Сезон, чтобы влюбиться//Charles Leclerc

Глава 5.

Самолёт был не просто частным — он был ходячим, вернее, летающим воплощением фразы «успех пахнет кожей и тишиной». Салон цвета топлёного молока, диваны, в которых тонули с головой, и такая тишина, что можно было услышать, как конденсат скатывается по хромированной вазе с орхидеями. В этом воздушном коконе, летящем в Джидду, расположились три пилота, у которых графики, наконец, совпали. Шарль Леклер, Ландо Норрис и Алекс Албон. Вместе летать веселее: можно поболтать, посмеяться над мемами и сделать вид, что не думаешь о предстоящей гонке под палящим солнцем Саудовской Аравии.

Но сейчас в салоне стояла непривычная тишина, нарушаемая лишь электронным шелестом страниц на планшете Ландо. Шарль, прислонившись к спинке его кресла, наблюдал за ним. Он стоял в позе полного расслабленного контроля: ноги скрещены в лодыжках, одна рука в кармане, в другой — бутылка воды. Он выглядел так, будто он здесь хозяин, даже не пытаясь им быть.

— Ландо, у тебя что, батарейка села? — голос Шарля раздался ровно, с лёгкой насмешкой. — Или ты наконец-то нашёл ту самую статью, которая научит тебя проходить первый поворот без блокировки колёс?

Ландо не отрывался от экрана.

— Читаю свежую работу Амалии. Про Карлоса. Чувак, это... огонь просто. — Он наконец поднял голову, и в его глазах было неподдельное уважение. Алекс, привлечённый тоном, отложил свой телефон и подсел поближе.

— Даже я, — кивнул Албон, — не в курсе был некоторых деталей. Она копает, как бульдозер на стройке. Глубоко и без жалости.

Шарль лишь медленно отпил воды, сохраняя маску безразличия. После той ночи в Бахрейне, после её смеха на трассе и её холодного расчёта за ужином, он решил для себя чётко: Амалия Видаль существует в двух измерениях. Первое — тактическая цель, сложная, но решаемая задача под кодовым названием «Пари». Всё остальное — её статьи, её мнение, её улыбка, которая почему-то всплывала в памяти в самый неурочный момент, — было информационным шумом, от которого надо абстрагироваться, как от гула ветра за иллюминатором. Думать о ней вне контекста их игры — значило давать ей лишнюю власть. А он не мог этого допустить. Особенно сейчас, когда только-только начал отгребать последствия её первых статей.

Но любопытство — эта противная, щекочущая извилины штука — взяло верх. Слова Ландо «огонь просто» задели его профессиональное самолюбие. Ему стало дико интересно, как она обыграла его сгоряча брошенные фразы. Как вплела их в текст. С холодным, почти научным интересом он прошёл к своему креслу, устроился и на телефоне открыл сайт «Paddock Pulse».

Статья называлась «Карлос Сайнз: история одного испанского упрямства». Он пролистал начало — биография, путь в Формулу-1, первые победы. Потом дошёл до раздела «Ferrari: любовь со сложностями». И вот оно.

«...уход Сайнза из «Скардерии» многие списали на его амбиции. Но источники, близкие к команде, рисуют куда более прозаичную картину. В «Феррари», где исторически любят назначать «любимчиков», Карлос, несмотря на всю свою скорость, всегда оставался на позиции стратегического «план Б». Когда же на горизонте забрезжил призрак в виде семикратного чемпиона Льюиса Хэмилтона, руководство совершило холодный, но деловой ход. Талантливого, но не «медийного» Сайнза сочли разумной платой за мгновенное усиление. Его не попросили уйти. Ему просто вежливо показали на дверь, когда появился «более выгодный актив». В мире, где сентиментальность — роскошь, Карлос стал той самой разменной монетой. И его нынешняя ярость на трассе — это ярость человека, который твёрдо решил: с меня хватит».

Она не процитировала его дословно. Она взяла суть, отполировала её до блеска и вставила в статью, как алмаз в оправу. И сделала это блестяще. Статья не была злой. Она была беспощадно точной. И от этого — в разы убедительнее.

— Забавно, да? — голос Ландо прозвучал прямо напротив. Шарль оторвался от экрана. Норрис устроился в кресле, наблюдая за ним с хитрой улыбкой.

— Как обычно, — пожал плечами Шарль, откладывая телефон. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Хороший текст. И всё.

— Думаешь? — Алекс присел на подлокотник рядом. — Мне кажется, это сильнее всего, что она писала раньше. Даже про тебя, Шарль, было не так... выпукло.

— О чём ты? — Шарль фыркнул, делая вид, что его снова заинтересовали облака за окном. — Нормальная статья про гонщика. Никаких сенсаций, голые факты.

— Да ладно, — Ландо качнул головой, его тон был лёгким, но в глазах читался намёк. — Там же про его уход из «Феррари». Такие инсайдерские детальки. Интересно, откуда она только их достаёт...

Шарль почувствовал лёгкое напряжение у основания черепа. Ландо не смотрел на него, но фраза висела в воздухе, как невысказанный вопрос. Он знал? Чуял? Или просто болтал, как обычно?

— О, тут и про меня пару строк вставила, — вмешался Алекс, явно пытаясь сбить напряжение. Он наклонился к Шарлю и прочитал с пафосом диктора из документалки — «Новый напарник Сайнза в «Уильямсе», Алекс Албон, судя по всему, стал для испанца тем самым глотком свежего воздуха после тяжёлой атмосферы предыдущей команды. Их тандем строится не на скрытом соперничестве, а на взаимном уважении и чётком разделении ролей. Для Карлоса, уставшего от постоянного сравнения, такая рабочая среда может стать идеальным топливом». — Видишь? Я — глоток свежего воздуха. А ты, получается, эта... тяжёлая атмосфера.

— Полная чепуха, — Шарль закатил глаза, но лёгкая тень промелькнула в его взгляде. — Все знают, что мы с Карлосом до сих пор отличные друзья. Играем в теннис, когда есть время.

— Друзья — может быть, — Алекс подёргал бровями, играя. — А напарники? Напарники — это всегда про конкуренцию. Тихая или громкая.

Шарль в шуточной форме ткнул его кулаком в плечо, но мысль засела. Он отмахнулся: — Как же резко и неожиданно появилась в паддоке эта Видаль. И как быстро стала моей личной погодой на карте — всегда где-то на горизонте, и всегда предвещает какие-нибудь осадки.

Разговор перекинулся на другие темы, но мысли Шарля упрямо возвращались к ней. К статье. К её умению превращать случайные фразы в идеально отточенные выводы. Он только-только начал исправлять свою репутацию, выиграв две гонки, показав характер. Нельзя было допустить, чтобы она снова вылила на него ушат аналитического холодца. Но теперь его цель в рамках их пари усложнилась. Мало было заставить её удалить старые статьи и уйти. Нужно было перевернуть саму её повествование. Заставить её писать о нём не как о проблеме, а как о явлении. Как о несомненном лидере. Её слово, её анализ начинали иметь вес. И это слово должно было работать на него.

