Глава 14.
Недели мелькали, как флажки за гоночным болидом, оставляя за собой лишь цветные полосы в памяти. Камилла вошла в ритм сезона на полной скорости, и мир сжался до размеров замкнутой вселенной: салон самолета, залитый светом паддок, безликий номер отеля, нарядный гул гала-ужина. Странный, неровный пульс новой жизни. Но она ловила кайф, вдыхая полной грудью. Адреналин от его гонок, сжатый в кулак до хруста, энергия трибун, бьющая горячей волной, тепло простой, ясной дружбы с Кикой, Магуи и другими девушками из этого странного цирка — все это стало ее новой кислородной маской. И в эпицентре этого урагана, в тихом глазу, где царила сосредоточенная тишина, был он. Шарль.
Майами. Жара, от которой плавился асфальт и начинали барахлить трезвые мысли. Камилла впервые надела на гонку не просто элегантный наряд стороннего наблюдателя, а свою броню — легкое платье-комбинацию собственного кроя из перфорированной белой ткани. Практично, дышаще и с немым вызовом. Шарль взял поул, выжав из машины все. Весь уик-энд он был сконцентрирован, как луч лазера, отсекая все лишнее. Но в воскресенье команда снова, черт побери, перехитрила саму себя на пит-стопах. Шарль финишировал вторым, упустив победу, которая была у него в кармане.
Когда он вылез из кокпита, снял шлем, лицо было не маской разочарования, а глыбой холодного, абсолютного, ледяного гнева. Он молча, с мертвой вежливостью, пожал руки механикам, но его челюсть была сжата так, что, казалось, гранит вот-вот треснет. На пресс-конференции он произнес ровно три отточенные, ничего не значащие фразы, от которых у журналистов похолодело внутри.
Позже, в полумраке командного автобуса, он не бил кулаками по стенам. Он опустился на сиденье напротив нее, уперся локтями в колени, сцепил пальцы и спросил тихо. Его голос был низким, ровным и от этого леденящим:
— Ты видела? Они украли. Своей тупостью. Просто взяли и украли.
В его тоне не было вопроса. Была констатация предательства. Она не нашлась, что ответить словами. Просто протянула руку и положила ладонь ему на затылок, на каменные, зажатые мышцы шеи. Он вздрогнул всем телом, как от удара током, но не отстранился. Под ее пальцами постепенно, миллиметр за миллиметром, напряжение начинало сдавать.
— В следующий раз, — сказала она просто, без пафоса. — Возьми управление на себя. Голосом, кулаком, чем угодно. Заставь их слушать не после, а до. Ты же лидер, блин, — она позволила себе это просторечие, — а не мальчик на побегушках у своих же стратегов.
Он медленно, будто скрипя натуженными суставами, поднял на нее взгляд. И в его темных глазах что-то тронулось, поползло, рассыпалось. Лед сменился не яростью, а жесткой, хищной, почти физически осязаемой решимостью.
— Ага, — выдохнул он, и в этом звуке появилась первая щепотка жизни. — Точно.
Имола. Мрачная, промозглая, пропахшая мокрой землей и историей. Трасса, где в сыром воздухе до сих пор витала тень Сенны. Шарль здесь преображался, становился другим существом — не пилотом в машине, а единым с ней организмом, читающим мокрый, коварный асфальт, как книгу на языке, известном лишь ему. Он дрался за каждую десятую, как за последний глоток воздуха, обгонял в условиях, где другие лишь выживали. Третье место в такой гонке пахло не бронзой, а чистым золотом.
На финише он был весь в грязи, белый комбинезон почернел, но глаза... глаза горели чистым, диким, первобытным кайфом. Увидев ее у входа в паддок, он не сбавил шаг, не улыбнулся. Прошел мимо. Но на ходу, точно ловя флажок, схватил ее за руку. Зажал ее ладонь в своей — липкой от смеси пота и резины, холодной от дождя, невероятно, до хруста сильной. И протащил за собой несколько метров, прежде чем разжать пальцы и отпустить, даже не оглянувшись. Это было не объятие. Не поцелуй. Это был рывок. Грубый, немой, совершенный жест. Он говорил: «Я тут. Ты тут. Мы живы. Мы это сделали». От этого простого, первозданного касания у нее сердце провалилось в бездну, а потом выпрыгнуло в горло, забилось там, как пойманная птица.
