Не верю

Белый.

Меня преследует этот цвет. Я стал его заложником. Он мерещится везде, маячится перед глазами, как назойливая муха. Куда бы не пошел, куда глаза не глянут, везде белый цвет: на улице, в больнице, дома. Даже стены окрашены в этот проклятый цвет. Ненавижу белый, ненавижу месяц январь, ненавижу зиму, но люблю холод.

В маленькую комнату, где я сидел на полу, незаметно, словно вор, пробрался холод. Войдя через открытое окно, он спустился на пол и стал приближаться ко мне и распространяться по воздуху. Медленно и не спеша. Стены уже  полностью пропитались им. Холод коснулся и меня. Сквозь тонкую рубашку он пробрался в лёгкие, в пустой желудок, в каждый миллиметр, каждую клеточку тела, не пропуская ни один орган. Мороз пронизывал моё тощее тело до костей, доводя до озноба и скрежета зубов.

Пальцы уже синели и онемели, а ноги стали бесчувственным предметом, бревном. Я искренне обрадовался этому, был удовлетворён, но недостаточно. Мне хотелось, чтобы этот холод наконец добрался до моего сердца. Чем быстрее, тем лучше. Желал, чтобы он заморозил мой бесчувственный центральный орган кровеносной системы в виде мускульного мешка, располагающегося в левой стороне груди человека.

Человека?

Смешно даже произносить вслух.
Я не человек. Я — животное, жалкий кусок мяса, который не заслуживает твоей любви, Клара. Очень мерзкое, гнусное, противное, гадкое животное. Поверь, дорогая, синонимов достаточно, чтобы описать мою скверную сущность. Впрочем, это я и собираюсь сделать. Донести до тебя, что я не заслуживаю и крупинки твоей любви. Даже мизерную ее часть.

Коснувшись холодного пола, я стал лихорадочно искать телефон. Странно было то, что мог все еще двигать руками. Вскоре мои пальцы находят смартфон и  касаются холодного металла. Разблокировав его, включаю диктофон.

Секунды пошли, он начал записывать. Собравшись с мыслями и тяжело вздохнув, я начал исповедь:

— Привет, Клара, — в воздухе появился клубок пара и вскоре растворился и исчез, — это я, Энтони. Твой любимый Энтони. Я... я хотел признаться тебе кое в чём, пока во мне ещё теплится жизнь.

Губы обветрились, потрескались и засохли. Вероятно они сейчас синие. Облизнув их, я продолжил:

— Это я открыл окно. Специально. Я хотел ощутить на себе каково это и, скажу честно, чертовски дерьмово. Но я заслуживаю этого. Ты обо мне не беспокойся. Хорошо? — я улыбнулся, когда представил её растроенные зеленые глазки. — Ему, наверное, тоже было так же холодно на том... операционном столе. И страшно одиноко.

Я остановился. Не мог продолжать. Слёзы выступили на глазах, когда перед глазами померещилось бездыханное тело Калена, грудь, распоротая хирургическим скальпелем и океан крови на белом теле, растекающейся вниз. Я пытался не захныкать. Непролитые слёзы застряли острым комом в горле.

— Я убил его, Клара. Я убил Калена, понимаешь?! — на одном дыхании прорычал я. — Это я сделал! Я, а не тот доктор, которого вы с мамой вините!

Стыд материализовался и придавливал меня к стене, ломая  шею. Лучше бы он сломал мне позвоночник, тогда не было бы так морально больно.

— Я убил его... я, — слезы скатились с холодного лица и разбились об пол. — Я не успел, не смог его спасти!

Голос срывался. Губы дрожали то ли от холода, то ли от жалости к себе.

— Я был слишком жадным. Я желал тебя и промолчал, что операцию должен был проводить я. Не смог сказать, что из-за меня умер твой брат. Тогда ты точно отказалась бы от меня. Я думал, что все забуду, что смогу жить спокойно. Жить с тобой. Но это оказалось намного тяжелее.

Помнишь, на мой вопрос почему ты меня любишь, ты ответила, что из-за того, что спасаю человеческие жизни? Я не спасаю жизни, Клара, я их забираю. Год назад, двадцать второго января, в пять тридцать два я отобрал право жить у Калена. Из-за моей халатности он умер прямо на  холодном операционном столе. Я не могу с этим жить. Он мерещится мне весь окровавленный на белом фоне. Он спрашивает меня почему я его не спас, почему так поступил с ним. У меня нет права жить.

Мне тяжело видеть грустное лицо твоей мамы. Каждый раз, когда я её вижу, вспоминаю её крики, что отчаянно зовёт своего ребёнка, и вопрос: «Почему-почему-почему?». Еще тяжелее осознавать, что все из-за меня...

Моя речь оборвалась на самой важной ноте. В горле пересохло от переизбытка слов. Я перевел взгляд на окно: снег таял и падал с деревьев, солнце скрылось за горизонтом. Время близится к ночи. На настенных часах пять тридцать один. Мне осталась минута. Сегодня время идет так стремительно быстро.

— Я не хочу, чтобы ты понимала меня. Не пытайся меня понять, не смей. Презирай меня, ненавидь меня, не жалей, — наблюдая за временем, произнёс я. — В моей жизни было слишком много светлого. Самым ярким светом была ты. Но теперь я ненавижу этот цвет, он почернел для меня и стал серым...

Десять секунд.

— ... ненужным.

Девять секунд.

— Может быть, во второй жизни...

Семь секунд.

— ... мы будем вместе...

Шесть секунд.

— ... нет, и в следующей жизни я не заслуживаю тебя.

Пять секунд.

Хватаюсь за рукоятку и беру холодный пистолет в руки...

Четыре секунды.

Направляю дуло пистолета в висок и готовлюсь к смерти.

Три секунды.

— Не жалей меня, — тихие слова мольбы вырвались с уст. В последний раз.

Две секунды.

Закрываю глаза. Сжимаю губы. Руки лихорадочно трясутся, а тело бъется в конвульсиях.

«Не промахнись, придурок! Соберись, неудачник! Стреляй!»

Одна секунда.

Набрав кислород в лёгкие и вдохнув в себя жизнь в последний раз, я нажал на спусковой крючок...