И ещё — это противное, навязчивое чувство, что она просачивается в его мысли вне отведённого для неё «игрового» слоя. Он ловил себя на том, что в Бахрейне подсознательно искал её в толпе. Этого не было в плане. Этого не должно было быть. Значит, пора переходить в активное, тотальное наступление. Пора впечатлять, ошеломлять, создавать иллюзию такой доверительной близости, чтобы она сама начала в неё верить. Все женщины, даже самые циничные, ведутся на откровения. На показную уязвимость. Значит, в Джидде она их получит. Получит порцию «искреннего» Шарля Леклера, уставшего принца, который ищет того, кто поймёт. А он, в свою очередь, выведает всё, что сможет, о её методах.

19 апреля. Джидда. Квалификация.

Джидда встретила их ослепительным, почти наглым солнцем, которое отражалось в стёклах небоскрёбов на набережной, и влажным, солёным дыханием Красного моря. Но главное — это трасса. Городская трасса Джидды — это отдельный жанр. Это не классика, это бешеная, скоростная гонка в каменных каньонах при свете прожекторов, где отбойники подступают так близко, что кажется, вот-вот поцарапают боковое зеркало. Воздух здесь был наполнен не только запахом моря и асфальта, но и особым, нервным электричеством ночной гонки.

Сегодня у Амалии была не просто аккредитация. После истории с Карлосом Сайнзом, когда она упустила его в толпе, Стивен выбил для неё временный пропуск в святая святых — зону боксов «Макларена». Новый объект её интереса — Оскар Пиастри. Молодой, невероятно талантливый, тихий австралиец, который в тени харизматичного Ландо начинал показывать зубы. Её статьи приносили результаты, и Стивен был готов давать ей всё больше возможностей для «взлома» паддока.

Квалификацию она наблюдала не с трибуны, а с пит-лейна, из-за плеча инженеров «Макларена». Это была совершенно иная перспектива. Она видела не просто машины на экране, а живую суету: механиков, замерших у мониторов, пилотов, нервно переминающихся с ноги на ногу перед выездом. Она слышала обрывки переговоров по радио, видела, как меняются лица, когда на табло появляется зелёный сектор. Оскар работал чисто, уверенно. Машина слушалась его, и он, казалось, находился в идеальной гармонии с этим оранжевым болидом. Когда сессия закончилась, и на табло высветилось: P1 — Норрис, P2 — Пиастри, P3 — Ферстаппен, по пит-стопу «Макларена» прокатилась волна сдержанного, но искреннего ликования.

Шарль же привлёк внимание обратное. Его квалификация не задалась с самого начала. Машина была нервной, неустойчивой на торможении. Он боролся, его голос в радиоэфире звучал сдавленно, полным раздражения. В итоге — лишь седьмое место на старте. Не катастрофа, но и не то, что нужно чемпиону. Когда он вылез из кокпита, его лицо было каменной маской, лишь в уголках губ читалась тонкая ниточка подавляемой досады. Он быстро прошёл в гараж, отмахнувшись от попыток журналистов что-то спросить.

Амалия же, дождавшись, когда Оскар пройдёт все обязательные интервью и пообщается с командой, подловила его у входа в внутренние помещения боксов.

— Оскар, здравствуйте! — она улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка была открытой, профессиональной, без привычной для неё едкой искорки. — Я Амалия Видаль из «Paddock Pulse».

— Здравствуйте, — Пиастри остановился. На его молодом, серьёзном лице появилась лёгкая, но искренняя улыбка. — Я наслышан. И о вас, и о ваших работах. Немного побаиваюсь, честно.

— Оу, не стоит, — она слегка смутилась, но быстро взяла себя в руки. — Мой следующий материал как раз о вас. Мне нужно задать буквально пару вопросов для общего контекста. Обещаю, без подколов.

— Что ж, — он кивнул, бросив взгляд на часы. — Сейчас как раз есть минут двадцать. Проходите.

Он открыл тяжёлую дверь и пропустил её внутрь. Внутри царила деловая суета. Инженеры что-то обсуждали у мониторов, механики возились с колёсными гайками. К Оскару то и дело подходили люди. Он отвечал коротко, кивал, но, поймав взгляд Амалии, извиняющимся жестом показал «одну минуту» и, наконец, взял её под локоть.

— Давайте в нашу «комнату тишины», тут точно никто не отвлечёт, — сказал он, и провёл её через лабиринт коридоров к неприметной двери.

Когда они зашли внутрь, Амалию накрыла волна дежавю. Небольшая комната с мягким освещением, кожаные диваны, кофейный столик. Почти точная копия той комнаты в боксах «Феррари», куда её впервые затащил Шарль. Воспоминания ударили с неожиданной силой: его угрозы, его близость. Она невольно вздрогнула.

— Всё в порядке? — спросил Оскар, заметив её реакцию.

— Да, да, конечно, — она быстро улыбнулась, отгоняя призраков. — Просто... знакомый интерьер. Во многих командах одинаковые, видимо.

— Может, что-то выпить? — предложил он, указывая на мини-бар.

— Нет, спасибо. Давайте лучше начнём, чтобы я не отнимала у вас время.

Оскар устроился на диване. Амалия села напротив, достав свой тонкий макбук. Интервью пошло легко. Оскар оказался удивительно вдумчивым собеседником. Он не сыпал банальностями, а подбирал слова, говорил о гонках как о сложной головоломке, о команде — как о семье, где у каждого своя роль. Он шутил суховато, но метко, а когда речь заходила о соперничестве с Ландо, его глаза загорались не завистью, а здоровым спортивным азартом. «Мы подталкиваем друг друга вперёд. Это как иметь встроенного в голову соперника, который всегда чуть быстрее. Раздражает, но очень мотивирует», — сказал он. У неё в голове уже складывался образ: не «второго пилота», а тихого, уверенного в себе стратега, который знает свою цену и не спешит. Материал обещал быть блестящим.

— Спасибо огромное, — повторила она, закрывая ноутбук. — Вы были невероятно откровенны.

— Вам спасибо, — он встал вместе с ней. — Надеюсь, не разочарую в статье.

— Я очень постараюсь сделать всё интересно.

— Пойдёмте, я провожу к выходу.

— Ой, не стоит, отдыхайте. Я и так потратила много вашего времени.

Она вышла из комнаты, и как только закрыла за собой дверь, почти столкнулась с Ландо Норрисом. Он выходил из соседнего помещения, на ходу застёгивая модную куртку-ветровку.

— Амалия! — его лицо расплылось в широкой, солнечной улыбке. Он растянул её имя, сделав его похожим на приветственный возглас. — Рад видеть! Решила наконец-то написать про самого красивого и быстрого пилота «Макларена»? Я тут!

— Ландо! — её ответный смех был неподдельным. Он, не задумываясь, обнял её по-дружески, тепло и ненадолго. — Прости, но сегодня я здесь из-за Оскара. Готовлю материал.

— Предательница, — он сделал преувеличенно грустное лицо, но глаза смеялись. — Ладно, прощу, если поужинаешь со мной. Я как раз собирался.

