Чистый

VII
2 марта 2021, 00:47
Та ночь стала своеобразной отправной точкой. Только если Шастун самозабвенно плескался в омуте эйфории с головой, кочуя от одного влажного поцелуя к другому, переплетая пальцы, руки и тела в постыдных неумелых слабостях, где-нибудь, где не увидят, то Арсений эволюционировал от просто ненависти к себе до аргументированного презрения.

Стараниями Серёжи, который систематически названивал и написывал ему, Арс силился нащупать тонкую грань внутри себя и удержаться на ней, но все старания растворялись в неприлично томных вздохах, когда Антон сжимал его рёбра и закусывал кожу на шее.

Дав слабину единожды, Попов открыл ящик Пандоры, только вместо обещанных ужасов оттуда сочились нереализованные желания, подогретые своей недостижимостью ещё несколько дней назад и доступностью прямо сейчас.

И пока Шаст искал возможности уединиться с ним и воплотить эти самые желания, Арсений почти перестал оскорблять себя, глядя в зеркало.

Серега непоколебимо пресекал все попытки Арса хотя бы допустить мысль о том, что это может быть не перенос, и не потому что не желал другу счастья, а потому что не желал ему «такого» счастья.

- Арс, даже если ты прав и то, что ты чувствуешь, не последствия переноса, это ничего не меняет, - Матвиенко резал правду-матку без анестезии, используя старый дедовский способ в сто грамм коньяка. - Ты пойми, это же все не по-настоящему. Это то же самое, если бы Шастун под наркотой был и ты ему эту дозу каждый раз обеспечивал. Только рано или поздно ему станет мало и ты ему не сможешь дать больше. Это зависимость, Арсюх. Это болезнь. Вся эта нездоровая хуйня между вами, какой бы соблазнительной и приятной она не была сейчас, она вас убивает. Только ты, в отличие от Антона, ещё можешь спастись. А спасёшься ты - спасётся и он. Пей давай, смотрит он на меня честными грустными глазами. Пей-пей.

Серёжа лукавил. Гарантий, что оба выйдут сухими из воды, не было никаких, но в том, что у таких нездоровых отношений нет шанса на жизнь, он, к сожалению, был прав.

И Арс это понимал. Кроме того, именно ощущение присутствия в его переживаниях осознанности и натолкнуло на мысль, что он вовсе не отзеркаливает состояние Антона. Что он не отражает его перенос своим, а по-настоящему что-то чувствует. А вот к такому развитию событий жизнь Арсения не готовила.

Не готовила к тому, что мысли о неминуемых последствиях будут всплывать все чаще, что любое проявление внимания Шастуна, а уж тем более его слабостей, будет вызывать в нем почти панический страх.

Пьяный от близости первые несколько мгновений, он будет таять в неге ощущений, а остаток - трепыхаться в тисках почти болезненного озноба, сковывающего по рукам и ногам.

Горячие горькие губы будут укрывать шею и плечи поцелуями, руки тянуться к застежкам на штанах, а в это время Арсений внутри себя будет разрываться между можно и нельзя, хочется и колется. Пока всё-таки не вцепится в чужую руку, не позволяя скользнуть в штаны.

- Шаст, не здесь, - первой попавшейся отговоркой, которая взбредёт в голову, Арс будет отказываться и откупаться особенно долгим поцелуем, в котором движением губ и языка, будто нашёптывая, умолять: «переболей меня в себе, пожалуйста».

Чем глубже Шаст проникал в жизнь Арса, вторгался в его личное пространство, чем смелее его руки стаскивали одежду с плеч, чтобы как можно быстрее оставить на
них следы своего присутствия, а бедра теснее жались к чужим, нетерпеливо ерзая, тем ярче Арсений видел эту злосчастную разницу между их чувствами и ощущениями. Реакциями, какими сопровождалось каждое действие, нарочно спланированное или случайное.

Серёжа и тут оказался прав, предугадывая, что совсем скоро Антону станет мало. Мало всего. И ему действительно стало.