Монако. Дома. Давление было чудовищным, почти осязаемым. Весь город, вся страна, вся история его семьи смотрели на него. Камилла видела, как он замыкался в себе с каждым часом, начиная с четверга. Он был вежлив, собран, но где-то глубоко внутри сжимался в тугой, болезненный узел. В субботу он взял поул, но его радость была сдержанной, словно он боялся спугнуть удачу. В воскресенье он провел идеальную гонку. Безупречный старт, контроль темпа, абсолютная концентрация. Когда клетчатый флаг взмыл над его красным болидом, на трибунах началось безумие. Камилла, сидевшая рядом с его отцом, Эрве, видела, как у того на глазах выступили слезы. А когда Шарль, уже вне машины, впервые поднял голову и посмотрел прямо на их сектор, он искал не отца. Его взгляд нашел ее. И он просто кивнул. Один раз. Коротко и сильно. Это был кивок не на публику. Это был кивок ей. «Сделал. Для нас». Позже, на закрытой вечеринке в семейном поместье, его мать обняла Камиллу и тихо сказала ей
«Спасибо. За свет в его глазах». И Камилла осознала, что стала частью чего-то большего. Не просто союзником по контракту, а человеком, которого его семья принимает как важную часть его жизни.
Барселона. Их вторая общая поездка сюда. В первый раз, на предсезонных тестах, они были чужими актерами, примеряющими роли. Теперь все было иначе, проще и сложнее одновременно. Он гонял, оттачивая настройки, она делала наброски новой капсулы «Аэродинамика тишины», вдохновленной плавными линиями болидов и жарким испанским солнцем. Вечерами они сбегали в город, терялись в лабиринтах Готического квартала, ели паэлью в шумных, дымных тавернах, где его если и узнавали, то лишь пожимали плечами — пилот, и ладно.
Однажды ночью они бродили по пустынному пляжу, и море шепталось с песком где-то в темноте. Он вдруг остановился, глядя на невидимую линию горизонта.
— Знаешь, что самое странное? Я начинаю ждать этих моментов. Больше, чем иногда — самой гонки. Просто вот этого: никуда не спешить, есть какую-то дрянь с неочищенными креветками и слушать, как ты полчаса распинаешься про проклятую драпировку на третьем манекене.
Она фыркнула, толкнув его плечом:
— Романтик испортился. Совсем.
Он повернулся к ней, взял за плечи и развернул к лунной дорожке на воде. Свет серебрил его черные, непослушные волосы.
— Я не романтик, Хоутон. Я прагматик до мозга костей. И я просто констатирую факт: твои бесконечные, занудные разговоры о драпировках и выточке плеча меня не раздражают. Более того, я их запоминаю. Это, — он сделал серьезное лицо, — тревожный симптом. Очень.
И он поцеловал ее. Не в лоб, не в щеку. Коротко, стремительно, почти небрежно — в самый уголок губ. Больше похоже на вызов, на проверку границ, чем на нежность. Потом развернулся и пошел дальше по влажному песку, засунув руки в карманы джинсов, будто ничего не произошло. Она осталась стоять на месте, прижав кончики пальцев к тому месту, где только что побывали его губы. Внутри все перевернулось, улеглось и встало на свои, новые, незнакомые места. Этот поцелуй не был прописан ни в одном пункте контракта. Это было нарушение всех их первоначальных правил. И что самое главное — инициатором нарушений с самого начала был именно он.
---
После Барселоны наступила короткая передышка в календаре. И у него, и у нее. Ее профессиональная звезда, подогретая скандальным пиком, разогретая лучами его славы и взорванная в стратосферу успехом «Анатомии распада», летела ввысь, не собираясь останавливаться. Предложения сыпались как из рога изобилия: коллаборации, арт-инсталляции, должность креативного консультанта. Каждый выход, каждое интервью — неизбежные, предсказуемые, но все еще колючие вопросы о нем. «Как Шарль?», «Поддерживает ли он ваше творчество?», «Не мешают ли гонки вашим личным планам?», «Когда свадьба?». Она научилась отшучиваться легкими, острыми фразами, отбивать атаки с обворожительной улыбкой, за которой можно было спрятать все что угодно. Это превратилось в игру, в очередной перфоманс. И она играла в нее блестяще, потому что в самой глубине, в самом нутре, чувствовала его спину, плотно прижатую к ее спине. Они стояли спиной к спине, и это придавало уверенности.