— Оу, — она заколебалась, но внутри уже склонялась к «да». Ей действительно нравилось общаться с Ландо. Он был как глоток свежего воздуха — лёгкий, весёлый, без подтекстов и сложных игр. И к тому же... он был напарником Оскара. Несколько неформальных вопросов о их динамике могли стать идеальным завершающим штрихом к статье.

— Мне как-то неудобно отнимать у тебя время, — начала она, но уже чувствовала, что согласится.

За время их короткого разговора они уже вышли из боксов на вечерний воздух. Темнота сгущалась, но городская трасса подсвечивалась, как гигантская неоновая вывеска.

— Брось, я знаю тут отличный ресторан. Как относишься к французской кухне? Хотя нет, лучше итальянской. Паста, вино... — он держал перед ней дверь, ведущую в сторону парковки.

— К пасте я отношусь очень положительно, — сказала Амалия, сдаваясь. — Но при одном условии.

— Всё, что хочешь, — перебил он с улыбкой.

— Отлично. Ответишь буквально на пару вопросов про ваши с Оскаром взаимоотношения? Вне трассы, так сказать. Чтобы материал был объёмнее.

Ландо рассмеялся.

— Я попался на твою журналистскую удочку! Так нечестно!

— Ты же сказал — всё, что хочу, — парировала она, поднимая бровь.

— Хорошо, — он вздохнул с преувеличенной драмой. — За такую компанию мне не жалко раскрыть пару секретов. Но только пару! И если ты хоть слово проболтаешься Оскару, я скажу, что это ты всё придумала.

До машины они шли, не умолкая. Ландо легко перескакивал с темы на тему — от абсурдного спонсорского мероприятия, где заставляли кататься на роликах, до обсуждения последнего сезона какого-то сериала. Он слушал её, действительно интересовался её мнением, смеялся её шуткам. Амалия ловила себя на том, что расслабляется, что её собственная улыбка становится легче.

Ресторан, куда он привёл её, был уютным, тёплым, с приглушённым светом и запахом чеснока и свежего базилика. Они заказали пасту и вино, и пока ждали, разговор плавно перетек в более личное русло.

— Слушай, я прочёл твою статью про Карлоса, — начал Ландо, отламывая кусочек хлеба. — Про его уход... это было круто. Очень детально. Если не секрет, кто твои инсайдеры? Или у тебя в «Феррари» есть свой крот, который ночью присылает тебе сканы документов?

Амалия слегка напряглась, но сохранила лёгкость.

— Я не могу их называть. Каждый раз это разные люди. Как говорится, мои источники просят остаться неназванными. Скучно, да?

— Всё секретно, таинственно, — он подмигнул. — Интригует. Кстати, а в Японии, в том клубе... ты ведь была тогда со Шарлем, да? — Его вопрос прозвучал непринуждённо, но с живым любопытством. — Как так вышло? Он же, вроде, тебя на дух не переносил после тех статей.

— Эм... мы просто познакомились там, — пожала она плечами, делая вид, что это мелочь. — Случайно столкнулись у бара, разговорились... Всё просто.

— Просто, — повторил он, и в его тоне было лёгкое сомнение, но он не стал давить.

— Ладно, раз уж мы заговорили о твоих работах... Не против моих вопросов? Ты же обещала быть милосердной.

— Спрашивай.

— Отлично. Первый: расскажи немного про Оскара. Не как про гонщика, а как про человека. Каков он за закрытыми дверями?

Ландо задумался, его лицо стало серьёзнее.

— Он... невероятно сосредоточен. Тихий, но не потому что стеснительный, а потому что всё переваривает внутри. У него стальные нервы. И редкое чувство юмора — сухое, как хороший мартини, но если попадёшь под его шутку, то помрёшь со смеху. Он как... тихо работающий мотор-гибрид. Снаружи спокойствие, а внутри — настоящая мощь.

— В сети гуляет информация, что команда объявила тебя де-факто «основным» пилотом на этот сезон. Это как-то влияет на ваши отношения?

Ландо покачал головой.

— Это бред журналистов, которые любят драму. У нас нет «первого» и «второго». Есть два быстрых парня, которые работают на результат команды. Оскар ещё молод, он набирается опыта. Я чуть более опытен. Но в воскресенье на стартовой решётке мы оба начинаем с нуля. И команда это понимает. Мы скорее как братья: можем поругаться из-за последнего куска пиццы, но на трассе прикроем друг друга.

— А если... — Амалия сделала паузу, подбирая слова. — Если в самом конце сезона, в Абу-Даби, сложится ситуация, где решение команды отдать тебе победу станет решающим для чемпионства... Как ты поступишь? Примешь подарок?

Ландо замер. Он отпил вина, его взгляд стал отстранённым. Тишина затянулась.

— Блин, — наконец выдохнул он. — Ты задаёшь вопросы покруче, чем мой пиар-менеджер на тренингах. Я... честно? Не знаю. С одной стороны — чемпионский титул. Мечта всей жизни. С другой — знание, что ты получил его не совсем честно... Думаю, я бы попросил команду дать нам драться честно. До последнего поворота. Пусть сильнейший выиграет на трассе, а не в стратегическом плане. Иначе какой в этом кайф?

Ответ был честным. Глубоким. Идеальным для её статьи. Амалия мысленно поставила галочку и просто улыбнулась ему.

— Спасибо, Ландо. За честность. И за пасту — она и правда божественна.

Остаток вечера они провели, болтая о пустяках. Он отвёз её к отелю, и, прощаясь, снова обнял — тепло, по-дружески.

— Увидимся на трассе, Амалия. И пиши правду, даже если она неудобная. Кто-то же должен это делать.

Она смотрела, как его машина скрывается в ночи, и чувствовала странную лёгкость. С ним было просто. А простота в её нынешней жизни была редкой и приятной роскошью.

20 апреля. Джидда. Гран-при.

Ночь в Джидде не приносила прохлады, лишь сменяла ослепительный день на тёплый, бархатный мрак, пронизанный миллионами огней. Паддок перед гонкой гудел особым, ночным напряжением. Всё было знакомо и одновременно искажено игрой света и теней.

Шарль был раздражён. Седьмое место на старте. Машина в квалификации вела себя как капризная принцесса. Он провёл весь день в попытках найти решение, но чувство лёгкой досады не отпускало. Сейчас, стоя перед стеной камер, это раздражение клокотало под тонким слоем профессиональной улыбки. Он должен был думать о гонке, а не отвечать на вопросы.

— Шарль, как вы прокомментируете недавнюю статью Амалии Видаль о Карлосе Сайнзе? Он и впрямь стал «разменной монетой»?

Вопрос ударил неожиданно. Его взгляд на секунду остекленел. Он видел не лица журналистов, а её — с её насмешливыми глазами. Чёрт возьми.

— Карлос — отличный гонщик, — его голос прозвучал ровно. — Его переход — его выбор. «Формула-1» — это бизнес, решения иногда бывают жёсткими. Я желаю ему удачи. Следующий вопрос.