На смену случайным двусмысленным взглядам в части и острожным прикосновениям в темных углах пришли требовательные поцелуи и объятья до синяков на бледной коже. Прикрывая за собой дверь в кабинет, Шаст отрезал пути к отступлению, но так или иначе последнюю черту не пересекал никогда, сколько бы бессильной злобы не выливалось в его ругательствах и тяжелых вздохах.

- Антон, прости, я ... - Арсений уже устал придумывать отговорки, а Шастун их и не слушал, на инстинктивном, почти животном уровне ощущая, что он врет и отказывает не просто так.

- Забей, Арс, - он бросал смятую кофту в чужие руки и просил одеться, чтобы не мёрз, а тогда уходил по привычке в зал, выпуская пар.

Ночами Арсений при помощи бутылки вина боролся с желанием позвонить и пригласить его, а на утро не отказывался от чашки кофе из шастуновских рук. Он все ещё смотрел с поволокой миллиона мыслей и желаний, но оттенок некогда ясной и яркой радужки стал темнее.

С приходом весны участились вызовы. Антон пока стоял на гидрантах и рукавах, крайний в цепи, что берегло его от открытого огня. Крайняя черта пожара была потолком его возможностей, но этот самый потолок не давал ему сойти с ума от острой нехватки Арса.

Тот не избегал его, но сторонился. Не отталкивал, но держал дистанцию. Как бы сладко не стонал, ни разу с того дня в кабинете не позволил залезть себе в штаны. Максимум облизать всего, не оставляя живого места выше пояса.

И дурной головой Антон понимал, что все это только набор каких-то симптомов, он все ещё не пидор и вообще, во всем виноват ебаный эротизирваный перенос, - спасибо богу, что выучил, - но каждый раз, когда рука Арса перехватывала его пальцы, уже сжимающие бегунок молнии на ширинке, а припухшие от поцелуев губы просили отпустить, у Шастуна перед глазами опускался занавес.

Страдало тело, страдали воспалённые мозги и мысли. Страдал весь Антон целиком, выколачивая из себя всю эту дрянь грязной дрочкой прямо в душе.

А после, по одному и тому же сценарию, долгие извинения и невинные прикосновения: щекой к щеке, носом к носу, шепотом в губы - «прости меня, пожалуйста» - жмурясь как можно сильнее, потому что в глаза смотреть больно.

Эти эмоциональные качели грозились ебануть солнышко, а после этого развалиться к чертовой матери.

К слову, о матери.

Мать Арсения, вооружившись канистрой с маслом, щедро плескала его в огонь, донимая звонками и сообщениями.

Блокируя третий номер телефона, Арс оказался на грани отказаться от мобильного в принципе, благо, вовремя додумался просто сменить номер, но не тут-то было.

- Арс, мне тут твоя мама звонила, - как-то однажды начал Серега, рассеяно почесывая бороду. - Ну, ты ей позвони, что ли. Я ей пообещал, что ты перезвонишь и все такое. Чё ты как маленький?

- Сам пообещал, сам и звони. Пиздец, блять, - Арс в сердцах толкнул дверь, вылетая из чужого кабинета и нервно дрожащими пальцами набирая нужный номер.

Спрятавшись в салоне машины, он затаил дыхание, молясь, чтобы мать не ответила, а перезванивать - а все, а раньше надо было.

Молитвы услышаны не были.

- Мам, давай очень быстро, в двух словах, - вжимаясь затылком в сидение, Арс жмурится до пятен перед глазами.

- Серёже спасибо передай, пожалуйста, - женский голос звучит с тенью улыбки и это раздражает.

- Я сейчас отключусь.

- Подожди, сынок, - она просит мягко и вкрадчиво, а Арс в эту же секунду поморщится в предвкушении груза, который сейчас рухнет ему на голову. - Я хотела с тобой поговорить о выходных.

- Прикол, мам. С каких это пор ты разговариваешь со мной о выходных? - смешок вырывается случайно.

- Арсений, пожалуйста, хотя бы один разговор без твоей неуместной иронии, - мать выдыхает и, не услышав ничего в ответ, продолжает. - В субботу у бабушки юбилей. Мы с отцом очень хотим тебя там видеть. В кругу семьи, с нами за одним столом.

- Ну, круто вам. Вы хотите. Хотите дальше. Все? Это все, о чем ты хотела поговорить? - Арс удобней перехватывает телефон, занося палец над кнопкой отбоя.