И вот — Милан. Модная столица. Уикенд, насыщенный событиями. Наконец-то у Леклера перерыв, и они могут посетить главный ивент вдвоем, подкрепив новостные паблики свежими кадрами и... просто побыть вместе в ее стихии. Окунуться в ее мир, где пахло не жженым маслом и горячим асфальтом, а кожей, дорогими духами и свежей типографской краской глянцевых журналов.
В салоне частного самолета, летящего из Монако, царила тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателей. Сэм, устроившись напротив, с энтузиазмом листал что-то на планшете.
— Все складывается просто идеально, — его голос звучал бодро, словно он пил двойной эспрессо. — Днем — встреча со спонсорами Ferrari в их миланском офисе, очень приватно. Вечером — гала-ужин в Палаццо, куда приглашена Камилла. Освещение в прессе будет колоссальным. Мы везде преуспели, ребята!
Казалось, его воодушевление не находило отклика. Шарль полулежал в глубоком кожаном кресле у иллюминатора. Глаза были прикрыты, длинные темные ресницы отбрасывали тени на щеки. Он казался спящим, но его правая рука лежала на колене Камиллы, которая сидела рядом. Большой палец медленно, почти гипнотически водил по тонкой ткани ее льняных брюк, описывая бессмысленные, успокаивающие круги. Она не отстранялась. Наоборот, ее тело было расслаблено, она смотрела в свой собственный планшет на эскизы, но не видела их. Все ее внимание было сосредоточено на этом крошечном, повторяющемся прикосновении. В нем была вся их немыслимая за последние месяцы близость. Они не говорили о чувствах. Не давали определений. Они просто были. Часть жизни друг друга. Его гонки, ее показы, их общие ужины, тихие вечера, когда они могли молчать, не чувствуя неловкости. Они нарушили все свои же правила о дистанции и деловом партнерстве, даже не заметив, как это произошло. Им это нравилось. И это пугало до мурашек по коже.
---
Милан встретил их не палящим зноем, а теплым, ласковым солнцем, которое золотило шпили Дуомо и окрашивало в медный оттенок черепичные крыши. Воздух был свеж, пахнул кофе, выпечкой и далеким, едва уловимым ароматом цветущих каштанов. После духоты паддоков, грохота трибун и вечного запаха стресса это был глоток живой, спокойной жизни. Они могли выдохнуть. Ненадолго.
По дороге в отель в черном седане Шарль, глядя на освещенные витрины бутиков на Монтенаполеоне, проворчал с фальшивой брюзгливостью:
— Надеюсь, в твоем «гала» будет хоть что-то съедобное. А то я уже заранее ненавижу эти канапе из воздушного суфле с золотой пыльцой и икрой надежды. После них я вечно голодный как волк.
— Не переживай, — она ответила, не отрываясь от окна. — Я лично приказала зашить тебе в подкладку смокинга пачку чипсов. На черный день.
— Ты — мой герой, — он сказал это совершенно серьезно, почти благодарно, и они оба рассмеялись — тихо, по-домашнему.
Их люкс в старинном палаццо, превращенном в отель, был роскошен, но не вычурен. Как только дверь закрылась, Шарль скинул пиджак, потянулся так, что хрустнули позвонки, и обвел взглядом пространство.
— Сорок восемь часов, — объявил он голосом диктора, оглашающего важную государственную новость. — Сорок восемь часов без болида, без дебрифинга и без телеметрии. Пугающая перспектива. Чем займемся, Хоутон? Кроме очевидного, — он бросил на нее быстрый, игривый взгляд.
— Очевидное можешь смело отбросить, — она бросила свою сумку на антикварный диван. — У меня тут кипа контрактов, требующих срочного разбора. А ты можешь... я не знаю, медитировать. Или полировать свой кубок из Монако. Мысленно. Или физически, если взял с собой.
— Уже отполировал. До зеркального, слепящего блеска, — он подошел к мини-бару, заставленному хрусталем. — Виски?
— Воду. С лимоном.
