала обзор. Он резко откинул её в сторону. Чертыхнулся.
Незнакомец ещё шатался на скользких перилах, как канатоходец, казалось, его безудержно раскачивает ветер. Он покосился в сторону Виктора удивлёнными глазами и бесшумно скользнул вниз.
Все произошло чудовищно тихо, так тихо, что Виктор Перемышлев не услышал ни звука. Он медленно вышел на лоджию, заглянул на ту сторону — там была ночь и была пропасть. Ещё там была мокрая пелена, от которой у него заслезились глаза. Он протёр их тыльной стороной ладони и поморгал — но ничего не изменилось. Он ожидал увидеть разбитое вдребезги, распластанное на мокром асфальте тело. Воображение тут же нарисовало жуткую картину — в расползающейся в стороны чёрной луже застывшее человекоподобное насекомое с вывернутыми конечностями. Но на пустом тротуаре блестели фонари. Тёмная твердь серебрилась рваными змейками, и накрапывал дождик. Лысый человек бесследно исчез, словно растворился в воздухе.
***
Светел был червень в том непамятном году, солнцем озарён, и синевою неба далёкого. Даже тёмные лесные буреломы, пристанища леших и кикимор, высыхали от сырости. Богат был червень и плодами лесными, подножными — ягодами, грибами, да зверьём всяческим. Удачливый и скорый на руку охотник мог за один день добыть пропитание на неделю вперёд. Да вот только боялись люди тех мест, обходили их стороной.
Так и Вадим шёл с опаской, приглядываясь да прислушиваясь, гонимый нуждой великой — шёл, примечая то тут, то там одному ему ведомые путеводные знаки. Путь к Малуше предстоял неблизкий, к ночи можно не поспеть, и юноша торопился. Едва заметная тропка петляла самым причудливым образом, временами теряясь, словно уходя под землю, и под ногами хлюпал сырой бородач мох. В такие моменты Вадим пугался, останавливался и с опаской искал приметные следы, иногда они быстро отыскивались, и он, успокоенный, продолжал свой путь, но иногда первозданный лес не являл ему знаков и он решался идти дальше наобум, стараясь по возможности не потерять направление.
По преданиям, здесь водились лешие, да кикиморы, самые беспощадные к пришлому человеку существа. С ними не договориться, они околдовывают и уводят странников в чащу лесную, кружат им голову и не находят эти заблудшие дороги назад, так и пропадают без вести в лесной чащобе. Доныне Вадим не встречался с нечистью, но верил слову мудрых людей и в оправдание веры своей усердно помогал жрецам Перуновым на капище. Вера в нечистую силу взросла в нем с раннего детства, со времён стравы отца его, Василия. Тогда случилось то, что случилось, — по славянскому обычаю вслед за усопшим на погребальный костёр взошла по собственной воле его красавица жена — мать Вадимова.
Маленький недоросль, поражённый немыслимым зрелищем, нашёл единственно успокоение в хижине жреца тогдашнего, Олешки. Жрец его принял благосклонно, долго заглядывал в глаза, с надлежащей строгостью пугая, словно затягивая в бездонный колодец, гладил по голове, приговаривая непонятные, страшные слова. Единственная во всем селе изразцовая печь шипела и ухала в подтверждение мудрёных заклинаний, окутывала мальчика горьким, когтистым дымом — неистово кружилась голова, и где-то рядом с капищем хороводили голосистые русалки.
На капище, посреди благовоний, в тишине жертвенника, зачастую обагряемого кровью не только животных тварей, но и людей пришлых, христианских, выпестовался Вадимов характер.
Все это время он старательно готовился стать преемником не по дням дряхлеющего Олешки, принять из уст его слово мудрёное, наречённое, и вот теперь, под могучей десницей Великого Князя Владимира, его мечты могли стать несбыточными. Ему ли, безродному пасынку, тягаться с могущественным князем?
Он бы и не помыслил об этом, если бы не мудрость жреческая из глубины веков произошедшая.
Как-то раз старый жрец подозвал юнца к себе, заглянул призывно в неразумные очи и погадал ему на продолговатых дощечках. С тех пор судьба юноши предрешилась — уже не изменить её и не свернуть с дороги суждённой.
