Сезон, чтобы влюбиться//Charles Leclerc

С гонки в Шанхае прошло две недели. Четырнадцать дней, за которые имя «Амалия Видаль» из маргинальной, пугающей метки в углу статей превратилось в полноценный бренд, с которым вынуждены были считаться. Её тексты не просто читали — их разбирали на цитаты, обсуждали в профессиональных чатах, выкладывали в сторис с хештегами #правдападдока #видальразоблачает. Популярность росла нелинейно, взрывными скачками после каждой новой публикации. Сначала — осторожное внимание коллег, потом — волна лайков и репостов от тех, кто устал от глянцевых отчётов, и наконец — первое приглашение на закрытый аналитический подкаст крупнейшего спортивного портала. Она становилась голосом. Тем самым, неудобным, резким, но честным голосом, которого так не хватало в океане пиар-сообщений и отлаженных интервью.

Амалия чувствовала это каждой клеткой. Возвращение в журналистику было не просто работой — это было возвращением к себе. К той Амалии, которая когда-то верила, что слово может быть острее любого скальпеля. После Джона, после того ада стыда и самоуничижения, она думала, что эта часть её умерла, сгорела в пламени публичного позора. Но нет. Она просто затаилась, закалилась в боли, чтобы вернуться с новой, стальной броней и холодным, беспощадным взглядом. Писать снова — значило дышать. Не в полную грудь ещё, нет. Слишком свежи были шрамы, слишком громко иногда звучал в ушах её собственный, полный ненависти шепот: «Ты же сама позволила. Сама променяла перо на блеск чужих бриллиантов». Но с каждым новым материалом, с каждым честным, выверенным абзацем этот голос стихал. Его заглушал звонкий, чистый звук клавиш под её пальцами и тихое, глубокое удовлетворение от того, что она снова контролирует свою жизнь. Не через мужчину, не через статус, а через свой ум и своё бесстрашие.

Конечно, не всё было гладко. Самыми популярными, самыми обсуждаемыми — и самыми скандальными — оставались её статьи о Шарле Леклере. Ярые фанаты «принца Марнелло» превратились в цифровые орды, осаждавшие её соцсети. Её фото в профиле «Paddock Pulse» было завалено гневными комментариями: «Завидуешь красивым и успешным?», «Уйди из нашего спорта, ядовитая змея!», «Пишешь так, будто он тебя бросил, хаха!», «Очередная истеричка, которой не хватило внимания Шарли». Были и откровенно мерзкие, мизогинные выпады, которые она научилась скроллить мимо, не моргнув глазом. Но если отфильтровать этот шум яростных поклонников, чья любовь к пилоту больше походила на слепую религиозную веру, оставалось нечто ценное. Отклики от людей, которые действительно разбирались в спорте, следили за ним годами, видели за красивой картинкой сложные механики работы команд, пилотов, СМИ. Они писали ей лично, благодарили. «Наконец-то кто-то говорит то, о чём мы все шепчемся на форумах», «Спасибо за смелость и объективность в этом мире покупных новостей», «Вы заставляете нас думать, а не просто потреблять картинку». Эти сообщения она перечитывала в те редкие минуты сомнений. Они были подтверждением: она на правильном пути. Она не сводила личные счёты. Она выполняла работу. Тяжёлую, опасную, но необходимую.

Шарль тоже времени зря не терял. Две недели между Гран-при пролетели в бешеном, заданном на годы вперёд темпе, который напоминал не жизнь, а идеально отлаженную гоночную стратегию. После триумфа в Шанхае — прямым рейсом в Монако. Два дня интенсивных физических нагрузок в личном спортзале с видом на порт Эркюль: кардио, силовые, работа с кинезиологом над мышцами шеи и спины, измученными перегрузками. Потом — Милан. Съёмки для новой рекламной кампании одного из ключевых спонсоров, где он должен был часами держать ослепительную «чемпионскую» улыбку, пока стилисты поправляли каждую прядь его волос. Запуск его личного бренда одежды — «CL16 by Leclerc». Бесконечные встречи с дизайнерами, мерчандайзерами, юристами. Он вникал во всё: от качества ткани для хлопковых футболок до шрифта на логотипе. Это было его детище, его островок контроля в мире, где так много решали за него. Потом — спонсорский ужин в парижском ресторане с тремя звёздами Мишлен, где нужно было обаятельно улыбаться пожилым джентльменам от табачных и алкогольных гигантов, чьи бренды красовались на его комбинезоне. И снова тренировки. Симуляторы. Разбор телеметрии с Японии — трасса Сузука, одна из самых сложных и уважаемых в календаре, ждала.

Но были и моменты, выбивавшие из этого графика. Встречи с друзьями. Не теми, что из паддока, а старыми, из Монако. Парни, с которыми он вырос, которые видели его ещё долговязым подростком, мечтающим о «Формуле-1», а не иконой стиля на обложках. Они собирались в простом баре вдали от променада, заказывали пиццу и пиво (он позволял себе один бокал), громко смеялись, вспоминали глупые истории из юности, играли в бильярд. В эти часы с него спадала броня публичного Шарля Леклера. Он мог сутулиться, материться, хохотать до слёз, не думая о том, как это выглядит со стороны. Это была его отдушина. Его способ оставаться человеком в мире, где от него ждали полубога.

Но одно оставалось неизменным фоном, назойливым гулом, от которого не было спасения даже в эти редкие часы простоты: статьи Амалии Видаль. Они буквально дышали ему в затылок. Он выиграл первое Гран-при в сезоне! В Шанхае! Безупречно, властно, по-чемпионски! А что вышло в её итоговом материале по этапу? «Баланс сил после двух гонок: кто настоящие претенденты на титул?». И он не был главной фигурой. Он, победитель, был лишь одним из элементов мозаики. Максу Ферстаппену, который финишировал вторым, было посвящено пятнадцать предложений. Пятнадцать! Целых абзацев о его «нехарактерной осторожности» и «стратегическом расчёте». Оскару Пиастри, пришедшему пятым — четырнадцать предложений о его «зрелости не по годам» и «тихом, но уверенном прогрессе». Ландо Норрису, с его третьим местом — двенадцать предложений о «раскрепощённости» и «новой роли лидера команды». Ему, Шарлю Леклеру, победителю - всего  шесть. Шесть проклятых предложений! Сухих, лаконичных, без намёка на восхищение или даже глубокий анализ его гонки. Просто констатация: «Леклер, наконец, открыл счёт победам в сезоне, продемонстрировав хладнокровие и контроль, которых ему так не хватало в Мельбурне. Однако вопрос о стабильности его психики в длительном чемпионате остаётся открытым». И всё! Он выиграл! Он сокрушил их всех! А она... она снова свела всё к этой чёртовой «психике».