Он отрезал тему, но мысль засела. Где она? Вчера он не увидел её в VIP-зоне. Может, её вообще не было? Эта мысль почему-то вызвала не облегчение, а лёгкое, назойливое беспокойство. Почему он вообще об этом думал? Впереди ночная гонка. Нужно сосредоточиться.

Амалия в это время досиживала последние минуты перед гонкой в кафетерии «Макларена», дорабатывая черновик статьи. Интервью с Оскаром и Ландо дали богатейшую пищу, материал складывался сам собой. Она чувствовала редкое профессиональное удовлетворение.

Когда до старта оставались считанные минуты, она поднялась на свою позицию. Её взгляд автоматически искал красную машину с номером 16. Нашёл. Седьмая клетка. Не его место.

Рёв двадцати моторов возвестил начало ночного безумия. Для Шарля первые круги стали битвой. Его машина была неустойчивой. Он отчаянно защищал позицию, потом пытался атаковать. Радио взрывалось командами и его докладами: «Нет темпа! Задние шины умирают!»

Он боролся. Яростно, упрямо. Он прорывался с десятого на восьмое, с восьмого на шестое. Это была не красивая, доминирующая гонка. Это была грязная, изматывающая работа. И он делал её.

На последних кругах, когда износ шин стал критическим, он собрал всю волю. Четвёртое место. Он финишировал четвёртым. Не подиум. Но очки. Упорно заработанные. Когда он остановил машину, его руки дрожали от усталости. Он был пуст. И зол. Но внутри теплился огонёк — он не сломался.

Проходя через зону интервью, его взгляд зацепился за знакомые тёмные кудри. Она стояла на пит-лейне «Макларена», рядом с командой, празднующей дубль. Что она там делала? Вопросы мелькнули и погасли. Позже. Сейчас нужно было найти её.

Амалия, дослушав интервью победителей, решила, что материала у неё более чем достаточно. Она собрала вещи и направилась к выходу, когда основная суета уже стихла.

Паддок после ночной гонки в Джидде походил на театр после финального акта. Основные декорации — трибуны, грид, подиум — ещё стояли, но энергия и толпа уже схлынули. Остались лишь клочки шума: гул уезжающих грузовиков, смех механиков, упаковывающих инструмент, да одинокие вспышки камер фанатов, ловящих последние кадры. Воздух, ещё недавно Вибрирующий от рёва моторов, теперь был тёплым и тяжёлым, пахнущим резиной, горячим асфальтом и... усталостью.

Амалия направлялась к выходу, механически проверяя, всё ли лежит в сумке: диктофон, блокнот, павербанк. Мысли её были уже завтрашним днём, черновиком статьи про Пиастри, который нужно было доделать до утра. Она почти прошла мимо тени, прислонившейся к стене за углом гаражей одной из команд.

— Амалия!

Голос прозвучал негромко, но так чётко и так неожиданно в почти опустевшем пространстве, что она вздрогнула и резко обернулась, сумка брякнула о бедро.

Шарль оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов ей навстречу. Он был уже переодет: тёмные, идеально сидящие джинсы, футболка команды, натянутая на всё ещё напряжённые от гонки плечи, и идеально белые кроссовки. Следы борьбы были только на лице — лёгкая усталость в уголках глаз, влажные, чуть растрёпанные после душа волосы. Но взгляд... Взгляд был тем же самым — острым, голубым, ловящим каждый её микродвижение. В нём горел не адреналин гонки, а другой, знакомый ей азарт.

— Зайка, — повторил он, уже стоя в двух шагах. Уголок его рта дрогнул в полуулыбке. — Совсем забыла, кто сегодня был главным развлечением вечера? Я обижусь.

— О тебе, Леклер, забыть — всё равно что забыть о гравитации. Постоянно даёшь о себе знать, — парировала она, снова начиная двигаться к выходу, но замедляя шаг. Она не собиралась останавливаться, но и убегать было бы признаком слабости. — Поздравляю, кстати. С... — она нарочито медленно обернулась к нему, делая театральную паузу, её карие глаза оценивающе скользнули по нему с головы до ног. — С упорным четвёртым местом. Боролся, как лев. Почти достал подиум. Почти.

Он фыркнул, и на его лице на миг мелькнула неподдельная, быстрая, как вспышка, досада. Она её поймала — крошечная победа. Но он мгновенно взял себя в руки, и его выражение снова стало контролируемо-лёгким.

— «Почти» — мое второе в этом сезоне, кажется. Но спасибо, что заметила. — Он шагнул вперёд, сократив дистанцию, и теперь шёл рядом с ней, подстраиваясь под её неспешный шаг. От него пахло свежим гелем для душа с нотками цитруса и чего-то прохладного, мятного. — Но хватит о грустном. У нас сегодня назначено другое мероприятие. Более приватное.

Амалия бросила на него искоса взгляд, полный скепсиса.

— Ты серьёзно? Леклер, взгляни на часы. Где-то уже давно полночь. Ты только что проехал пятьдесят семь кругов на грани срыва, а теперь хочешь... что? Устроить экскурсию по ночной Джидде? У меня завтра дедлайн.

— Я безумно польщён, что ты так беспокоишься о моём физическом состоянии, — он приложил руку к груди с преувеличенной трогательностью, но его глаза смеялись. — Но я сделан из крепкого материала. А дедлайн... — он пожал плечами, — он всегда подождёт ради чего-то по-настоящему интересного. Обещаю, экстрима не будет. Разве что... интеллектуальный.

Он не предложил руку, не сделал властного жеста. Он просто слегка изменил траекторию, мягко, но неотвратимо направляя её в сторону стоянки, где стоял его низкий, тёмный спорткар, а не к главному выходу, куда она шла. Это было не приглашение. Это был тактический манёвр, и он совершал его с обезоруживающей лёгкостью.

— Видел тебя сегодня, кстати, в святая святых «Макларена», — завёл он разговор, пока они шли. Его тон был непринуждённым, будто он спрашивал о погоде. — Уже успела втереться в доверие к Пиастри? Допрашивала бедного парня под софитами? Он выглядел после квалификации таким счастливым, жалко было бы его травмировать.

— Ты хотел сказать — следил за мной? — она фыркнула, но внутри насторожилась. Он заметил. Конечно, заметил. — Не Льстить себе. Мой материал про Оскара. Мой босс, наконец, озаботился тем, чтобы у меня был нормальный доступ, а не приходилось вылавливать людей в толпе, как до этого Карлоса. Так что теперь у меня есть пропуск. — Она сказала это с намёком, маленьким уколом: мне больше не так нужен ты как источник.

— О-о-о! — он издал протяжный, преувеличенно радостный звук, хлопнув себя по лбу. — Значит, я больше не твой единственный и неповторимый инсайдер в мире «Феррари»? Я растерян. Даже немного оскорблён. — Он открыл перед ней пассажирскую дверь своего автомобиля с галантным, почти старомодным жестом. — значит, сегодняшний вечер будет лишен меркантильных интересов? Чистое, возвышенное общение?

— Я у тебя ничего не «выпытывала», — она снова стукнула его по плечу, проходя внутрь, но без настоящей злости. Это стало частью их ритуала. — Ты сам всё рассказывал, стоило только поддать жару в споре.