Поразмыслив день, другой, третий, Олешка и послал его к таинственной Малуше за помощью, снабдив необходимыми наставлениями.
— Вади-и-им... Вади-и-им... Сюда, сюда... Иди-и к нам!
Певучие девичьи голоса дивно прозвучали совсем рядышком, будто в ухо дыхнули по левую руку. Удивлённый юноша остановился и завертел головой. То ли послышалось, то ли пригрезилось. Не ведал он, что ему делать. Лешие да кикиморы обычно не взывают к путникам девичьими голосами.
— Эй! Кто меня кличет? — строго прокричал Вадим. — Эй!
В ответ ему явственно послышался девичий смех. Потом смех переменился и стал издевательским и надтреснутым, потом все окончательно стихло.
— Я спешу, некогда мне, — юноша сплюнул три раза, вертанулся на пятке и снова двинулся вперёд.
— Вади-и-им, Вади-и-им, передохни, ты устал, ус-та-ал...
— Оставьте меня, чур на вас!
Он сорвался на бег. Сердце подскочило к самому подбородку, молодые ноги резво понесли сквозь чащу.
За спиной у него что-то хлопнуло, будто кто-то ударил в ладоши, и вновь раздался неприятный, каркающий смех. Он сопровождал его, как эхо, заглушая все остальные звуки, даже собственное натужное дыхание и топот ног. Вадим испугался не на шутку и, что было сил, зажал уши руками. Ноги сами собой несли его сквозь бурелом — игольчатые, упругие ветки хлестали по лицу и как живые ловили его, цепляясь за одежду, котомка сползла с плеча и теперь болталась где-то на уровне живота, ударяя по телу и мешая бежать. Он отнял руки от головы, без рук пробираться по лесу было невозможно и, с трудом удерживая равновесие, закинул неудобный мешок за спину.
Вскоре ему неудержимо захотелось оглянуться, но он вспомнил, что в таких случаях останавливаться или хуже того оборачиваться ни в коем случае нельзя. Нимфы леса только этого и добиваются, вмиг околдуют ещё сильнее, заведут в непроходимые дебри, из которых нет выхода. Под левой ступней громко хрустнула ветка, что-то вцепилось в его штанину, и он, потеряв равновесие, растянулся пластом на мягком мху.
Какое-то время он так и лежал ничком, боясь пошевельнуться, старательно зажмурившись и глотая в судорожном дыхании невыносимый страх. Но всё, как будто, возвращалось на привычные места; защебетали птицы, и недовольно закряхтел исполинский великан — лес. Со всех сторон понеслись родные, знакомые с детства звуки. Он опасливо открыл глаза, приподнялся на локтях и быстро осмотрелся, затем привстал и робко оглянулся. Позади него никого не было — выходило, что за ним никто и не гнался, а безмятежный лес, потешно хмыкнул в мохнатую, зелёную бороду. Юноша все же поёжился, неуверенно пожал плечами и, через силу, улыбнулся. Пытаясь как-то урезонить остатки страха, он сел на корточки, и начал отряхивать рубаху.
Солнце рассыпалось в верхушках елей множеством огоньков, солнечный зайчик пощекотал подбородок, он вдруг глянул на небо, потянулся, выравнивая дыхание, и в тот же миг все оборвалось внутри. Неотвратимо близился вечер, небесное светило клонилось к закату. Вадиму показалось, что лес вокруг него сразу потемнел, радушие и приветливость испарились, дремучие заросли простёрлись до самых небес и будто сдвинулись, преграждая путь. Заветной тропки не было и в помине, быстрые ноги занесли его настолько далеко в чащу, что теперь, он не мог чётко вспомнить с какой стороны прибежал. Вадим с ужасом осознал, что лесные духи все же сыграли с ним злую шутку — по собственному безрассудству он окончательно заблудился. В тревоге юноша вскочил и бросился назад, по своим следам, но в окрестностях все уже переменилось дивным образом. Он не узнавал старого, благодушного леса. Там, откуда он прибежал, росли ели, он прекрасно это запомнил, их колючие ветки рвали на нем рубаху, но теперь они исчезли и его окружили мачты столетних сосен. Сама местность перестала быть ровной, появились холмы и, серебряный между зарослей клюквы, мох. В конце концов, юноша остановился и в изнеможении опустился на землю. Ноги гудели, он был не на шутку взволнован, но после утомительного бега, уже не чувствовалось былого страха, он поверил в собственные силы — даже в чаще лесной, коснись лихо горемычное, он смог бы выжить.