Он злился. Тихо, глухо, изнутри. Считал дни до Сузуки. До момента, когда их пари начнётся по-настоящему. Он заставит её смотреть на него иначе. Не как журналистка на объект, а как женщина на мужчину. Он сотрёт эту снисходительную, аналитическую ухмылку с её лица. Он заставит её писать о нём не как о проблеме, а как о явлении. И он знал, как этого добиться. Игра началась. И первая партия будет разыграна в Японии.

3 апреля. Сузука, Япония. Медиа-день.

Воздух в паддоке Сузуки в медиа-день напоминал гигантский, шумный муравейник, куда вылили банку мёда. Со всех сторон его пронизывали вспышки фотокамер, гул сотен голосов, смех, лязг оборудования. В специально отведённой зоне, стилизованной под нечто среднее между студией ток-шоу и лаунж-баром с низкими диванчиками и кофейными столиками, царила особая атмосфера лёгкого хаоса. Здесь пилоты, сменяя друг друга, по трое усаживались перед камерами и десятками диктофонов, чтобы в течение пятнадцати минут отвечать на вопросы ведущего и журналистов. Это была своеобразная обязательная программа — весёлая, неформальная, но при этом тщательно контролируемая пиар-менеджерами, неусыпно дежурившими на границах зоны.

Амалия устроилась сбоку, рядом со съёмочной группой своего издания. Её блокнот лежал открытым на коленях, ручка с красным стержне была наготове. Она наблюдала. Впитывала. Трое пилотов на диванчике — Пьер Гасли, Лиам Лоусон и Джордж Рассел — излучали такую расслабленную, дружескую химию, что это было почти осязаемо. Они перешучивались, подкалывали друг друга насчёт модных выборов, смеялись над нелепыми вопросами про японскую кухню. Амалия быстро набрасывала в блокноте: «Гасли-Лоусон-Рассел — демонстрация здоровой, неконкурентной динамики вне трассы. Отсутствие напряжения между пилотами разных команд/статусов. Интересный контраст с «большой тройкой», где каждый взвешивает слова.»

– Я бы поспорил насчёт «неконкурентной», – голос прозвучал прямо у неё за ухом, низкий, бархатный и до боли знакомый.

Амалия вздрогнула так, что чуть не выронила блокнот. Она резко обернулась, и её взгляд упёрся в грудь в красной  футболке с минималистичным логотипом легендарной команды. Подняв глаза выше, она встретилась с насмешливым, взглядом Шарля Леклера. Он стоял, заложив большие пальцы за пояс джинсов, его поза была воплощением непринуждённой уверенности.

– Если ты не прекратишь меня пугать, клянусь, в следующий раз ударю, – выдохнула она, сжимая ручку так, что пальцы побелели. Сердце колотилось где-то в горле – от неожиданности, только от неожиданности. – Мои заметки тебя не касаются, – фыркнула она, намеренно возвращая фокус на троих пилотов напротив, хотя теперь сосредоточиться было невероятно трудно. Она чувствовала его присутствие за спиной – плотное, неигнорируемое.

Шарль не ушёл. Он остался стоять сзади, сложив руки на груди, как зритель, оценивающий спектакль. Через пару минут, когда Пьер что-то рассказывал про свой провальный опыт с суши, Леклер снова нарушил тишину, на этот раз как бы между прочим:

– Твоя последняя работа, после Шанхая... просто ужасна.

Он сказал это так, словно констатировал погоду: пасмурно, возможны осадки в виде разгромной критики.

Амалия не отвлекалась от Гасли, но уголок её рта дёрнулся.

– Я принимаю любую критику. Даже не конструктивную. Главное – внимание.

– Нет, серьёзно, – он наклонился чуть ближе, и его шепоток, предназначенный только для неё, пробивался сквозь общий гул. – Я победитель гонки. А обо мне там было меньше всего. Это обидно.

– Ох, – теперь она повернула к нему голову, и в её карих глазах вспыхнули искры чистого, почти детского злорадства. – Так нашего чемпиона задело, что он снова не первый?

Шарль закатил глаза, пытаясь потушить эту дразнящую радость в её взгляде.

– Просто я думал, ты справедливый журналист. Пишешь по заслугам.

– Мой сюжет был не о победителе гонки, – парировала она, сладко похлопывая ресницами. Выражение её лица говорило: «Как жаль, что ты не понял такой простой вещи». – Таких статей – куча в каждом издании. Я писала о претендентах на титул в долгой перспективе. Ты, кажется, невнимательно читал. Или прочитал только про себя? – Она сделала паузу, наслаждаясь мгновением. – Леклер, я не твой пиарщик, чтобы писать о тебе восхищённые оды и посвящать тебе каждый сюжет. Я пишу что хочу и о ком хочу.

Это были последние слова, которые она успела выдать, прежде чем ведущий объявил о смене гостей. Шарля позвали сменить коллег на диванчике. Он посмотрел на неё, и в его голубых глазах на секунду мелькнуло что-то тёмное, нетерпеливое. Затем он развернулся и прошёл в зону съёмки, усевшись напротив неё так, чтобы их взгляды неизбежно пересекались. Амалия лишь едва заметно закатила глаза и углубилась в блокнот, делая вид, что записывает каждое его слово, хотя на самом деле она выводила на полях замысловатые загогулины, пытаясь успокоить внезапно участившееся дыхание.

– Итак, у нас на очереди три главных кандидата на титул после двух этапов: Макс Ферстаппен, Шарль Леклер и Ландо Норрис! – радостно возвестил ведущий, молодой японец в ярком пиджаке. – Ребят, прошло уже две гонки. Какие ощущения?

Макс, сидевший посередине, слегка улыбнулся.

– Я очень рад наконец вернуться в работу. Зимние каникулы – это хорошо, но мне не хватало гонок, честно. Слишком долго.