Они провели вечер в этом номере, в привычном, непринужденном подшучивании друг над другом — их lingua franca. Он рассказывал байки про пилотов, такие абсурдные, что в них нельзя было не поверить. Она — про нелепые, сюрреалистичные ситуации в мире высокой моды. Говорили о прошедших гонках, обрывочно, без глубокого анализа.
— В Имоле, — заметила она, свернувшись калачиком в углу дивана, — ты был просто безбашенный. Я смотрела и думала: «Сейчас он или выиграет, или врежется в стенку с размаху, но красиво».
— Это называется «управляемый агравационный занос на пределе сцепления», — парировал он с напускной профессорской важностью, разливая виски по бокалу. — Высший пилотаж. Утонченное искусство. Тебе, земному смертному, не понять.
— У моих манекенов тоже иногда случаются неконтролируемые заносы. Особенно на высоких каблуках. И они падают. Со всего маху. Это очень драматично и требует от меня недюжинного актерского мастерства, чтобы подать это как часть шоу.
Он засмеялся — громко, от души, закинув голову. Это был хороший, здоровый, живой звук, который заполнил комнату.
Позже они стояли на большой каменной террасе, залитой лунным светом. Он обнял ее сзади, прижал подбородком к макушке, и они молча смотрели на древнее сплетение крыш и шпилей Милана.
— Не соскучишься по такому? — спросила она вдруг, глядя в темноту, где мигали редкие огни.
— По какому? По Милану? По этому балкону?
— Нет. По... этому всему. Гонки, перелеты, вечная суета, этот вечный двигатель. Когда он остановится.
Он помолчал, его дыхание было ровным и теплым у ее виска.
— Иногда — да, наверное. Но это все равно что спрашивать, соскучишься ли ты по адреналину. Он либо есть в крови, либо его нет. А без него... — он сделал паузу, подбирая слово, — пресно. Скучно. — Он развернул ее к себе, держа за плечи. Его лицо в полутьме было серьезным. — Ты знаешь, Хоутон? Ты — мой адреналин. Более непредсказуемый, более безумный и гораздо более интересный, чем самая быстрая трасса в Монце.
Он сказал это без улыбки, как констатацию. И в этот момент она поверила в каждое слово.
---
На следующий день была официальная, чинная встреча с итальянскими спонсорами команды. Шарль был в своем репертуаре, который сводил с ума PR-отдел: убийственное обаяние, острый ум, легкая, уверенная дерзость, приправленная безупречными манерами. Камилла рядом — безупречное, стильное, умное дополнение. Их фотографии как пары уже вовсю гуляли по сети, собирая миллионы лайков, вздохов и ядовитых комментариев. Они стали единым медиа-феноменом.
А вечером — кульминация: закрытый, исключительно по приглашениям, гала-ужин в палаццо XIX века. Здесь собирались не просто богатые люди, а те, кто создавал и ломал тренды, кто финансировал индустрию. Владельцы люксовых брендов, легендарные редакторы, влиятельные коллекционеры и финансисты с безупречными портфолио.
Камилла надела платье от одного из итальянских Домов-партнеров — не просто наряд, а заявление. Облегающий футляр цвета темного, почти черного рубина, с одним-единственным, идеально рассчитанным разрезом до середины бедра. Она выглядела как живое, дорогое, смертоносное оружие. Искусство, которое убивает.
Шарль, увидев ее выходящей из спальни, присвистнул тихо, по-волчьи.
— Вау. Ладно. Предупреждаю, меня на этот раз точно и бесповоротно вышвырнут отсюда за неподобающее поведение. Я не шучу.
— Постарайся сдержать свои звериные инстинкты, чемпион, — она улыбнулась, подошла и поправила ему шарф — бордовый шелк, в тон ее платью, который он вместо бабочки небрежно, но эффектно заткнул за воротник белоснежной рубашки. — Ты здесь — часть декораций. Дорогих, очень стильных, но все же декораций. Веди себя прилично.
— Я всегда был главным украшением любого интерьера, — парировал он, проводя рукой по ее открытой спине, от плеча до талии. — Особенно в красном. Но сегодня, — его голос понизился до интимного шепота, — я явно в тени.