Вадим достал бутыль с квасом и, сковырнув пробку, жадно припал к горлышку. Квас оказался не в меру кислым, но хорошо утолял жажду, он поморщился и утёрся рукавом.
Порывшись в котомке, он отыскал маленький кожаный мешочек, перевязанный шнурком. Распустив узел, Вадим старательно потряс мешочек и аккуратно высыпал на ладонь четыре костяшки. Они различались по форме и происходили от разных мелких животных. Каждая имела собственное толкование и предназначение. Это был его личный способ предсказания, он пользовался им всего несколько раз, и до сего дня кости не обманывали его. Но до сих пор они угадывали только судьбы других людей и не касались его собственной. Вадим прекрасно знал о запрете — нельзя гадать на самого себя, никакому жрецу нельзя, и все же не смог удержаться. Он легонько подбросил кости на ладони, вспоминая их названия, и, когда пришло узнавание, омрачился. Никогда ещё он не видел такого странного сочетания. Четыре явленных ему знака взаимоисключали друг друга. Здесь были: притаившаяся рядом смерть и в то же время счастливое избавление от тревог, долгий, наполненный приключениями путь и почти круглая, с выемкой в центре, костяшка, указывающая на домашний очаг или на спокойное пристанище.
Раздумывая о странном противоречии, которое ещё больше все запутало, он вернул кости обратно в мешочек, потом, запрятав его поглубже, перевязал котомку. Неожиданно вспомнив, что почти весь этот день, с раннего утра, его левое плечо догоняло солнце, он определил примерное направление и решил двигаться в ту же сторону. До темноты ещё оставалось немного времени — достаточно для того, чтобы успеть добраться до Малуши. Может быть, ему повезёт и не придётся ночевать в диком лесу.
Он шёл довольно долго. Лес постепенно становился призрачным, сумрак уже ютился в ложбинах, скапливался под кочками, окутывал неподвижные стволы сосен невесомыми покровами. Затихало щебетание птиц, солнечный день потихоньку остывал, воздух насыщался влажной прохладой, повсюду густыми тенями застывало безмолвие. Вадим ещё спешил, но уже предвидел безуспешность своих поисков, уже высматривал подходящее для ночлега место.
«Тук, тук...» — сердце стучало в груди как молот. Стук пульсировал в висках, ему вторило эхо: «тук, тук», «тук, тук...»
Вадим внезапно остановился, эхо все ещё продолжало звучать, но тональность его переменилась. Эхо постепенно переросло в другой узнаваемый звук — где-то в отдалении размеренно ударяли деревом по дереву: «тук, тук». Он прислушался, затаив дыхание и напрягая до предела слух. Вскоре он понял, что это уже не чудилось — звук доносился с правой стороны и не принадлежал лесу. Позабыв об усталости, юноша побежал на стук. Что бы ни производило этот шум, там наверняка находился человек, и он мог помочь, указать верный путь. Конечно, это мог быть и разбойник, но у Вадима на шее висел оберег жреца и лихой люд не рискнёт навредить ему. В любом случае выбора у него не было — ночь в дремучем лесу могла оказаться последней, а встреча даже с самыми отъявленными разбойниками, если повезёт, вполне могла сойти с рук, там уж как получится.
Стук на какое-то время прекратился, затем возобновился вновь, но на этот раз застучали громче, и Вадим перешёл на быстрый шаг. Он двигался, стараясь, по мере возможности, не шуметь, не наступать на ломкие ветки, но это плохо получалось, навыка бесшумного передвижения по лесу у юноши не было. Ко всему прочему, стремительно надвигающаяся со всех сторон тьма густела зыбким маревом под ногами, Вадиму приходилось до предела напрягать зрение. Однако видимость ухудшалась и каждый новый шаг, как шаг в неизвестность, постепенно становился непредсказуемым.