— Да, конечно, — он рассмеялся, коротко и хрипло, закрывая за ней дверь. — Я просто фонтан откровений, который бьёт ключом в твоём присутствии.

Он сел за руль, завёл двигатель. Ровный, мощный рокот мотора заполнил салон. И в этой замкнутой, звукоизолированной капсуле, в полумраке ночной парковки, их игра, их война снова стала интимной, приватной. Он посмотрел на неё, и в его взгляде, освещённом приборной панелью, читалось ожидание следующего хода. Её хода.

Они остановились на пустынном участке пляжа, далеко от огней набережной. Машина Шарля мягко зарылась колёсами в песок, и он выключил двигатель. Тишина, наступившая после рёва мотора, была почти физической. Её заполнил только низкий, размеренный гул прибоя где-то в темноте и стрекот ночных цикад.

Перед ними, на идеально ровном песке, словно мираж, возникла картина: огромный плед в сине-белую полоску, аккуратно расстеленный, а на нём — плетёная корзина из светлого ротанга и... пустая бутылка бордоского вина, которая ловила и отражала лунный свет. Всё это было подсвечено двумя высокими лампами на тонких, почти невидимых в темноте стойках. Свет падал мягким кругом, создавая уютный островок посреди бескрайней ночи.

— Ты это... сам всё? — недоверчиво выдохнула Амалия, вылезая из машины. Песок был тёплым и сыпучим под её босыми ногами. Она скинула туфли ещё в машине.

Шарль вышел с другой стороны, и в свете ламп она увидела его ухмылку.

— Если я скажу «да», это добавит баллов к моему романтическому рейтингу в твоём внутреннем блокноте? — Он обошёл машину и встал рядом, слегка склонив голову. — Мои люди организовали. Но идея — стопроцентно моя. Я подумал, что после всех этих шумных боксов и духоты паддока... тишина и море могут быть неплохой сменой декораций.

— Очень... неожиданно, — поправилась она, но не смогла скрыть лёгкую улыбку. Было красиво. Глупо, театрально, но чертовски красиво и с налётом того самого шика, который он, казалось, излучал по умолчанию. — Надеюсь, твои «люди» не валяются сейчас где-нибудь в кустах с биноклями.

— Обещаю, мы в полной приватности, — он с притворной серьёзностью поднял руку, как скаут. — Они получили чек и инструкцию исчезнуть до рассвета. Так что, мисс Видаль, вы в моих руках. — Он протянул ей руку. — Пойдёмте, займём места в первом ряду на этом уникальном представлении под названием «Вечер после гонки в Джидде».

Он помог ей опуститься на плед. Ткань была мягкой, плотной. Шарль уселся напротив, скрестив ноги по-турецки, и принялся с деловым видом раскладывать содержимое корзины: изящные треугольные сэндвичи на чиабатте с прозрачными ломтиками лосося и зеленью, сочные дольки арбуза и дыни, виноград, маленькие бутылочки с водой и... та самая пустая бутылка.

— Пустая? — Амалия не удержалась. Она взяла одну из бутылок воды и открутила крышку. — Ты притащил меня на пляж, чтобы продемонстрировать коллекцию пустой стеклотары? Это твой скрытый намёк на содержание моих статей?

Он рассмеялся, и смех его звучал легко, без привычной напряжённости.

— Терпение, журналистка. Сегодня она — главный герой вечера. Гвоздь программы, как говорится.  А сначала — утолим голод. После сегодняшней гонки я чувствую себя так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом забыли собрать.

Они ели почти молча, но молчание это не было неловким. Оно было наполнено звуками ночи: мерным дыханием моря, шелестом редких пальм где-то позади, далёким гудком какого-то судна. Тёплый, солёный ветерок обдувал кожу, принося облегчение. Звёзды вдали от городской засветки сияли невероятно ярко, рассыпавшись по чёрному бархату неба мириадами искр. Амалия откинулась на локти, запрокинула голову и просто смотрела вверх. Она ловила себя на мысли, что ей... хорошо. Спокойно. И это спокойствие было опасным, потому что расслабляло бдительность, заставляло забыть, что всё это — часть сложной партии, где они оба делали ходы.

— Итак, — голос Шарля вернул её к реальности. Он отложил тарелку, вытер руки бумажной салфеткой с какой-то логотипной эмблемой, которую она не разглядела. – Сегодня она, - он взял в руки бутылку,  — наша волшебная палочка, наш оракул и главный двигатель прогресса. — Он поставил бутылку горизонтально между ними на плед. — Классика жанра. Крутим. На ком остановится донышко — тот задаёт вопрос. На ком горлышко — тот даёт ответ. Единственное и нерушимое правило: ответ должен быть. Настоящим. Никаких «не хочу говорить» или «это секрет». Сегодня вечер без масок, Амалия. Только правда. Или действие, но я за правду.

Амалия замерла, оценивая риски. Игра была примитивной, но гениальной в своей простоте. Она давала ей прямой доступ к его мыслям, к его прошлому. Но и он получал такие же карты в руки. Риск был огромен. Но азарт — тот самый, профессиональный и личный, что заставлял её лезть в самые опасные журналистские истории, — зашевелился внутри. Это был шанс. Шанс раскусить его по-настоящему.

— Ладно, — она кивнула, и в её карих глазах вспыхнули знакомые ему «чёртики» — огоньки вызова и любопытства. — Давай рискнём. Но оглашу свои условия: если твои вопросы будут примитивными вроде «какой твой любимый цвет», я оставляю за собой право ответить «мимо» и потребовать перекрута. Договорились?

— Договорились, — он улыбнулся, и в его улыбке было что-то почти мальчишеское, что она видела редко. — Начинаем. Право первого хода за мной, как за устроителем вечера.

Он ловко щёлкнул по горлышку, и бутылка, вращаясь, описала на пледе несколько кругов, замедлилась и... остановилась, чётко указывая горлышком на Амалию.

— Везуха, — усмехнулся Шарль. — Разминочный раунд. Расскажи о своей семье. Не для статьи. Просто... какая она?

Вопрос был простым, но Амалия почувствовала лёгкий укол. Она сделала глоток воды, выигрывая время.

— Ну... мама, Джорджина. Врач-хирург. Железная леди, которая считает, что слёзы — это непозволительная роскошь, а любая проблема решается действием. Брат, Камиль. Старше меня на год. IT-гений, вечный оптимист и единственный человек, который мог в детстве заставить меня делать уроки, не доводя до истерики. — Она замолчала, её пальцы бессознательно чертили линии на ткани пледа.

— А отец? — спросил Шарль мягче. Его взгляд был не Зондированным, а просто внимательным.

Амалия отвела глаза к морю.

— Его не стало пару лет назад. Рак. Всё случилось очень быстро. От диагноза до... — она сделала паузу, — прошло всего несколько месяцев. Он был архитектором. Очень спокойным, мудрым. Учил меня видеть красоту в линиях и пропорциях. Говорил, что в хорошей архитектуре, как и в хорошем тексте, не должно быть ничего лишнего. — Она резко встряхнула головой, как бы отгоняя грусть. — Но это, как говорится, уже другая история.