– Полностью согласен с Максом, – поддержал Ландо, откинувшись на спинку дивана. – По ощущениям, в этом году конкуренция намного, намного мощнее. Но от этого только интереснее. Скучно не будет.

Все взгляды перешли на Шарля. Ведущий наклонился вперёд.

– Шарль, а для тебя сезон начался с... э-э-э... громкой статьи, скажем так. Как себя чувствуешь во всём этом повышенном внимании? Не только как к пилоту, но и как к... персонажу.

Шарль улыбнулся своей самой безупречной, отточенной улыбкой, которая никогда не достигала глаз, если он этого не хотел.

– Да как обычно. Я ведь никогда не был обделён вниманием, верно? – Он подмигнул прямо в камеру, вызывая одобрительный смешок в зале. Но кто бы знал, как эта чёртова статья Амалии подпортила ему начало сезона, поселившись в голове навязчивым, зудящим воспоминанием.

– Отлично! – ведущий был в восторге. – Раз уж мы заговорили о статьях... вы, наверное, уже читали последнюю работу Амалии Видаль из «Paddock Pulse»? Ту самую, о балансе сил?

Амалия замерла, ручка застыла в воздухе. Она получала обратную связь от читателей, от коллег, даже от анонимных источников в командах. Но ещё ни один действующий пилот, кроме Шарля, не высказывал своего мнения публично. Её ладони внезапно стали влажными.

Первым вызвался Ландо.

– О, я читаю каждую её статью! – сказал он с искренним энтузиазмом. – Эта девушка просто жжёт! У неё такой... острый взгляд. Я уже жду, что-нибудь новое о себе. Надеюсь, не очень больно.

Ведущий хихикнул.

– Но насколько я знаю, тебе тоже от неё досталось, Ландо. Когда она выдвинула ту теорию о твоих... как она выразилась... «пиар-отношениях» с одной известной моделью.

Ландо сделал преувеличенно скорбное лицо, а потом рассмеялся.

– Все так, все так. Я даже был зол какое-то время. Но потом подумал – по сравнению с тем, что она пишет о Шарле... – он ткнул локтем соседа, – у меня просто цветочки.

Камера выхватила Шарля, который фальшиво ухмыльнулся и отпихнул Ландо в ответ.

– А ты, Макс? – спросил ведущий.

Ферстаппен пожал плечами, его лицо оставалось невозмутимым.

– Статья неплохая. Объективная. Она не льёт воду, говорит по делу. Мне понравился анализ стратегий. В паддоке много болтовни, а тут – факты и логика.

И снова все взглясты устремились на Шарля. Ведущий почти потирал руки в предвкушении.

– Шарль, всем, конечно, интересно твоё мнение. Ты ведь пока... главный герой её работ. Хотя, я бы даже сказал, антигерой последнего материала.

Наступила пауза. Шарль откашлялся, его взгляд скользнул по залу и на долю секунды зацепился за Амалию. Она сидела, затаив дыхание, её блокнот забыт на коленях. В его глазах она увидела не злость, не обиду, а что-то вроде холодной, расчётливой решимости.

– Ну, – начал он медленно, снова одаривая зал улыбкой, но на этот раз в ней была лёгкая, самоироничная нотка. – Я не буду спорить с анализом. Каждый имеет право на своё мнение. Но... – он сделал драматическую паузу, – в моих планах к концy сезона это мнение изменить. Кардинально.

Он смотрел прямо на неё, когда говорил последние слова. Не на камеру. На неё. И в этих словах, произнесённых так, что их мог понять только она, висело неназванное пари. «Посмотрим, кто кого переубедит».

Амалия почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Она опустила глаза, делая вид, что что-то записывает, но буквы расплывались перед глазами. Чёрт. Он не отступал. Он принял вызов публично.

Дальше интервью потекло по безопасному, предсказуемому руслу: планы на Сузуку, любовь к этой трассе, впечатления от Японии. Амалия уже почти не слушала. Её мозг лихорадочно работал. Он только что на весь мир, пусть и завуалированно, объявил, что намерен её «переубедить». Что это значило для её репутации? Что коллеги теперь будут смотреть на неё как на часть шоу? Как на персонажа в драме с Шарлем Леклером? С одной стороны — это внимание. С другой — угроза её профессиональному credo. Её должны бояться или уважать, но не воспринимать как участницу светской хроники.

Когда интервью закончилось и пилоты встали, её взгляд снова встретился с его. Шарль, проходя мимо, наклонился так, что его губы почти коснулись её уха.

– Увидимся на трассе, мисс Видаль. И после.

Она не ответила. Просто сжала блокнот в руках. Игра усложнялась.

6 апреля. Сузука. Гонка.

Воздух в Сузуке в день Гран-при был кристально чистым, прохладным, напоённым запахом сосен, морского бриза и далёких, едва уловимых нот сакуры. Но эта идиллическая картина обманчива. Трасса Сузука — это самурайский меч: прекрасный, смертельно опасный и требующий абсолютной чистоты намерений. Она не прощает ошибок. Никаких. Один неверный вход в «С»-образный первый сектор, одно недотормаживание перед легендарной «восьмёркой» — и ты в гравийной ловушке или в стене, выкидывая из головы все надежды на очки.

Шарль чувствовал это с самого утра. Нервное, дрожащее напряжение под ложечкой. Не страх. Предвкушение. Сузука была его любимой трассой. Здесь нужна была не грубая сила, а филигранная техника, тонкое чувство баланса, почти медитативное слияние с машиной. Он квалифицировался третьим — позади несокрушимого Макса и неожиданно быстрого Ландо. Не идеально, но хорошая позиция для атаки.

Старт выдался чистым, жёстким. Он сохранил позицию, вцепившись в хвост Норрису. Первые круги — танцы на лезвии. Сузука не позволяла расслабиться ни на секунду. Машина вела себя капризно, баланс был не идеальным, передняя ось чуть недоворачивала в быстрых связках. Он докладывал по радио, его голос был ровным, профессиональным, но внутри всё кипело.

–Настрой машины чуть недотянут. Нужно выкручиваться.