Стук опять прервался, но юноша, продолжая двигаться по инерции, все же не потерял направление и вскоре выскочил на какую-то полянку. Неподалёку от него врос в землю Стрибог, белая зола заклубилась под ногами, сразу неприятно защекотало в носу. Но он с облегчением перевёл дух и радостно улыбнулся, оглядываясь по сторонам и отыскивая вход в землянку. Дивным образом он очутился в конце пути, там, куда и направлялся — на сокрытом от посторонних глаз капище таинственной Малуши.
В землянке колдуньи витал пряный аромат сухих трав, к нему примешивались запахи земли и гнилого дерева. Воздух не казался затхлым и не заключал в себе обычных запахов человеческого жилища, немытой плоти или застарелой пищи. Свет лучины едва разгонял густой мрак, образуя светлый круг у самого порога. Малуша находилась где-то в глубине, в непроглядной темноте, оттуда и послышался её раздражённый голос:
— Припозднился ты, Васильев сын, не тем путём видать шёл, не послушался наставлений старого Олешки.
— Там русалки, бабушка... — попытался оправдаться Вадим, но старуха не дала ему договорить.
— Чуть не сбился с пути на погибель свою... ну да ладно, садись вон на пенёк да слушай.
Вадим покорно сел, чувствуя дрожь в коленях и стараясь громко не дышать. Старуха немного помолчала и продолжила:
— Сложное у тебя дело, но кровь в тебе хорошая, от деда твоего. Восстал он супротив варяжского племени, против порабощения земли русской, но посильнее его оказались колдуны на той стороне...
Вадим удивлённо вздрогнул. В землянке повеяло холодным сквозняком. На миг ему почудилось, что он находится глубоко под землёй, погребённый без вести в сырой могиле.
— Кто ж был дед-то мой, бабушка? — осторожно спросил юноша.
— Носишь ты его имя. Вадимом Храбрым он прозывался... — голос Малуши стал тихим и зашелестел, как сухая листва на ветру. — У Владимира-то нашего теперь на добрую половину русская кровушка, может и получится одолеть его...
— Почему он веру нашу сменить хочет, бабушка?
— Да кто ж его знает, что в голове его княжеской творится... Токмо не за своё дело он взялся, а вера наша правильная, из далёкой древности пришедшая. Однако ж не разговоры говорить ты ко мне пожаловал, приступим...
Внезапно Малуша объявилась в шаге от Вадима — её скорпионий профиль грозно выдвинулся из темноты. От неожиданности юноша чуть не вскрикнул. Он почувствовал нешуточный испуг и на мгновение даже пожалел, что вообще ввязался в это страшное дело. Но отступать уже было поздно, да и некуда. От Малуши не убежишь, а к Олешке с невыполненным поручением не воротишься — осерчает жрец, прибьёт под горячую руку.
Тем временем, прямо на ладонях у старухи, сияющими светлячками, забегали огненные змейки. Она поспешно нагнулась к очагу, и вскоре занялись трескучим огнём, лежащие на земле дрова. Вадим подумал, что тесная землянка вот-вот наполнится удушающим дымом, но этого почему-то не произошло, дымовая струйка взметнулась кверху и, причудливо изгибаясь, устремилась к выходу. Малуша что-то бросила в огонь, и разноцветные язычки заметались под её руками, дым загустел, подёрнулся зеленоватыми всполохами. Колдунья забормотала непонятные Вадиму слова и, поманив юношу пальцем, приказала:
— Выйди на поляну, принеси земли, закидай очаг, чтобы пламя унялось, и смотри тогда в оба глаза — что углядишь, то и случится. Опосля всего меня не ищи, дождись рассвета и возвращайся прямиком к Олешке...
Вадим старательно исполнил приказание Малуши. Чёрная и жирная земля слипалась большими комьями. Он поспешно высыпал её на огонь, и пламя, рассыпавшись оранжевыми искрами, затухло почти мгновенно, землянка наполнилась колючим дымом. У Вадима перехватило дух, запершило в горле, он надрывно закашлял, выворачиваясь наизнанку, пал на колени...
