Один ликует
Бьёрн стал оборотнем совсем юнцом, убив в честном, но кровожадном бою Вагни Медведя. Никто не ожидал, что исход этого боя свершится так. Даже сам берсерк.
Капли липли с неба на широкие плечи мужей, работающих на поляне у гряды леса. Размытые тучи медленно плыли, а за ними виднелись очертания причудливых форм. Бледные лучи солнца отчаянно перебегались к краям облаков, пытаясь вырваться, на свету которых играли блики воды на колосьях. Ветер растрепал листву берёз вдали. Деревья плавно покачивались, а кроны хаотично тёрлись друг об друга. Нужно было спасать посевы до начала морозов. Иногда над опущенными макушками пахарей сверкала яркая вспышка, а свидетели лишь гадали: была ли то молния, или гремели да сверкали так кружки от ударов на застояльях в Вальгалле [1]. Ветер прятался в высокой траве и рысью перебегал от одних ног к другим, оставляя круговые тропинки, от чего травинки боязливо трепетали.
Мужчины работали усердно, слаженно. Будто каждый стебелек не оставался нетронутым их мозолистыми руками. Некоторые переговаривались и громко смеялись, остальные слушали самых шумных. Бросали пустые, рутинные реплики мужи не глядя друг на друга, лишь изредка голову поворачивали в сторону собеседника. Взгляд же их от рук не отрывался. Некоторые временами начинали хором напевать мотивы вардруновских ритуальных песен, пританцовывая с серпами.
— Зверолюд, — перебил работающих сухой старик, теребя соринку в руке. Взгляд от леса он не отрывал, зацепив перстами одной руки тугой пояс на льняной рубахе. Глаза его ясные голубые буравили точку одну, временами он дёргал головой, дабы откинуть густую чёлку с проседью. Сказал мужчина это негромко, но его услышали все в поле, кто стоял от него не в большой дали. Все замолки. Не сразу. Те, кто работали ближе к селению притихли лишь тогда, когда заметили Бьёрна, проходящего мимо. Мужчины, медленно разворачивались и беспристрастно начинали работать в противоположном направлении от изгоя.
Все косились на ребенка, бросали пугливые взгляды. Были и те, кто вовсе перестал работать. У всех крутилась в голове брань. Несколько мужей, что были особо крепкими, вызывающе уставились на юношу, выпятив грудь. Один молодой пахарь крепко сжимал подол своего платья, чтобы не бросить чего язвительное Бьёрну, стиснув челюсти. Он бросал яростные взгляды на своих товарищей, выжидал. Бонды обступили Бьёрна, как голодные волки, увидевшие медведя. Рычали, пытались сделать короткие нападки, наблюдали друг на другом, ожидая знака, напасть дабы стаей. Ибо в одиночку против медведя ни один лютый не справится. Никто из селян не натыкался на мальчика в ярости, но все знали, что злить берсерка, пусть и младого да неопытного — дело гиблое. Кто-то считал их колдунами и шаманами, кто-то почитал их как славных воинов. Однако почти все до одного старались молчать и не поднимать взор свой в присутствии их.
Бьёрн не был похож на остальных своих собратьев, он не понимал себя, и это не нравилось ему. Его крупная не по годам фигура выплыла из лесной темноты, а глаза искали спасение, но очевидцы приняли это за поиск жертвы. Вьющиеся волосы тяжелели под моросящим дождем, капли которого восхищенно ниспадали на изогнутые светлые ресницы, пробегались по крепким челюстям и закатывались под прозрачную мокрую рубашку, прилипшую к крепкой воинственной груди. Бьёрн был воином, это было ясно отличимо по горящим, необузданным глазам. Глазам голодающим. Такие очи были у всех детей зверолюдов, лица их были перекошенным от страха и недомогания: им никак не удавалось понять, от чего нечеловеческий голод рос вместе с ними и никак не унимался. Так продолжалось до их обращения. А оно, в свою очередь, происходило после первой крови. Старшие берсерки называли это чужеродной силой.