— Извини, — тихо сказал он. — Не хотел раскапывать...

— Ничего, — она махнула рукой, как бы отмахиваясь от тени, и снова улыбнулась, но улыбка была лёгкой, прозрачной. — Правила есть правила. Моя очередь.

Она наклонилась и резко крутанула бутылку. Та завертелась, замедлилась и... снова указала на неё.

— Чёрт возьми! — Амалия фыркнула. — Ты точно не жульничаешь? Признавайся, там магнит какой-нибудь встроен!

— Видимо, судьба хочет, чтобы я узнал о тебе больше, чем ты обо мне, — парировал он, и в его глазах танцевали весёлые искорки.

— Следующий вопрос. Как ты вообще пришла в журналистику? Не «почему», а именно «как». Что было тем самым моментом, щелчком?

Амалия откинулась назад, глядя на звёзды, собираясь с мыслями.

— Наверное, в старших классах. У нас был ужасный завуч — ханжа и формалист до мозга костей. Он отменил долгожданную поездку всего класса в театр из-за «низкой моральной обстановки», а сам в это время был замечен в ресторане с не своей женой. Я была в ярости. Но вместо того чтобы просто ругаться, я написала сатирический фельетон. Без имён, но все всё поняли. Его напечатали в школьной газете, а потом... он каким-то чудом попал в местную газетёнку. Скандал, конечно, был маленький, завуч мне этого не простил. Но для меня это был момент истины. Я поняла, что правильно подобранные слова, точные, как скальпель, могут быть куда эффективнее крика и истерик. Они могут вскрывать нарывы. Менять что-то. Пусть даже в масштабах школьного коридора.

— А как оказалась именно в «Формуле-1»? — поинтересовался он, забыв, что это уже второй вопрос подряд.

— А вот это уже вне очереди, — она парировала, но без злости, и снова крутанула бутылку. На этот раз она остановилась, направив горлышко прямо на Шарля. — Отлично! — воскликнула Амалия с видом охотника, нашедшего добычу. – Моя очередь, и я не буду церемониться. Сколько у тебя было серьёзных отношений и, главное, с кем? Давай, список. Я слушаю.

— Ох, — он закатил глаза с преувеличенным страданием. — Опять копошишься в моём прошлом для будущего бестселлера?

— А вдруг мне просто любопытно? — она подперла подбородок рукой, её взгляд стал томным, игривым. — Как девушке, а не как журналисту.

— Ну что ж, если как девушке... — он сделал вид, что задумался. — Джиджи, Шарлотта и Александра. В хронологическом порядке.

— Ага! — Амалия всплеснула руками. — Значит, я всё-таки была права в той статье! Ты и есть тот самый последовательный любитель красивых картинок! Так чего же ты так возмущался, будто я тебя в чём-то оболгала?

— Мне не нравился тон, — его голос стал ровнее, но не враждебным. — И ярлык «непостоянный бабник, меняющий девушек как перчатки». Всё было... не так однозначно. В каждой из этих историй были свои причины, своя логика. Не всё, что выглядит со стороны как череда романов, ей является.

— А это разве не так? — она не отступала, чувствуя, что зацепила что-то важное.

— Это, мисс Видаль, уже второй вопрос подряд, — он передразнил её интонацию и, не дав опомниться, крутанул бутылку. Та указала на Амалию. — Моя очередь восстанавливать справедливость. Ты сказала — у тебя был один серьёзный роман. Рассказывай. Хочу подробности. Кто он, что случилось и почему это до сих пор, как я вижу, болит?

Амалия замерла. Она не ожидала такой прямолинейности. Она взяла виноградинку, покрутила её в пальцах.

— Его звали Джон. Он был... из мира этого самого паддока. Сын крупного бизнесмена, который в скоре сам стал бизнесменом. Он один из спонсоров «Астон Мартин» . Мы встречались три года. Всё было красиво, ярко, дорого. Я была молода, впечатлительна и, как мне казалось, безумно влюблена. Настолько, что готова была поставить на паузу свою карьеру, свои амбиции. Я думала, это навсегда. Ждала предложения. А он... — она сделала паузу, её голос стал чуть тише, но без дрожи. — В день гонки в Абу-Даби, в прошлом году, прямо перед самым стартом, я случайно увидела его смс. Не мне. Другой. Молодой, глупой девочке с папиными миллионами, которая была «более подходящей партией для его статуса». Всё выяснилось там же, на трассе. Публично, при скоплении «нужных» людей. Это был не просто разрыв. Это было публичное унижение. Демонстрация того, что я для него была всего лишь временным украшением.

Она закончила и отпила воды, стараясь, чтобы рука не дрожала. Шарль смотрел на неё, не отрываясь. Его лицо было серьёзным, без привычной насмешливости.

— Он полный идиот, — слова сорвались с его губ резко, грубо, безо всякой элегантности. — И слепой вдобавок. Променять такую, как ты, на какую-то... Он просто идиот.

Амалия медленно перевела на него взгляд. В её глазах было нечто среднее между изумлением и признательностью. Потом она тихо, искренне рассмеялась — коротко, хрипловато.

— Спасибо. Серьёзно.

Наступила пауза, но теперь в ней не было неловкости. Было понимание. Она снова крутанула бутылку. На этот раз стеклянное горлышко, будто почувствовав накал, указало на Шарля.

Они сидели в тишине, нарушаемой только прибоем. Затем Амалия наклонилась и решительно крутанула бутылку. Она закружилась, замедляясь, и наконец её горлышко указало на Шарля. В его глазах она прочитала мгновенную настороженность.

— Мой вопрос, — сказала Амалия, и её голос звучал мягко, но твёрдо. Она решила ударить в самую сердцевину его публичного мифа. — Какими были твои отношения с Жюлем Бьянки? И... как ты пережил его уход?

Воздух вокруг будто сгустился. Шарль замер. Он не смотрел на неё, его взгляд ушёл куда-то в темноту за кругом света, будто он искал ответа в ночном море. Его лицо, обычно такое оживлённое и выразительное, стало каменной маской, но по напряжённой линии челюсти, по лёгкому движению кадыка было видно, как глубоко этот вопрос его задел. Он долго молчал.

— Он был... моим крёстным. Но это слово ничего не значит. Он был... маяком. — Шарль замолчал, проглотив комок. — Он не просто водил меня на картинги. Он сажал за руль и объяснял не как тренер, а как... как поэт объясняет стихи. Про чувство сцепления, про диалог с машиной, про ту тишину внутри, которая наступает на предельной скорости. Он верил в меня, когда я сам был просто долговязым мальчишкой с большими мечтами. Аварию в Сузуке... я смотрел по телевизню. Сначала была надежда. Потом — кома. Месяцы в больнице. Я приходил, садился рядом, говорил с ним. Про свои успехи в картинге, про всякую ерунду... Говорил, потому что думал — а вдруг он слышит? Вдруг это поможет? — Его голос надломился. Он резко провёл рукой по лицу. — Не помогло. Когда позвонили и сказали... Всё внутри просто отключилось. Стало белым и пустым. На похоронах я не проронил ни слезинки. Не мог. Казалось, если я заплачу, то признаю, что это конец. А я не хотел, чтобы это был конец. Потом осталась только одна мысль, одна мантра: продолжать. Гонять. Выигрывать. Не только для себя. Чтобы эта часть его, то, чему он меня научил, не умерла вместе с ним. Иногда, когда совсем хреново на трассе, или наоборот, когда стою на подиуме и слышу гимн, я смотрю куда-то вверх и думаю: «Смотри, Жюль. Я сделал это». И тогда... тогда становится чуть легче дышать. Или чуть тяжелее. Я до сих пор не понял.