Очи его застило слезами, и заиграли пред ним разноцветные, радужные круги. Его закачало словно ветром небесным, он подумал, что может упасть, раскинул руки в стороны подобно птице, и тело его продолжало колыхаться на мягких волнах, неведомые силы сделали его невесомым и удерживали от падения. Вскоре он уже не чувствовал ни рук ни ног и потерял самого себя; землянка, Малуша, долгий суматошный день — все позабылось как прошедший сон и предстало перед ним новое: великолепный мир, искрящийся во тьме множеством светлячков, раскинутая сеть убегающих вдаль дорог, невиданные, проступающие из мрака белокаменные башни, висячие мосты и что-то зыбкое, довлеющее над этой красотой темной грозовой тучей, стремящееся к разрушению, кровожадное и страшное, как незнающий пощады дикий зверь.
Внизу, по полю бескрайнему, проходила строгая граница, и стояли вдоль неё безмолвные боги, друг супротив друга, готовые к битве, и взирали они грозными взорами друг на друга, и не было правды промеж ними, только боль стелилась туманом да горесть человеческая перемежалась всполохами неясными. Белоснежные птицы реяли стаями, перекликались меж собою напевными голосами и кружили они по одной стороне, и были ещё черные птицы, с горящими глазами по другую сторону, и летали они неистово, подхлёстывая задор свой, и кричали тревожно, пронзительно, и воздух трепетал под крылами их. Трепетал и город невиданный, огнями окутанный, и туча небесная, черным ужасом наполненная. Все вокруг в ожидании пребывало, и не разобрать было Вадиму, на чьей стороне истина и где какие боги расположены.
И тьма, изнанка света, замерла в отдалении, и был сокрыт внутри неё другой мир, словно отражённый в зеркале и не было в нем ни богов, ни птиц голосящих, и казался он застывшим, как в толще хрусталя железного и неизменным, как сама вечность. Там не было света, но существовали тишина и покорность, и разглядел Вадим мельчайшие детали, но не зрением, а мыслями своими прозрачными, и почувствовал зависимость отражённого величия от жизни настоящей, и по цепочке из камней, висящих в воздухе, пришли боги грозные оттуда — именно там, в застывшем хрустале, сокрылся истинный дом их...
***
Виктор опомнился, когда очутился на кухне. В руке у него поблёскивала стопка, наполненная коньяком, коричневая жидкость мелко дрожала, едва не выплёскиваясь через край. Он не сразу осознал, что дрожит это вовсе не столбик маслянистого коньяка, зажатый в его скользких пальцах, — но все его тело подёргивалось мелкими толчками, как после ледяного душа.
«Я знаю его имя... но при чем здесь имя, это поразительно, поразительно... Я видел это собственными глазами... Он не мог взять и просто так исчезнуть... Просто так... как сон, как утренний туман...»
Тем не менее, Виктор чётко запомнил то, что произошло некоторое время назад — несомненно, произошло с ним самим, в его собственной квартире! Какой-то неизвестный человек ворвался к нему в дом, потом спрыгнул с балкона с чудовищной высоты и, не долетев до земли, бесследно растворился в воздухе.
Он поднёс дрожащую жидкость ко рту. Выпил быстрым глотком, будто кол забил одним ударом...
Коньяк провалился куда-то вниз, опустела стопка, Виктор почти не почувствовал крепости, жар появился, но не согревал, он налил себе новую стопку и поднёс к губам, но тут вдруг вспомнил, что когда-то, ещё днём, намеревался поесть, но теперь голода не ощущалось. Как будто лопнула натянутая сквозь него нить, и тело разъединилось на две независимые половины, и голова уже не давила чугунной тяжестью на плечи, а болталась где-то под потолком, невесомая как воздушный шарик.
«Может, все это показалось... причудилось, привиделось, приснилось...»
Эта шальная мысль выглядела привлекательно — единственное разумное объяснение, но от этого не становилось легче, потому что он знал... Знает...
«Что я знаю?»
В прихожей пиликнул дверной звонок.
«Я знаю, что этим не закончится... Все это время, я это знаю...»
Перемышлев выпил коньяк, крякнул и, поставив опустевшую ёмкость на стол, поплёлся в прихожую, открывать дверь...
Будьте осторожны, людям с неустойчивой психикой, читать не рекомендуется...
https://play.google.com/store/apps/details?id=com.kirill.kip.igra.bp