Бьёрн оглядел работающих мужчин. Этот день был особо тяжелым для него. Кости его изнывали, а глаза пожирали каждую краску поля. Подняв голову, юноша смутился, разглядев днем через мрачные тучи очертания луны. Облака кружили вокруг нее и зловеще напевали. Что-то рождалось и начинало шевелиться в животе у Бьёрна, пока он глядел на небо. Оно знало что-то, чего не знал сам Бьёрн. Свет золота пшеницы сделался до того ярким, что обжигал веки медвежьи и раскалённым металлом проникал пульсирующей болью в голову. Словно удары о натянутую кожу козла, оборотню слышался стук сердца каждого стоящего вблизи крестьянина, создавая убийственный гул в ушах и отдавая болью в висках. Он зажмурился и попятился, потирая грудь.
Один из работающих на поле вышел вперед и грозно спросил у гостя:
— Чего тебе надобно? — Бьёрн не ответил, он и сам не знал. Даже не помнил, как оказался здесь. Берсерк непонимающе уставился на говорящего, нахмурившись. Ему лишь хотелось наброситься на мужчину и съесть его. — Ты смущаешь нас. Не даешь работать.
— Тебе мешаю не я. Или же заслоняю тебе все поле? Или же пугаю я тебя?
Вагни замолчал. Он провел кулаком по брови и поглядел на грозного малого, а затем обернулся на других, что стояли позади. Ему не хотелось признаваться в тревоге, что закралась в душеньку его трепещущую, пробежалась мурашками по спине и остудила пяты, в легком, но ледяном дуновении ветерка, заставляющего встать волоски на его руках дыбом.
Мужчины подходили ближе к Вагни, образовывая круг, а шелест под их ногами пророчил беду, ибо были шорохи эти неспокойными, как не спокойна трава высокая, укрывающая в тени своей притаившегося койота, готового к атаке; были и те, кто, наоборот, старался уйти подальше от призрачных теней неприятностей. Работу же отложили все до единого.
— Я здесь работаю. Уйди, — Вагни сделал шаг вперед, выдержав тяжелый взгляд Бьёрна. Его нагнетали эти глаза, голодные глаза. У человека таких глаз быть не может.
Бьёрн был удивлен своему поведению, им руководили инстинкты, что приняли отвагу пахаря за вызов. Он наклонился немного вперед, широко расставив ноги. Его лицо изуродовалось звериным оскалом. Вагни поерзал и снова обернулся на других товарищей. Ему не хотелось терять лицо перед ними, но и голову терять не хотелось тоже. Тем временем, бонды образовали плотный неровный круг, столпились, окружив двоих, словно построили из тел своих арену, а костями — клетку, подталкивая брата своего выйти на поединок.
— Жалкий мальчишка! Убирайся долой! — крики стали вылетать из толпы и тут же замолкли, когда Бьёрн рывком кинулся к толпе.
— Кто это сказал?! Выйди сюда и скажи мне это в лицо!
Внезапная тишина никого не удивила. Даже ветра замолчали. Все стоящие неуверенно переглядывались, переступая с ноги на ногу. Юный берсерк же, помимо внезапного выпада в сторону мужей, ничего не предпринял боле, лишь метал яростный зырк. Вагни почувствовал укоризенные взгляды в спину. Люди стали подозревать, что мальчишка им не причинит вреда; те, что самонадеянные, были уверены, что Бьёрн боится их.
— Ты его запросто одолеешь, — услышал Вагни чье-то негромкое, но уверенное замечание. Он насупился и подошел к Бьёрну.
— Хочешь, чтобы высек я тебя здесь? Послушай, если ты хочешь драки, ты ее получишь. Но ты, малый, примешь свое поражение по-мужски. Я надеюсь на это, — Бьёрн никак не отреагировал на такое заявление, продолжая, словно хищник, наблюдать за движениями Вагни.