Он выкручивался. Как мог. Объезжал пейс-кар, ловил каждую десятую, пытаясь сократить отставание от Ландо. На десятом круге пошёл на обгон в знаменитом повороте 130R, одном из самых быстрых в календаре. Они пронеслись бок о бок на запредельной скорости, его красная «Феррари» и оранжевый «Макларен». Ландо защищался яростно, но чисто. Шарль отступил, сохранив шины.

– Стратегия, Шарль, стратегия, — напомнил инженер. — Его резина сдаст раньше.

Но резина сдала у него. Раньше, чем ожидалось. На двадцатом круге он почувствовал, как задняя ось начала жить своей жизнью, особенно в правых поворотах. Он докладывал, стиснув зубы. Команда вызвала на пит-стоп. Работа механиков была безупречной, но когда он выехал, то оказался уже пятым. Позади Сайнза, Хэмилтона... и впереди — плотная группа с Боттасом, который отчаянно защищал позицию.

Остаток гонки стал для него изматывающей, унизительной битвой не за победу, а за жалкие очки. Он отыграл позицию у Боттаса, вышел на четвёртое место, но до подиума, до того самого, куда он так рвался, особенно после слов Амалии, — было не дотянуться. Макс и Ландо улетели вперёд, а Джордж Рассел на «Мерседесе», начавший гонку с десятого места, совершил что-то невообразимое, вырвавшись на второе место благодаря одной остановке и безупречному темпу.

Клетчатый флаг. Четвёртое место.

Когда он заглушил мотор в парке закрытия, на него накатила волна такой свинцовой, всепоглощающей усталости, что он едва мог пошевелиться. Четвёртое. Не авария, не сход. Четвёртое место и ценные очки в копилку команды и чемпионата. Рациональная часть мозга твердила: «Это не провал. Это борьба. Очки есть». Но другая часть, та, что грызла его изнутри после каждой неудачи, кричала: «Ты снова не там. Не на подиуме. Не на вершине. Ты допустил ошибку в настройке? Не выжал всё? Она опять напишет, что ты нестабилен. Что ты ломаешься под давлением».

Он вылез из кокпита, снял шлем. Его лицо, залитое потом и покрытое дорожной грязью, было маской ледяного, отстранённого спокойствия. Он улыбнулся механику, похлопал по плечу, обменялся с Карлосом, финишировавшим шестым, коротким, полным взаимного понимания взглядом. На публике — он был невозмутим. Не сломлен. Профессионал, который принимает любой результат как часть игры. Таким его знали. Таким он должен был быть.

Но внутри всё кричало. Он шёл по паддоку, отвечая кивками на поздравления с четвёртым местом (поздравления с четвёртым! Как будто это достижение!), и его взгляд автоматически выискивал в толпе одну единственную фигуру. Где она? Наблюдает? Делает заметки о его «провале»?

Амалия наблюдала за гонкой из VIP-лаунджа. С медиа-дня они не виделись. В пятницу и субботу она сознательно избегала паддока. Свободные заезды и квалификация давали мало пищи для её аналитического ума — это была техническая рутина, материал для узкопрофильных порталов. У неё уже были интервью, впечатления, данные. Она провела эти дни за написанием фонового материала о японских болельщиках и их уникальной культуре поддержки. А сегодня, в день гонки, её внимание с самого начала было приковано не к борьбе впереди, а к невероятному драйву Джорджа Рассела. Молодой британец, начав с десятого места, провёл гонку-шедевр, обходя одного за другим, выбрав идеальную стратегию одной остановки и финишировав вторым, обогнав Макса в последних поворотах! Это была сенсация. История о мастерстве, хладнокровии и возрождении «Мерседеса». Её статья уже выстраивалась в голове: «Рассел и искусство возможного: как тихий британец заставил Сузуку аплодировать».

Заезд Шарля она наблюдала краем глаза. Видела его яростную, но тщетную борьбу, его пит-стоп, его отчаянные попытки отыграться. Когда он финишировал четвёртым, она почувствовала... что? Не злорадство. Скорее, холодное профессиональное удовлетворение. Её анализ его «нестабильности» снова находил подтверждение. Блестящая победа в Шанхае — и вот, сбой в Сузуке. Но вместе с этим кольнуло что-то вроде странного, непрошеного сожаления. Он так яростно боролся. Он не сдавался. Это было видно даже по телеметрии на экране — ровная, агрессивная линия его кругов, даже когда шансов на подиум не было. В этом было что-то... уважительное.

«Не твоя забота, – жёстко напомнила она себе, закрывая ноутбук. – Твоя статья о Расселе. О Леклере напишут другие. У тебя есть своя работа.»

Она собрала вещи и вышла из лаунджа, направляясь к зоне смешанной зоны для интервью, где должен был появиться Джордж. Но паддок после гонки — это стихийное бедствие. Толпы ликующих болельщиков за ограждениями, счастливые механики, несущие своего героя на руках (сегодня это были парни из «Мерседеса»), журналисты, снующие как ошпаренные в поисках удачного кадра или комментария. Амалию оттеснили к краю прохода возле гаражей «Феррари». Она пыталась пробиться сквозь людской поток, как вдруг сильная, твёрдая рука обхватила её выше локтя.

– Простите, я... – начала она, оборачиваясь, и слова застряли в горле.

Шарль. Он был без гоночного комбинезона, в простой командной толстовке, лицо всё ещё носило следы борьбы и усталости, но его глаза горели странным, сосредоточенным огнём. Не говоря ни слова, он, не обращая внимания на окружающих, уверенным движением вытащил её из основного потока людей в боковой коридор, ведущий в глубь боксов «Феррари».

– Вообще-то, я работала! – возмутилась она, когда они остановились в небольшой, пустой комнате, служившей, судя по всему, для кратковременных встреч. На столе валялись схемы с трассой, пустые бутылки из-под воды. – Прекрати вторгаться в моё личное пространство и таскать меня как вещь!

Она прислонилась к стене напротив него, скрестив руки на груди в защитной, агрессивной позе. Её сердце бешено колотилось.

Шарль, не обращая внимания на её гнев, спокойно опустился на небольшой диван у стены. Он выглядел измотанным, но собранным.

– Вообще-то, я искал тебя эти два дня после медиа-дня.

Его прямой взгляд заставил её на секунду смутиться.

– И как, нашёл? – фыркнула она, стараясь звучать саркастично.