Палаццо ослепляло. Мрамор, позолота, хрустальные люстры, отражающиеся в лакированном паркете. Гул приглушенных, уверенных голосов на смеси итальянского, английского и французского. Они вошли вместе — и на пять минут стали абсолютным центром этой маленькой вселенной. Вспышки камер слились в сплошной свет, взгляды, полные любопытства, оценки и зависти, скользили по ним, шепоток волной пробежал по залу. Шарль держал ее за талию, его осанка, его расслабленная, но абсолютно контролирующая поза говорили без слов, но очень четко: «Мое. Не трогать. Любуйтесь на расстоянии». И это знание, эта немная демонстрация, сводила ее с ума и одновременно давала крылья.
Все шло как по маслу, как отрепетированный, но блестящий спектакль. Они плавно перемещались по залу, он с легкостью очаровывал знатных светских львиц техническими рассказами о перегрузках в поворотах, она вела умные, затейливые беседы о будущем устойчивой моды и новых эстетиках. Они были идеальным дуэтом, дополняя друг друга, как две части одного механизма.
Пока к ним не подошел Лоренцо Вальси.
Владелец сети концепт-сторов по всему миру, крупный коллекционер современного искусства, меценат с одной стороны и безжалостный бизнесмен — с другой. Человек с безупречной репутацией охотника за талантами и столь же безупречной — дамского угодника. Лет пятидесяти, седая, коротко стриженная щеточка волос, идеально сидящий темный костюм не от кутюр, а от личного портного. Лицо — маска вежливого интереса, но глаза... глаза цвета холодной, выдержанной стали. Они все видели и все оценивали.
— Камилла Хоутон, — сказал он, беря ее руку и целуя в воздух сантиметра на два выше кожи с преувеличенной, старомодной почтительностью. Его взгляд скользнул по ней не как по женщине, а как по арт-объекту высокой стоимости. Оценивающе, без стеснения, выверяя каждую деталь. — Ваша «Анатомия распада» — это не просто успех. Это блестяще. Жестоко, умно и невероятно... продаваемо. Вы нащупали не просто нерв, а сейсмический разлом целого поколения.
— Спасибо, синьор Вальси, — кивнула она, стараясь сохранить легкую, профессиональную дистанцию в голосе.
— Лоренцо, пожалуйста, — он мягко, но настойчиво поправил, как будто они были старыми друзьями. Затем повернулся к Шарлю, протянул руку. Сухую, сильную. — Месье Леклер. Для человека, чье сердце обычно замирает только на виражах Эй-Роу, должен сказать, ваши победы заставляют его биться чаще. Но сегодня, — он сделал легкий, театральный жест в сторону Камиллы, — признаюсь, мое сердце покорила ваша спутница. Ее... аура.
Шарль улыбнулся. Той самой знаменитой, ослепительной, фотогеничной и абсолютно фальшивой улыбкой, которая ничего не значила, но всех обезоруживала. Пожал протянутую руку.
— Она имеет такой эффект на людей, — сказал он легко, но в его глазах что-то промелькнуло и погасло. — Привыкайте.
— О, я уже привыкаю, — Вальси снова обратился к Камилле, мягко отсекая Шарля от диалога. — Я как раз вынашиваю новый проект. Не просто магазин. Концепт-стор, совмещенный с постоянно обновляемой арт-галереей. В самом сердце Нью-Йорка. Мне нужен не просто дизайнер для коллекции. Мне нужен куратор всего пространства. Человек с видением, с... внутренним компасом. Ваш взгляд... — он сделал паузу, вновь окинув ее тем стальным взглядом, — он идеален. Жесткий, бескомпромиссный, лишенный сантиментов и при этом коммерчески гениальный. Нам необходимо обсудить детали. Без агентов, без менеджеров. Тет-а-тет.
Он ловким, отработанным движением достал из внутреннего кармана пиджака не просто визитку, а тяжелый прямоугольник матового черного картона с выгравированным именем. Сунул его ей прямо в руку. Его пальцы на мгновение — дольше, чем нужно для передачи карточки, — задержались на ее ладони. Это не было случайностью.
В этот самый момент к Шарлю подошел один из высших руководителей итальянского филиала Ferrari, пожилой, важный синьор с седыми висками, начал что-то горячо обсуждать, жестикулируя. Шарль, бросив на Камиллу быстрый, вопросительный взгляд («Все ок? Уверена?»), в ответ на ее едва заметный кивок позволил увести себя в сторону, в круг важных мужчин в темных костюмах.