Он закончил и опустил голову, тяжело дыша, как после изнурительного спринта. Он обнажил самую raw, самую незаживающую рану, и теперь она pulsated между ними на пледе, рядом с пустой бутылкой.

Амалия сидела, не дыша. Она ожидала многого — уклончивых ответов, красивых фраз. Но не этой обнажённой, сырой боли, которая вдруг сделала его не самоуверенным принцем паддока, а просто Шарлем. Мальчиком, который потерял своего героя. Мужчиной, который до сих пор носит эту потерю в себе, как часть двигателя.

Медленно, почти неосознанно, она протянула руку через разделяющее их пространство и положила свою ладонь поверх его руки, лежащей на пледе. Его кожа была горячей, почти обжигающей.

— Прости, — тихо сказала она. — Мне жаль, что я полезла в такую боль. Ты... ты намного сильнее, чем кажешься со стороны. И я абсолютно уверена, что он гордится тобой. Не твоими титулами или подиумами. Тем, какой ты стал. Несмотря ни на что.

Шарль поднял на неё взгляд. Его голубые глаза, обычно такие ясные и насмешливые, сейчас были тёмными, влажными, но слёз в них не было. Была только глубокая усталость и что-то вроде признательности.

— Спасибо, — хрипло выдохнул он. Потом откашлялся, пытаясь вернуть контроль над голосом. — Ну что... моя очередь продолжать допрос?

— Может, хватит? — мягко предложила Амалия. Вечер и так перешёл все мыслимые границы. Дальше могло стать только сложнее.

— Согласен, — он кивнул, явно облегчённый. Потом посмотрел на тёмную полосу моря, сливавшуюся с горизонтом. — Хотя... есть идея получше, чем вопросы. Может, искупаемся? Смоем с себя весь этот песок, всю пыль прошедшего дня. И всю... эту тяжесть.

— Сейчас? — она скептически посмотрела на воду. — Ты в своём уме? Мы же не взяли полотенца, купальники...

— А кто сказал, что они нужны? — в его голосе вернулись знакомые нотки вызова, но теперь они звучали не как насмешка, а как приглашение к спонтанному, почти детскому безумию. — Слабо?

Амалия рассмеялась. Этот нелепый, мальчишеский вызов был именно тем, что было нужно, чтобы развеять тяжёлую атмосферу.

— Леклер, ты совершаешь стратегическую ошибку. Никогда не бери меня на слабо. Проиграешь по всем статьям.

Она встала, и, не раздумывая больше ни секунды, стянула с себя лёгкое льняное платье, оставшись в одном белье — простом чёрном бра и трусиках. В свете ламп её смуглая кожа отливала золотом, а силуэт был стройным и соблазнительным. Шарль, который уже собирался снимать футболку, замер на полпути, его взгляд скользнул по ней с неподдельным, мгновенным восхищением, которое он даже не пытался скрыть.

— Догоняй, чемпион! — крикнула она через плечо и побежала к воде, её тёмные кудри развевались на ветру.

Он сорвал с себя футболку, швырнул её на плед и рванулся за ней. Вода Красного моря оказалась невероятно тёплой, почти как парное молоко. Они ныряли под небольшие волны, брызгались, смеялись как дети, забыв о гонках, статьях и сложных играх. Амалия пыталась забрызгать его, а он, смеясь, уворачивался и отвечал контратакой. В какой-то момент он подплыл к ней сзади, обхватил за талию и легко, играючи, перекинул через плечо, забросив в набегающую волну.

— Шарль! — она вынырнула, отплевываясь солёной водой и откидывая с лица мокрые, тяжёлые пряди. —Мои волосы! Ты хоть представляешь, какой это ад — сушить эти джунгли?!

Но её возмущение застряло в горле, растворившись, как соль в воде. Он был прямо перед ней. Так близко, что разделявшие их сантиметры воды казались несущественными. Вода доходила им до груди. Он всё ещё держал её за талию, его пальцы впивались в её мокрую кожу с неожиданной силой. Луна, вынырнув из-за лёгкого облака, залила его лицо серебристым светом — усталое, серьёзное, с каплями воды на длинных ресницах, которые сверкали, как крошечные бриллианты. И в его широко раскрытых, невероятно голубых глазах она увидела своё собственное отражение — растрёпанное, беззащитное, настоящее.

— Тебе так больше идёт, — прошептал он, и его голос был низким, хриплым от воды и чего-то ещё. — Растрёпанной, настоящей. Без этого... защитного панциря из сарказма и блокнота.

Они смотрели друг на друга, и время, пространство, шум прибоя — всё это отступило, растворилось, оставив только эту точку в море, где они были наедине. В его взгляде не было расчёта, не было игры, которую они оба вели. Было чистое, животное притяжение, замешанное на только что пережитых откровениях, на этой странной, возникшей между ними близости. И что-то ещё... тень недоумения, будто он пытался совместить картинку с чем-то из глубин памяти. Он изучал её, как изучал бы карту трассы, ища оптимальную траекторию. В его глазах мелькнуло не узнавание, а та самая навязчивая мысль, которая не давала покоя: Я где-то видел это выражение.

— У меня... такое чувство, — начал он медленно, не отпуская её, — будто я уже сталкивался с тобой в подобной... ситуации. Не в паддоке. Где-то ещё. Твоя манера так резко переходить от смеха к полной собранности... Она очень знакома.

Амалия почувствовала, как у неё внутри всё сжалось. Абу-Даби. Он не помнит лицо, но помнит манеру. Помнит состояние. Это было даже хуже. Это значило, что её настоящая, неигровая уязвимость того вечера оставила в нём след. След, который он теперь пытался идентифицировать.

— Возможно, ты путаешь меня с кем-то из многочисленных журналисток, которых ты пытался заткнуть за пояс, — холодно парировала она, пытаясь вывернуться из его захвата. Её голос снова приобрёл знакомые ему стальные нотки. — Или, может, это просто дежавю от усталости. Ты же сегодня выложился на трассе.

Он на мгновение задумался, его пальцы слегка разжались. Он явно перебирал в памяти лица, ситуации. Нет, картинка не складывалась. Но ощущение оставалось.

— Вряд ли, — тихо сказал он, наконец отпуская её. — У меня хорошая память на... интересных соперников.

— Мне холодно, — резко сказала она, отплывая. Дальнейшие расспросы были не в её интересах. — Игра окончена. Давай назад.