– Нет, – легко ответил он, как будто это было неважно. – Но это уже не имеет значения. Главное — сейчас ты тут. – Он откинулся на спинку дивана, изучая её. – Наш спор, напомню, уже начался. Ты же помнишь?

– Знаешь, вот это всё... – она сделала широкий жест, охватывая и его внезапные появления, и этот похищение в бокс, – не сильно поможет тебе выиграть. Такими методами ты скорее добьёшься обратного эффекта.

– Это? – он ухмыльнулся, и в этой ухмылке вдруг промелькнула тень того самого усталого, неверящего никому человека, которого она угадала за маской принца. – Это я просто ещё к активным действиям не перешёл. Не переживай. Но думаю, уже пора. Пойдёшь сегодня со мной в клуб? Закрытая вечеринка.

...со мной в клуб.

Эти слова прозвучали как гонг, ударивший прямо в висок. В сознании, против её воли, всплыли обрывки воспоминаний: ослепительные огни Абу-Даби, давящая музыка, вкус слишком сладкого коктейля на губах, боль от предательства, острое, животное желание забыться... и он. Тот самый Шарль Леклер, но тогда — другой. Пьяный, циничный, предложивший «развеяться» такой же, как он казалось, одинокой душе. Она сглотнула комок, внезапно подступивший к горлу. Той ночи он не помнил. Ушёл до того, как она проснулась. И сейчас смотрел на неё с наигранным безразличием, не подозревая, что для неё слова «клуб» и «Шарль Леклер» уже навсегда связаны в один болезненный, стыдный клубок.

– А что, четвёртое место тоже отмечают? – выпалила она, пытаясь язвительным тоном заглушить панику внутри.

– Малышка, – он хмыкнул, и в его голосе прозвучала лёгкая усталая снисходительность. – Я заработал очки для команды и для чемпионата. Это всегда отмечают. Особенно после такой тяжёлой гонки.

– М-м, – она сделала вид, что раздумывает, хотя ум уже анализировал возможности. – А кто ещё будет?

– Много кто. Пилоты, спонсоры, приглашённые гости. Будет шумно, весело и... информативно для пытливого ума журналистки. – Он ловко подкинул приманку, и она это увидела.

Как бы Амалия ни сопротивлялась, профессиональный интерес взял верх. Это была уникальная возможность. Закрытая вечеринка паддока после гонки. Неформальная обстановка. Разговоры без диктофонов, жесты, мимика, динамика между людьми. Золотая жила для материала. И он сам, как дурак, вёл её туда, пытаясь «завоевать».

– Тебе повезло, – она пожала плечами, изображая неохотное согласие. – Я улетаю только завтра днём.

– Супер, – он кивнул, будто и не сомневался в ответе. – В каком отеле остановилась?

– The Ritz-Carlton, в Осаке.

– Отлично. Заеду за тобой в девять. Не опаздывай.

Он встал, давая понять, что разговор окончен, и вышел, оставив её одну в пустой комнате с запахом масла, резины и мужского пота. Амалия выдохнула, закрыв глаза. Что она только что наделала?

Сборы в клуб превратились для Амалии в маленькую, нервную войну с самой собой. Она стояла перед зеркалом в своём номере в «Ритце», окружённая хаосом из вывернутых чемоданов и разбросанной одежды. Что надеть на «закрытую вечеринку паддока»? Нечто гламурное и вызывающее, как делали бы спутницы пилотов? Нет, это сразу поставило бы её в ложное положение. Деловой костюм? Слишком жестко, выдавало бы попытку сохранить дистанцию, которую она, по идее, не должна была демонстрировать. В итоге, после получаса метаний, она выбрала компромисс: короткое, но не кричащее чёрное платье из лёгкого трикотажа, с открытыми плечами и глубоким, но не вульгарным V-образным вырезом. Оно подчёркивало изгибы её фигуры, но сохраняло элегантную сдержанность. Туфли на среднем, устойчивом каблуке минималистичные серьги-гвоздики, сумка-клатч. Макияж — чуть более яркий, чем дневной, с акцентом на глаза и губы цвета спелой вишни. Волосы она оставила распущенными, тёмные кудри спадали на плечи живой, непослушной волной.

Оглядев себя в зеркале, она осталась недовольна. Слишком... приготовилась. Слишком старалась. «Это рабочая встреча, — строго сказала она своему отражению. — Ты идёшь за материалом. Всё остальное — спектакль для него».

Но когда в девять ровно к подъезду отеля подъехал не яркий спорткар, а тёмный, бесшумный микроавтобус класса люкс, а водитель в униформе открыл перед ней дверь, внутри неё всё сжалось в комок. Она села на мягкое кожаное сиденье напротив Шарля. Он был уже там, погружённый в экран телефона, одетый в тёмные, идеально сидящие брюки и брендовую серую футболку, которая делала его голубые глаза ещё ярче. От него пахло чем-то свежим, древесным и дорогим.

– Неплохо выглядишь, – бросил он, не отрывая взгляда от телефона, когда микроавтобус тронулся.

Амалия почувствовала прилив раздражения.
– А ты всегда так красноречив, когда пытаешься завоевать сердце девушки? Или ты до этого этапа ещё не доходил, хватало комплимента в паддоке и пары улыбок? – съязвила она.

Шарль медленно поднял на неё взгляд. Его глаза скользнули по её фигуре, на мгновение задержались на линии декольте, затем снова встретились с её взглядом.

– Ты просто невероятно выглядишь в этом платье, – сказал он, и в его голосе внезапно появились низкие, тёплые обертоны. – Оно так подчёркивает твои... – он сделал паузу, и уголок его рта дрогнул, – глаза. Особенно когда в них мелькают эти чёртики, когда ты злишься.

– Не принимается, – отрезала она, но почувствовала, как предательское тепло разливается по щекам. – Слишком шаблонно. Я ожидала большего от «принца паддока».

– Дашь ещё один шанс? – он улыбнулся, отложив телефон. – Ладно. Правда в том, что ты выглядишь так, будто собралась не на вечеринку, а на тайную миссию. И это... заводит. Так лучше?

Амалия замерла. Это было неожиданно. Прямо. Почти грубо. И чертовски... точно. Она отвернулась к окну, наблюдая, как мелькают огни ночной Осаки.
– Примем к сведению. Но оценку пока не ставлю.