А Камилла осталась с Вальси. И он был... гипнотически настойчив. Говорил льстиво, но не глупо, комплименты были тонкими, почти интеллектуальными, но сквозь них, как стальной трос, пробивался острый, безжалостный, профессиональный интерес. Он сыпал именами современных художников, именами архитекторов-деконструктивистов, говорил о бюджетах, которые были не просто большими, а астрономическими, заставляющими даже самый трезвый ум на мгновение закружиться. Он наступал, не физически, но энергетически, сокращая невидимую дистанцию. Его взгляд, холодный и аналитический, временами все же скользил по линии ее декольте, по изгибу талии — не как мужчина, а как коллекционер, оценивающий линию и форму. Это была не просто деловая беседа. Это была охота высшего порядка. И Камилла, хоть и чувствовала легкий, неприятный холодок под лопатками, не могла не быть польщена и захвачена. Ее собственный мозг, прагматичный и амбициозный, уже просчитывал возможности: Нью-Йорк, своя, настоящая арт-площадка, полная творческая свобода и бюджет, о котором она раньше и мечтать не смела... Она увлеклась, отвечая на его точные, проницательные вопросы о видении пространства, о свете, о тактильности материалов.
Она и не заметила, как пролетели минуты. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Вальси, наконец, с легким, почти сожалением, откланялся, вновь коснувшись ее руки.
— Мы обязательно продолжим этот разговор. В более... приватной и продуктивной обстановке. Позвоните. Когда решите. Или когда просто захотите поговорить об искусстве.
Он растворился в толпе. Она очнулась, словно вынырнув из глубины, и первым делом инстинктивно потянулась взглядом искать Шарля. И нашла.
Он стоял у массивной мраморной колонны, метрах в пятнадцати от нее. Он не смотрел на нее. Он смотрел на то место, где только что стоял Лоренцо Вальси. Его лицо было не маской гнева или обиды. Оно было совершенно пустым. Бесстрастным. Каменным. Но не от равнодушия. От чего-то гораздо более холодного и страшного — от абсолютного, леденящего презрения. Это был взгляд, которым смотрят на насекомое, переступившее черту. Он заметил, что она наконец смотрит на него, и медленно, как на замедленной съемке, перевел этот взгляд на нее. И в его темных глазах, обычно таких живых, не было ни капли тепла, ни проблеска знакомого ей огня. Только лед. И какая-то отстраненная, почти клиническая оценка, как будто он рассматривал не ее, а чужой, внезапно давший сбой и опасный агрегат. Затем, не меняя выражения, он резко развернулся и ушел вглубь зала, к террасе, растворившись в толпе, не дожидаясь ее, не сделав ни одного приглашающего жеста.
Щелчок. Треснуло стекло. И весь вечер, такой идеальный минуту назад, рассыпался на острые, режущие осколки.
Остаток мероприятия превратился в изощренную пытку. Они снова были вместе, улыбались, разговаривали с нужными людьми. Но Шарль был другим. Он был остроумен, даже слишком. Его шутки стали острыми, колкими, почти злыми, они оставляли легкие, но ощутимые царапины. Он флиртовал с эффектной женой какого-то миланского банкира так явно, открыто и мастерски, что у той закраснелись не только щеки, но и декольте. Он пил больше обычного, не пьянея, но его глаза становились все более отстраненными и холодными. И все это время его рука, лежащая на ее талии, была не объятием, а жестким, почти болезненным захватом, словно он не обнимал партнершу, а удерживал ценную, но внезапно попытавшуюся выровиться собственность, которую вот-вот могли отобрать.
---
В машине по дороге в отель он молчал. Но это было не то привычное, благодатное молчание усталости после долгого дня, когда можно просто быть. Это молчание было густым, плотным, наэлектризованным, словно воздух перед ударом молнии. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, глядя в затемненное стекло, но явно не видя мелькающий за окном ночной Милан. Пальцы его правой руки нервно, безостановочно отстукивали сложный, яростный ритм по кожаной обивке. Камилла чувствовала напряжение, исходящее от него почти физическими волнами, но впервые за все время не понимала его источника. Для нее разговор с Вальси был просто неприятным, но неизбежным и даже плодотворным профессиональным общением. Неприятный человек — да. Но предложение — более чем серьезное.