- В субботу в пять вечера. Не опаздывай, пожалуйста. Мы будем тебя очень ждать.

- Теперь все? - цедит сквозь зубы, всеми фибрами души пытаясь задавить стремительно растущую волну раздражения и злости. - Мам?

- Все. Я люблю тебя, сынок.

- Пока, - он отключается и отбрасывает телефон на соседнее сидение, а лицо закрывает руками, обессилено скуля в раскрытые ладони.

Рука снова тянется к телефону, пальцы бегают по буквам, набирая ноющее внутри «приезжай, пожалуйста», но в последний момент сообщение не улетает к адресату, оставляя Арса одного наедине с собой.

В нем ещё бьется нитевидный пульс здравого рассудка. Бьется и мешает спустить все к херам, поднять шлюзы, позволить эйфории смыть все подчистую, оставив после себя только мокрую холодную грязь, липнущую к телу.

Арсений вздрагивает и прокладывает маршрут к ближайшему супермаркету.

Горечь и пряность алкоголя не выдворяют из головы мысли о том, что петля на его шее затягивается все туже. Он сам в неё влез, не сбежал, правильно сказал Шаст, вот только он в неё лез добровольно, а не пинком злоебучего контрпереноса, а Антон, заигравшись, рисковал выбить табурет из-под ног в любой момент, даже не догадываясь, что для одного из них это все всерьёз.

Последующие два дня Попов совестливо закрывается в своём кабинете и высовывается только в туалет. Антон занят на вызовах, в марте традиционно меняют пломбы на всем оборудовании, перепроверяют и запускают заново, одним словом - работы хватает.

Вечером пятницы им даже удаётся посидеть в курилке и поговорить. Не друг о друге, а о какой-то посторонней ерунде, вдыхая весенний, только на уровне самовнушения, воздух с примесью никотинового дыма.

- Хочешь, поедем покатаемся? - неожиданно предлагает Арс и слабо улыбается.

Чуда не случилось, он все ещё не верит в то, что происходит между ними. Это не симпатия, не влюбленность, это диагноз.

- Покатаемся? - Антон переспрашивает, туша сигарету. - В смысле?

- На машине по окружной, - Арсений пожимает плечами и поднимается на ноги, отряхивая штаны. - Мне нравится иногда ...

Он не подбирает нужных слов, машет головой, рассеяно жестикулируя. А Шаст неосознанно улыбается, наблюдая.

- Проветрить голову? - подсказывает, улыбаясь шире.

- Проветрить голову, - Арс кивает и шумно вздыхает. - Так ... что? Поедешь?

- Конечно, - соглашается Антон и забывает об идее расстрелять Попова вопросами.

Он расстреляет себя сам, когда уже под утро окажется дома, проехав не один и не десять километров по ночной трассе под аккомпанемент любимого плейлиста.

Панацея действует, увы, только в тот момент, когда руки сжимают руль, а глаза улыбаются встречным фонарям. Антон, кажется, рассказывал что-то о том, как они с дядей ездили в Сочи на машине. Воспоминания вытесняли плотские желания, сглаживали углы рваных поцелуев, тушили огонь страсти, оставляя только дым невесомых прикосновений.

Шаст, выходя из машины, взял руку Арса, щекой ластился к ней бесконечно долго, такой невинной лаской напоминая Арсению о том, что всего этого нет, что все не по-настоящему. И даже сейчас он целует его ладонь, с особым трепетом задевая фаланги пальцев, только потому что его желаниями и ощущениями управляет диагноз.

Утром Арсений проснётся с ощущением удушающей, щемящей грудь боли.

Такой оправданной и предсказуемой, что самому от себя станет тошно. Но он заткнет все голоса в голове, построит по стойке смирно ожидания и страхи, пока ещё любезно предлагая им пройти на выход. Выберет самое лаконичное и приличное в своём гардеробе, невольно выуживая из воспоминаний образ отца, даже купит цветы и символический подарок в виде антикварной броши, украшенной камнями. Сядет в машину и к пяти часам, чтоб без опозданий, приедет к дому, где его очень хотят видеть.