Остаток пути они ехали в почти полной тишине, но напряжение между ними было осязаемым, густым, как туман за окнами.

Клуб назывался «Kodo», что означало «биение сердца», и находился на верхних этажах небоскрёба с панорамным видом на залив Осака. Внутри царила атмосфера дорогого, избранного безумия. Интерьер был выдержан в стиле футуристического дзена: тёмное дерево, грубый камень, приглушённое светодиодное освещение, меняющее цвет в такт музыке. Основной танцпол, окружённый полупрозрачными ширмами, сотрясался от глухих, медитативных техно-битов. Воздух был наполнен смесью запахов: японского сандала, дорогого виски и едва уловимого, сладковатого аромата, который, как она знала, мог означать только одно — в некоторых VIP-зонах курили не только сигары.

Шарль, не выпуская её руки, уверенно вёл её сквозь толпу гламурных гостей, кивая знакомым, но не останавливаясь. Они прошли мимо нескольких полузакрытых зон, откуда доносился смех и звон бокалов, и оказались у небольшого, отдельного столика в углу, за ширмой, но с видом на танцпол и панорамное окно.

– А где все? – спросила Амалия, садясь на низкий диван. – Я думала, мы будем с твоими друзьями, за общим столом.

– Я же пришёл сюда с тобой, – он подмигнул ей и сел напротив, так близко, что их колени почти соприкасались. – Они все здесь, просто за разными столами. Видишь вон там, за той колонной? Ландо, Пьер, Джордж. – Он кивнул в сторону. – Но если бы ты не согласилась, я бы не пришёл. – Он посмотрел на неё прямо, и в его взгляде не было привычной насмешки. Была усталая искренность, которая сбивала с толку. – Есть какие-то особые предпочтения в выпивке? Или доверишься мне?

– Что-то не слишком крепкое, – сказала она, пытаясь совладать с внезапной дрожью в руках. – А ты пьёшь? Вроде как спортсмен?

– Немного, – он улыбнулся. – Снизим градус напряжения. – Он поймал взгляд официанта и что-то быстро сказал ему.

Амалия была напряжена до предела. Сидеть с ним так близко, в этом полумраке, под пульсирующие ритмы, зная, что вокруг десятки глаз, которые могут их увидеть, осмыслить, обсудить... Это была ловушка. И она сама в неё вошла.

Официант принёс два бокала с дымящейся жидкостью нежно-золотого цвета, в которую были вложены тонкие полоски сушёной апельсиновой цедры.

– Японский виски с чаем ходзича и мёдом. Согревает и расслабляет, не убивая голову, – объяснил Шарль, поднимая бокал. – Ну что... за наш спор? Отсчёт пошёл официально.

– За твоё поражение, – парировала Амалия, но чокнулась с ним. Напиток оказался обманчиво мягким, с дымным послевкусием, которое обволакивало горло приятным теплом.

Первые минуты сидели в тягостном молчании. Он не пытался его заполнить, просто смотрел на неё изучающе, будто разгадывал головоломку. Это бесило.

– Ну что, принц, – не выдержала она первой. – Планируешь весь вечер пялиться или всё-таки поговорим? Я вот, например, в ужасе от их суши с фугу. По-моему, это русская рулетка для гурманов.

Уголок его рта дрогнул.

– Боишься потерять контроль? Понимаю. Я в Осаке один раз попробовал. Думал, если выжил после прошлого сезона с нашей стратегией, то и рыба меня не возьмёт.

Неожиданная самоирония. Она фыркнула, нехотя.

– И как, вкусно?

– Как будто съел море и сразу получил по лицу. Остро. Но... запоминается. – Он отхлебнул из бокала. – А тебе Сузука понравилась? Как зрительнице, не как хищнику с блокнотом.

Вопрос был неожиданно прямым.

– Это трасса-самурай. Красивая, смертельная и без скидок. Уважаю, – честно ответила она.

– Чёрт возьми, – он тихо рассмеялся, и это был странный звук – хриплый, усталый, но настоящий. – Мы на чём-то сошлись. Мир рушится.

Разговор поплыл по неожиданному руслу. Он рассказывал не о гонках, а о заброшенных индустриальных зонах Берлина, которые обожал фотографировать. О странной, давящей архитектуре своей родной Монако. О том, что ненавидит пляжный отдых, потому что не может сидеть без дела.

– Что же ты делаешь, чтобы «отключиться»? – спросила она с искренним любопытством. – Кроме как пугать журналисток в паддоке.

Он на секунду задумался, его взгляд стал отстранённым.

– Вожу. Просто вожу. Без телеметрии, без инженера в ухе. На своей машине, куда-нибудь в горы. Или... слушаю музыку.

– Дай угадаю, – она сделала укол. – Мотивирующий техно для спортзала. Или хип-хоп про деньги и девушек.

Он покачал головой, и в его глазах мелькнула какая-то тёмная усмешка.

– Вообще, я меломан, но в последнее время меня привлекает пост-рок. Знаешь, такой, где пятнадцать минут одна нота, а потом всё рушится в гул и хаос. Или тяжёлый, мрачный электронный эмбиент. Звуки пустоты.

Ответ был настолько несовместим с его гламурным фасадом, что Амалия на миг потеряла дар речи. Это было похоже на щель в его броне. Настоящую.

– Боже, – выдохнула она. – Это чтобы ещё больше вогнать себя в депрессию после четвёртого места?

– Чтобы прочувствовать её, – поправил он тихо. – А потом выйти с другой стороны. Это как холодная вода. Шок, а потом... ясность.

Он говорил это без позы, просто констатируя факт. Это было откровением. Опасным.

– А играешь на чём-нибудь? – спросила она, почти не думая. – Или только потребляешь эту... звуковую пустоту?

Он посмотрел на свои руки — сильные, с едва заметными шрамами от гоночных инцидентов.

– На рояле. Иногда. Мама заставляла в детстве. Говорила, для дисциплины ума. Теперь, бывает, сажусь, когда голова идёт кругом.

– Серьёзно? – Амалия не скрыла скепсиса. – Ты и Бетховен? Не верю. Только не говори, что это «К Элизе» для девочек.