— Это же отпрыск зверолюда, Вагни! Не связывайся с ним, — старик, что предупредил всех о появлении Бьёрна, подошел к Вагни и положил свою ладонь на его плечо. — Они колдуны. Никто не знает, что выкинет этот звереныш. Не бери на себя бремя смерти.
Вагни стянул через голову рубаху, дернув плечом. Рука старика соскользнула. Лицо мужчины было мрачным и сосредоточенным. Он повернулся к старику.
— Ты видишь, Гульдар, что он не уйдет. Он хочет этого, — Вагни покосился на Бьёрна. — И когда я сделаю его - с тебя медовуха, — он искренне улыбнулся Гульдару, похлопав его по плечу.
Вагни был широк и неуклюж, как медведь. Его загорелая кожа выглядела пепельной из-за игры туч, а взгляд метал молнии. Он размял кулаки, хрустнули костяшки, и угрожающе начали перекатываться напряжённые мускулы при движении. Мужчина наклонился вперед, сровнявшись ростом с Бьёрном. Тот встал в стойку, готовый к схватке. Вокруг все шептались, кто-то бранился, но все после этого случае до одного утверждали, что слышали странный звук, которому тогда не внемлили. Был то звук вопящий из козлиного рога, то ли непонятный вопль, но спускался он с гор вместе с туманом. То было знамением. Бойцы уставились друг на друга, оба теша надежду спугнуть противника лишь одним суровым взглядом. Однако никто отступать из них не намеревался.
Вагни нанес удар первый, занеся кулак высоко над головой и рывком бросившись на Бьёрна. От удара в челюсть юноша пошатнулся, но не упал. Он вытер рукавом кровь, кожа на месте удара покраснела и стала опухать. Мужчины вокруг подивились, когда берсерк злобно оскалился, словно боль от удара пришлась ему на забаву. Гульдар, сплюнув на землю, прошептал:
— Не чувствуют боли они, — повернувшись спиной к драке, старик начал отстранять руками людей вокруг и медленным шагом выходил из толпы. Он с сожалением бросил последний взгляд на старого приятеля и ушёл.
Вагни попытался схватить Бьёрна за предплечья, но тот ловко увернулся, ударив противника в бок. Мужчина взвыл, но быстро пришел в себя, отпрянув от оборотня, дабы не получить следующий удар. Но оказался растерян: никак не мог предположить, что сила ребенка будет столь велика. Видимо, он недооценил маленького зверолюда. Бьёрн ударил мужчину по животу, а потом по ключице. Послышался хруст костей, и противник взвыл от боли. Наносил удары юноша быстро и тут же отскакивал, ловко уворачивался и скалился. Дрался, как зверь. Вагни снова удалось ударить Бьёрна по носу, подловив его в прыжке и повалив на землю. Тем не менее, пораженный тут же оттолкнулся от рук, встав на ноги. Лицо его румяное запачкалось в крови. Окровавленные костяшки пахаря гудели от боли, горели.
Драка между мужчинами продолжалась долго. Они кружили, извивались, как два сокола в схватке, словно две змеи, грозящие поглотить друг друга. Вагни начал видеть в зверолюде не только одичавшего, но и обученного воина. Через время он уже выдохся, а Бьёрн все скакал и прыгал вокруг него, нанося тяжелейшие удары. Мужчина осознал, что старик был прав: в таком возрасте обладать такой прытью и силой было невозможно. Это было колдоство. Его постепенно начали охватывать паника и страх — не от поражения, а от возможной гибели. Горечь заныла в сердце. Он пожелал исправить всё: не вмешиваться. В конце концов, берсерк ушёл бы восвояси, не получив того, что хотел. До чего же глупая смерть будет, подумал крестьянин. Друзья его, что столпились вокруг и молча наблюдали за погибелью приятеля, братья — торопясь, помчатся все наперегонки сообщать сыновьям его, как нелепо сгинул их отец, не посочувствуют овдовевшей жене молодой, швырнут язвительно предкам, какое безрассудство было — бросить вызов берсерку. А вечером пойдут в таверну напиваться меду и упоминать крепкого и отважного бонда Вагни в прошедшем времени. А потомкам его запретят имя произносить глупца проклятого, кормильца, что пустил по миру всю свою семью.