Он взорвался, не дожидаясь, пока машина плавно остановится под мраморным козырьком их отеля. Слова вырвались наружу, низкие, сдавленные, пропитанные необъяснимой для нее желчью.
— Поздравляю, Хоутон. Кажется, ты наконец нашла того, кто оценит твой деловой аппетит по достоинству.
Она вздрогнула, оторвавшись от созерцания своих рук.
— О чем ты?
— О твоем новом поклоннике. Синьоре Вальси. «Лоренцо, пожалуйста», — передразнил он с едкой, уничижительной издевкой. — Он, я смотрю, разглядел в тебе не просто талант, а настоящую «коммерческую дерзость». Учуял родственную душу.
Камилла почувствовала, как по спине пробежали мурашки от возмущения.
— Шарль, это был деловой разговор. Он предлагает сотрудничество мирового уровня. Да, он неприятный тип, но его сеть...
— Но ты простояла с ним двадцать минут, — перебил он резко, поворачиваясь к ней. Его глаза в полумраке салона сверкали холодным, чужим блеском. — Двадцать минут он нависал над тобой, говорил тебе что-то в ухо, а ты всем своим видом демонстрировала, что это самый важный разговор в твоей жизни. Ты вообще помнишь, зачем мы здесь сегодня? Или наша «легенда» — это уже просто фон для твоих личных переговоров?
Она не поняла. Искренне.
— Зачем? Чтобы я представила свою коллекцию, чтобы мы вместе работали над нашим общим имиджем после всего того дерьма, что было! А ты...
— А я выполнял свою часть контракта, — отрезал он, и в его голосе зазвучала сталь. — Я был твоим щитом, твоим «хорошим парнем» после того подонка. Я дал тебе чистую платформу, когда твою репутацию топтали в грязи. И что я вижу? Как только появился кто-то с более громким именем и более жирным проектом, ты готова забыть, на чем стоит эта платформа. На нашей истории. На доверии, которое мы строили.
Машина остановилась. Шарль выскочил первым, не оглядываясь. Камилла, едва сдерживая гнев, последовала за ним. В лифте он стоял к ней спиной — напряженной, прямой, — нажимая кнопку так, будто хотел продавить панель.
В номере он сорвал с себя шарф и швырнул его на спинку дивана. Не в ярости, а с презрением.
— Блестяще. Просто блестяще сыграно.
— Что с тобой? — не выдержала она, хлопнув сумочкой по столику. — Я просто общалась с влиятельным человеком! Да, он напыщенный хам! Но я держала дистанцию! Я что, должна была публично оскорбить его, чтобы доказать тебе свою преданность нашему «контракту»?
— Дистанцию? — он фыркнул, поворачиваясь. Его лицо исказила кривая усмешка. — Ты стояла с ним так близко, что между вами не пролезла бы бумажка. И вся эта сцена, Камилла... Она выглядела не как деловая беседа. Она выглядела как аукцион. И он явно был готов сделать ставку. А ты... ты не спешила снимать себя с торгов.
Его слова били точно в цель, в ее профессиональную гордость.
— Ты не имеешь права...
— Я имею право! — его голос прогремел, заставив ее вздрогнуть. Он шагнул вперед, и в его глазах бушевала не просто злость, а смесь ярости и какой-то личной обиды. — У нас есть контракт, Хоутон. Не бумажка для отмазки, а документ. В нем черным по белому прописано: все публичные взаимодействия, которые могут повлиять на общий имидж, согласовываются. Пункт 4.1, если память тебе изменяет. А где было согласование, когда ты двадцать минут висела на его губах? Где был хотя бы взгляд в мою сторону, чтобы я понял, что ты контролируешь ситуацию, а не ведешься на лесть?
— Я контролировала ситуацию! — выкрикнула она. — Мне предложили курировать арт-пространство в Нью-Йорке! Это огромный шаг! И да, я была увлечена, это моя работа!
— Твоя работа? — он перебил ее, и в его голосе послышались ледяные нотки. — А где в твоей «работе» был Бэрни? Где было: «Спасибо, синьор Вальси, я передам ваше предложение моему агенту»? Пункт 3.2: все серьезные деловые предложения, поступающие в контексте нашего совместного публичного образа, в первую очередь проходят через наших общих менеджеров. Чтобы оценить риски для легенды. Ты что, думаешь, я не знаю, как это работает? С таким уровнем предложений пусть сначала разбирается Бэрни, а не ты в разгар вечера, где мы должны быть единым фронтом!