Его губы растянулись в медленной, почти хищной улыбке.

– Я учил одну вещь... композитора-минималиста. Филиппа Гласса. Там один и тот же паттерн, который повторяется и медленно, по миллиметру, меняется. Бесконечно. Это сводит с ума. И одновременно очищает. Как долгая монотонная гонка на выживание.

Он опять провёл параллель с гонкой. Но теперь это звучало не как бравада, а как признание. Как будто он раскрывал ей внутреннюю механику своей души — сложную, монотонную, зацикленную на преодолении.

– Вот этого я точно не поверю, пока не услышу, – сказала она, и в её голосе впервые за весь вечер не было насмешки. Было изумление.

– Это можно устроить, – он ответил просто, и в его взгляде вспыхнул тот самый азартный огонёк, но на сей раз лишённый цинизма. – Если, конечно, моя игра не станет материалом для разбора моих «скрытых психических расстройств».

– Обещаю, – она подняла бокал в мнимой клятве. – Буду слушать в режиме «выключенного журналиста». Если такой вообще существует.

– Проверим, – он чокнулся с ней, и его взгляд стал пристальным, тяжёлым. – А теперь, раз уж мы обсудили мои мрачные музыкальные вкусы и детские травмы... Потанцуем? Просто чтобы посмотреть, сможешь ли ты на пять минут перестать всё раскладывать по полочкам.

Вызов висел в воздухе. Жгучий и непреодолимый. Её «А почему нет?» вырвалось тише, чем она планировала, и прозвучало не как насмешка, а как капитуляция перед любопытством. Перед ним.

Он снова взял её за руку и повёл на танцпол. Там было тесно, темно, тела двигались в такт гипнотическому ритму. Сначала они танцевали на расстоянии, ловя взгляды, улыбаясь. Но с каждой новой песней дистанция таяла. Он приблизился, его руки легли на её талию, сначала осторожно, потом увереннее. Амалия, после секундного сопротивления, позволила своим рукам подняться и сцепиться у него на шее. Так они были ближе. Слишком близко. Она чувствовала тепло его тела через тонкую ткань водолазки, слышала его дыхание у своего виска. Он управлял её движениями, мягко направляя бёдра в такт музыке, и это не было навязчиво — это было... соблазнительно. Страстно. Её разум кричал: «Стоп! Это игра!», но тело, долгое время находившееся в добровольной изоляции, отзывалось на прикосновения, на ритм, на его близость. Она закрыла глаза, позволив себе на минуту просто чувствовать. Шум музыки, тепло, исходящее от него, его пальцы, впивающиеся в её поясницу...

– Оставлю тебя на пару минут, – его голос, низкий и хриплый, прозвучал прямо у её уха, заставляя её вздрогнуть и открыть глаза. – Не скучай.

И прежде чем она успела что-то сказать, он растворился в толпе, оставив её одну на танцполе с бьющимся как птица в клетке сердцем и смешанным чувством облегчения и... досады.

Амалия продолжила танцевать, пытаясь привести мысли в порядок. Вдруг перед ней из полумрака материализовалась фигура. Из-за слепящих софитов она не сразу разобрала черты.

– Привет! Не ожидал тебя тут увидеть, – сказал парень, танцуя рядом с лёгкой, раскованной улыбкой. – Ты же Амалия? А я Ландо. Ну, ты знаешь.

– Поздравляю с победой! – крикнула она, чтобы перекрыть музыку.

– Спасибо! Надеюсь, об этом будет твоя следующая работа? – он подмигнул, двигая бровями вверх-вниз с комичной выразительностью.

– Я подумаю, – улыбнулась она в ответ. – Пока в работе другой пилот.

– Ты тут одна? – переспросил он, наклонившись ближе.

– Нет, – она запнулась. С кем она пришла? Соперником? Объектом расследования? Соучастником дурацкого пари? – Я тут со знакомым.

– Не против, если я угощу тебя коктейлем? Вон у бара есть потрясающая вещь с саке и юзу.

Амалия задумалась на секунду. Это была ещё одна возможность. Ландо Норрис вне трассы, в неформальной обстановке. Ценный материал. И... это был способ отдышаться, отойти от подавляющей близости Шарля.

– Я за.

Они пробились к барной стойке. Амалия присела на высокий стул, чувствуя, как дрожь в ногах понемногу уходит. Ландо протянул ей бокал с мутноватой жидкостью, украшенной долькой лайма. Коктейль оказался освежающим, с приятной кислинкой.

У барной стойки Ландо оказался прекрасным собеседником. Говорил он с той же раскованной, немного самоироничной энергетикой, с которой гонялся на трассе. Амалия, слушая его историю о катастрофическом отпуске на сноуборде в Альпах, не могла сдержать смех.

– И ты назвал это «активным отдыхом»? После этого я в твоих гонках начинаю видеть высшую форму медитации, – пошутила она, отпивая свой коктейль.

– А что, мои гонки – тема для следующего шедевра? – Ландо поднял бровь, но в его глазах не было ни капли обиды или опасения. Только живое любопытство.

Амалия задумалась на секунду, решив пойти ва-банк.

– Кстати, о шедеврах. Я ведь и про тебя писала. Помнишь? Тот самый материал про... э-э-э, пиар-стратегии молодых звёзд паддока.

Вместо того чтобы нахмуриться, Ландо рассмеялся – громко, искренне.

– О, боже, да! Про мои «тщательно продуманные романтические связи для повышения узнаваемости бренда»! Это был шедевр! Я эту статью распечатал и повесил в трейлере. Мои инженеры до сих пор иногда спрашивают, когда у нас следующее «плановое свидание по контракту».

Его реакция была настолько неожиданной, что Амалия расхохоталась в ответ.

– И как, сработала стратегия? Узнаваемость бренда взлетела?

– Знаешь, что самое смешное? – Ландо наклонился к ней, понизив голос с Заговорщичая ухмылка. – После той статьи мне позвонила та самая модель. Та, с которой нас «сватали» в таблоидах. Сказала, что материал – полный бред, но написан так остро, что она чуть не подавилась смузи. Мы потом с ней два часа смеялись в зуме. Так что, спасибо, наверное? Ты невольно познакомила меня с интересным человеком.

Амалия качнула головой, поражённая.