Он не стал настаивать, но его взгляд, полный неразрешённого вопроса, провожал её до самого берега.

На песке, стоя к нему спиной, она быстро и ловко, почти профессиональным движением, сняла мокрый лифчик, стянула промокшие трусики и накинула прямо на голое тело своё платье. Вся операция заняла считанные секунды.

— Я надеюсь, у тебя хватит рыцарских качеств не подглядывать, — бросила она через плечо, слыша, как он выходит из воды позади.

— Кто? Я? Никогда, — послышался его притворно-невинный голос, но она знала, что он отвернулся.

Быстрыми, ловкими движениями, дрожащими не от холода, она расстегнула и сбросила мокрый лифчик, стянула с себя промокшие трусики и накинула платье на голое, покрытое мурашками тело. Вся операция заняла считанные секунды.

— Пойдём быстрее в машину. Я продрогла до костей.

В машине он молча накинул на неё свою толстовку — жест прагматичный, чтобы она не замёрзла и не заболела, что могло бы помешать их дальнейшей игре. Ткань была мягкой, но его запах — смесь моря, дорогого мыла и чего-то сугубо мужского — был теперь для неё не приятным, а ещё одним элементом тактического давления. Он окружал её собой.

Когда он завёл мотор, в салоне повисло тяжёлое, наэлектризованное молчание. Оба переваривали полученную за вечер информацию, раскладывая её по полочкам в своих стратегических планах. Выворачивая на дорогу к её отелю, он нарушил и молчание.

— Знаешь, — начал он, глядя на дорогу, но краем глаза отмечая её реакцию. — Есть что-то сюрреалистичное и чертовски отвлекающее в осознании того, что ты сидишь в полуметре от меня, а под этой толстовкой на тебе... ровным счётом ничего. Ничего, кроме воспоминаний о море и пары очень нескромных мыслей в моей голове.

— Что ж, наслаждайся этими мыслями, Леклер, — она фыркнула, закутываясь в ткань поглубже, но её щёки предательски зарделись. — Это максимум, на что ты можешь рассчитывать. Большего ты никогда не увидишь. Запомни это.

Он рассмеялся — тихо, с какой-то новой, незнакомой ей нотой, в которой звучало и признание поражения, и обещание продолжения. Когда они подъехали к освещённому подъезду её отеля, он плавно остановил машину и выключил двигатель. Тишина снова навалилась, но теперь она была другой — густой, наэлектризованной всем, что было сказано и не сказано.

— О, я и не сомневался, — он рассмеялся, и смех его звучал каким-то новым, более тёплым. — Но мысли, знаешь ли, иногда бывают куда интереснее реальности.

Когда они подъехали к её отелю, он притормозил у подъезда, но не заглушил мотор.

— Спасибо за вечер, — сказала Амалия, снимая толстовку и аккуратно складывая её на сиденье. Тепло от неё ещё оставалось на её плечах. — Он был... информативным.

— Рад, что оправдал твои журналистские ожидания, — его улыбка была быстрой, как вспышка. — Увидимся в Майами. Там будет жарче.

Он сказал это ровно, но в самом слове «жарче» висел не только климатический прогноз, и они оба это знали.

Она кивнула, чётко, коротко, и вышла из машины, не оборанувшись. Он ждал, пока она скроется за стеклянными дверями — не из сентиментальности, а чтобы убедиться, что контакт прерван, этот ход сделан, и можно отъезжать. Только когда двери закрылись, он переключил передачу и плавно тронулся с места.

Ночь за окном мелькала огнями. В ушах ещё стоял её смех в воде — неожиданно лёгкий, без привычной стальной окраски. И её голос, тихий, когда она говорила: «Ты очень сильный». Чёрт. Он не рассчитывал на такую реакцию. Он рассчитывал на тактическую победу, на её смягчение, а не на эту... странную пустоту, которая образовалась у него в груди после его же собственного рассказа о Жюле. Он рассказал это как ход. Почему тогда теперь ему казалось, что он отдал ей что-то настоящее, а не игровую фишку? Рука на рычаге КПП сжалась сильнее. Он вспомнил её испуганные глаза, когда он заговорил о дежавю. Она что-то скрывала. Что-то важное. Игра усложнялась, потому что противник оказался не просто умным, а где-то глубоко — раненым. А раненые звери, как он знал, были самыми непредсказуемыми и опасными. Нужно было держать дистанцию. Контроль. Всегда контроль. Но почему-то мысль о том, чтобы просто «контролировать» её, теперь казалась пресной.
***
Зеркальные стены лифта отражали её мокрые, спутанные волосы и слишком яркий взгляд. Тело ещё помнило тёплую воду и силу его рук, когда он перекидывал её через плечо. Не как любовник. Как соперник. Она отыграла этот момент смехом, но внутри что-то ёкнуло — не от влечения, а от осознания этой физической разницы, его превосходства в другой стихии. А потом его рассказ. Он говорил о боли так, что ей, против её воли, стало не по себе. Она должна была радоваться — это золото для статьи. Вместо этого ей захотелось... не знаю, замолчать. Дать ему эту тишину. Это было слабостью. Непростительной слабостью. Она резко провела рукой по лицу, смахивая капли морской воды, словно могла стереть и эту минутную слабину. Его «дежавю» было как нож у горла. Он не помнил. Но инстинкт, охотничий инстинкт, вёл его по следу. Нужно было быть твёрже. Холоднее. Она получила всё, что хотела, и даже больше. Проникновенный, живой портрет Оскара Пиастри. Ценные, неформальные детали от Ландо. И, самое главное, — уязвимость Шарля Леклера. Его незащищённое нутро, его боль. Это была журналистская удача, золотая жила. План Стивена работал безупречно. Она играла свою роль, и он вёл себя именно так, как они и предполагали — раскрывался, доверял, показывал изнанку.
План Стивена работал. Она не имела права давать сбой. Но почему план вдруг начал казаться таким... грязным?

Лифт дрогнул. Двери открылись на тихий, пустынный коридор. Она шагнула в него, но ощущение было, будто она не вышла из той машины, из того круга света на песке. Игра продолжалась. Только правила в ней уже не казались такими простыми и ясными, какими были в Шанхае. Теперь в них были трещины. И сквозь эти трещины просачивалось что-то тревожное, что-то настоящее, что угрожало разрушить всё построенное. Она шла по коридору, и каждый её шаг отдавался в тишине, как отсчёт времени до следующего раунда. Раунда, в котором противника она уже не могла воспринимать просто как мишень.

Игра усложнялась на глазах. Она переставала быть просто тактической партией, где у каждого были чёткие цели. Грани между ролью и реальностью, между профессиональным интересом и личным, между расчётом и непроизвольным откликом на другого человека — начинали стремительно расплываться. И она, Амалия Видаль, поклявшаяся никогда больше не позволять мужчине влиять на её жизнь и решения, с леденящим ужасом осознавала, что теряет контроль. Не над ситуацией. Над собой. Над своими собственными реакциями, которые всё меньше подчинялись холодной логике плана.
_____________
Делитесь мнением, оно очень мотивирует! 🙏🏻