Его слова звучали логично, по делу, и от этого было еще больнее. Он прятал свою боль за параграфами.
— Так что это было, Камилла? — его голос стал тише, но ядовитее. — Профессиональный интерес? Или ты уже настолько уверовала в нашу легенду, что решила, будто твоя отстроенная репутация позволяет тебе пренебрегать правилами, которые эту репутацию и создали? Ты ставишь под удар не только себя. Ты ставишь под удар меня. И все, что мы сделали за эти месяцы.
— Я ничего не ставлю под удар! — парировала она, чувствуя, как слезы злости подступают к горлу. — Я просто живу своей жизнью! Или по нашему контракту мне запрещено получать выгодные предложения? Я должна была отшить его нахала, чтобы угодить твоему самолюбию?
— Речь не о предложениях! Речь о том, как и когда ты их получаешь! — он отрезал. — И да, чтобы угодить не моему самолюбию, а общей стратегии, которую мы выбрали! Если бы Бэрни заранее знал о встрече с Вальси, он бы просчитал риски, подготовил тебя, мы бы отрепетировали, как вежливо отшить его, не создавая сцен! А ты... Ты повелась. Как девочка на первую конфету. Это непрофессионально.
— Непрофессионально? — она задохнулась от возмущения. — А что профессионального в твоей истерике? Ты обвиняешь меня в нарушении контракта, когда сам ты... — она сделала шаг вперед, ее голос дрогнул, — сам ты первый нарушил главное правило! Разве в контракте был пункт о поцелуях на пустом пляже? О том, чтобы смотреть на меня так, будто я не твой пиар-партнер, а... а нечто большее? Ты сам запутался в нашей легенде, Шарль. И теперь, когда появился кто-то, кто видит во мне не твое приложение, а самостоятельную ценность, ты не знаешь, что с этим делать. И вместо того чтобы быть честным, ты прячешься за параграфы. Вот это по-настоящему непрофессионально. И трусливо.
Он замер, словно ее слова были физическим ударом. Все его уверенное, разгневанное выражение лица сползло, обнажив растерянность и боль. Его защитная стена из контрактной риторики дала трещину.
Теперь все было по правилам. И от этого было невыносимо одиноко.
— Я устала, — закончила она, и в голосе внезапно появилась усталость, глубже и тяжелее, чем просто физическая. — Устала от гала-ужина. От показного блеска. И от этого жалкого, детского спектакля, который ты здесь устроил. Спокойной ночи, партнер.
Она не стала хлопать дверью. Она просто повернулась и ушла в спальню, закрыв дверь с мягким, но окончательным щелчком замка. Она не плакала. Она села на край огромной кровати, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и чувствовала, как что-то важное, хрупкое и бесценное, что строилось между ними неделями из взглядов, прикосновений и тишины, дало глубокую, звонкую трещину. И виноват в этом был он. Своим высокомерием, своей слепотой, своей чертовой, мальчишеской привычкой все контролировать, даже собственные, вырвавшиеся на свободу чувства, маскируя их дешевым гневом и бумажной ширмой контракта.
Он не пошел за ней. В гостиной воцарилась гробовая, давящая тишина. Потом она услышала глухой стук бокала о мраморную стойку бара. Шаги. Приглушенный щелчок открывающейся и закрывающейся входной двери.
Он ушел.
Теперь они были по-настоящему в ссоре. Не из-за Лоренцо Вальси и его наглого предложения. Из-за того, что они оба слишком хорошо, слишком правдоподобно сыграли свои роли и теперь, когда кулисы рухнули, не знали, как быть просто собой. А он, похоже, испугался этой возможности — быть просто собой с ней — больше, чем любой аварии на самой безумной трассе. И предпочел отступить. Отгородиться стеной из колкостей, холодного прагматизма и показного безразличия.
Это было не просто больно. Это было одиноко. Так одиноко, как не было с тех самых пор, как она впервые переступила порог его дома в Монако, чувствуя себя самозванкой. Ирония судьбы заключалась в том, что теперь она знала — самозванцем здесь, в их хрупком общем мире, был он. Самозванец в собственных чувствах.