– То есть, я вместо разоблачения устроила тебе... нетворкинг?

– Самый странный в моей жизни, – кивнул Ландо, подмигивая. – Но знаешь, что я в твоих статьях ценю? Ты не высасываешь факты из пальца. Ты смотришь на паттерны. И в случае с Шарлем... – он на мгновение стал серьёзнее, – ты попала в какую-то очень больную точку. Он, обычно, на критику плюёт. А твои статьи он читает. Всем нам рассказывает, сколько там абзацев и про что.

Это было неожиданное признание. Оно стукнуло Амалию тихой, тревожной нотой. Он читает. Всем рассказывает.

– Может, ему просто скучно? – пожала она плечами, стараясь звучать легкомысленно.

– Шарлю? – Ландо фыркнул. – У него от скуки свой бренд запускается и благотворительный фонд. Нет. Ты его задела. А когда Шарля что-то задевает по-настоящему, он этого не отпускает. Пока не разберётся. Или не сломает.

В его голосе прозвучала не угроза, а констатация. Как будто он говорил о погоде или о настройке машины. Эта спокойная уверенность была куда страшнее драмы.

– Звучит зловеще, – заметила Амалия, пытаясь сохранить лёгкий тон.

– О, это ещё цветочки, – Ландо снова заулыбался, возвращаясь к своей беззаботной манере. – Просто предупреждаю как друг. А теперь давай лучше о важном. Веришь, что новый альбом «The Strokes» – это возвращение к истокам, или опять провал?

Он легко перевёл тему, и Амалия с облегчением ухватилась за этот спасительный мостик. С ним было легко. Не нужно было гадать о скрытых мотивах, расшифровывать двойные смыслы. Он был как свежий ветер после тяжёлого, спёртого воздуха её противостояния с Шарлем. И в этой самой простоте таилась своя опасность – расслабившись, можно было забыть, где кончается дружеская беседа и начинается работа. И можно было, на миг, позволить себе просто быть Амалией, а не Амалией Видаль из «Paddock Pulse».

– Вот ты где! – голос прозвучал как разряд тока.

Они обернулись. Шарль стоял перед ними, его лицо было непроницаемой маской, но в глазах бушевала настоящая буря. Он смотрел только на Амалию.

– Шарль, дружище! – не заметив напряжения, радостно воскликнул Ландо. – Ты знаком с Амалией? Она клёвая, оказывается!

– Вообще-то, она со мной, – отрезал Шарль, даже не взглянув на друга. Его голос был тихим, но таким острым, что казалось, он режет воздух.

Амалия почувствовала прилив странного удовлетворения от того, что вывела его из равновесия. – Имеется в виду, что я просто с ним пришла, – уточнила она, наблюдая, как скулы Шарля напряглись.

– Я удивлён, чувак, – Ландо наконец уловил нотки. – Я думал, ты её на дух не переносишь. Или типа того.

– Даже так? – Амалия не могла сдержать лёгкую улыбку. Её забавляло, как его загнали в угол.

Шарль наконец перевёл взгляд на Ландо, и на его лице появилась та самая, публичная, слегка циничная ухмылка. – От ненависти до любви, знаешь ли... один шаг. И всё такое.

– Никакой любви! – возмущённо выпалила Амалия, чувствуя, как кровь бросается в лицо.

– Это временно, – он подмигнул, уже полностью контролируя ситуацию, и решительно взял её под руку, заставляя встать со стула. – Мы пойдём. Извини, Ландо.

Он повёл её обратно к их столику, его хватка была твёрдой, почти болезненной.

– О чём говорили? – спросил он, когда они сели. Его тон был лёгким, но глаза сверлили её.

– Это имеет значение? – парировала она, отпивая воды из бутылки, которую он сунул ей в руку.

Он на секунду задумался, затем расслабился и улыбнулся, но улыбка была напряжённой.

– М-м, вообще-то нет. Определённо нет.

Наступило неловкое молчание. Амалия посмотрела на свои наручные часы. Было уже около полуночи.

– Слушай, Шарль, – начала она, собирая свою сумочку. – Я поеду уже. Нужно собрать вещи перед завтрашним самолётом.

– Пойдём, я отвезу, – он тут же встал.

– Не нужно, – она ткнула ладонью в его грудь, заставляя сесть обратно. Контакт был краток, но она почувствовала твёрдые мышцы под тканью. – На сегодня хватит. Я поймаю такси у выхода.

Конечно, он не дал ей уйти просто так. Он вышел вместе с ней на прохладный ночной воздух, поймал такси и открыл перед ней дверцу.

– Спасибо за вечер, – коротко сказала она, садясь внутрь и избегая его взгляда. – Было... информативно.

– Это только начало, Амалия, – он наклонился, оперевшись рукой о крышу машины. Его лицо было в тени, но глаза ярко светились в свете уличных фонарей. – Сладких снов. И готовься. В Бахрейне будет жарко.

Он подмигнул и закрыл дверцу. Такси тронулось. Амалия, не оборачиваясь, чувствовала его взгляд на своей спине, пока машина не завернула за угол.

Она откинулась на сиденье, закрыла глаза. Её губы ещё помнили вкус того коктейля, тело — тепло его рук на талии, а в ушах стоял его низкий голос: «Это только начало». И самое страшное было в том, что, несмотря на весь её цинизм, на чёткий план использовать его, часть её — та самая, раненная и одинокая — с трепетом ждала продолжения. Профессионализм твердил: «Ты получила доступ. Ты видела их неформальными. Это золото». Но женщина в ней шептала что-то другое. Что-то опасное.

А Шарль, наблюдая, как задние огни такси растворяются в ночи, медленно выдохнул. Первый раунд его сложной, многоходовой игры был отыгран. Он увидел в её глазах не только расчёт, но и вспышку интереса, отклик на его прикосновения. Он зацепил её. Не как журналистку. Как женщину. И это было лишь начало. В Бахрейне, под жарким солнцем Сахира, он пойдёт в настоящую атаку. Пришло время показать Амалии Видаль, с кем она связалась. Он не намерен ждать до конца сезона, в его планах было покончить с этим к середине.

————
Очень мне нравится эта глава, но когда перечитывала, показалось, что в каких-то моментах было чуть затянуто. Жду Ваше мнение по этому поводу🙏🏻