Мужчина шумно выдохнул, заглядывая в лицо своего убийцы. Хотел увидеть он в безумных глазах что-то утешительное, сочувствующее. Возможно, почтение за достойный поединок и за отвагу. Да в очах не увидел он ничего, кроме голода и страха, словно юнец страшился того, что если он не убьет мужа, то убит будет сам. Только кем? Предками своими, братьями? Или же второй натурой зверя? Была боязнь та, мелькающая временами искрами в тёмных расширенных зрачках, столь устражающей, что начал пугать самого пахаря.
— Зато я не проклят кровью нечистой, как ты, — едва различимо прошептал крестьянин. Однако берсерк услыхал речь его колкую, что задела его до глубины души. Ведь придётся слышать ему это от всякого убитого им, от презирающих горожан и испуганных путников. Звучало замечание это, как само проклятие, ведь сама смерть была бы куда приятнее, чем жизнь подобная. Когда-нибудь необузданного оборотня запрут, словно бешеного хищника, в клетке и будут показывать люду злобному, да те лишь насмехаться и глумиться над ним будут. Заслуженно. Ибо кровь животную в себе контролировать не мог.
Туман уже обхватывал лодышки наблюдавших мужчин, когда Бьёрн одолел Вагни. Ему удалось повалить того на землю, ударив со всей силы в висок. Мужчина коснулся земли уже мертвым. Никто не заметил, как быстро туман добрался до них с гор. Все лишь стояли и глядели не на Вагни, а на Бьёрна. Некоторые пустились в бега с криками врассыпную. Победитель был весь в крови, рубашка на нём порвалась, а глаза сияли странно, уже без злобы. Юноша не хотел убивать Вагни, правда не хотел. Когда тот не поднялся, желчью стал давиться Бьёрн, уставившись на мертвеца в ожидании, что тот поднимется. Сердце его сжалось от боли и раскаяния. Он скорбил, глядя на труп мужчины, но его нутро уводило от совести. Желудок зверолюда скрутило, в нос ударил едкий запах крови, от которой непонятным образом у Бьёрна образовалось обилие слюни во рту. Он оглядел мужей вокруг и увидел страх в их глазах. Теперь же ему придётся смириться с тем, что именно так люди будут глядеть на него. Что-то внутри, что-то злое шептало ему:
— Когда наступит ночь, отыщи его могилу и съешь сердце!
Бьёрн зажмурился. Затем он поднял голову и вновь поглядел на мужчин. Все они молча горевали и скорбели, никто не мог поверить в эту смерть. Никто из них не проронил слова.
Сам Бьёрн ни раз слышал от старших о первых обращениях. Он знал — это именно то, что сейчас происходит с ним, но никак не ожидал, что во вместилище души его будут зарождаться такие чувства. Душу человеческую его притеснила душа зверя.
Берсерки и ульфхеднары жили рядом с ярлами и конунгами, которых охраняли. Когда посты караула сменяли друг друга, то сдавшие его удалялись из городов и поселений, останавливаясь неподалеку за ними. По большей части, наименьшее сообщество охраны сей знати было желанием самих же вождей. Такое требование появилось вынуждено, когда скучавшие бойцы начинали заниматься разбоем средь народа. В небольших селениях рядом с городом берсерки имели свои порядки. Они заводили себе по несколько жен, обучали своих сыновей и занимались охотой. Подобные устои не мешали никому да не вредили. Спутниц себе выбирали воины из обычных сельских девушек, а давал разрешение на их брак и скреплял союз сам ярл. Причём, девица, на которую глаз пал лютый, де-юре, могла отвергнуть предложение и в любой момент расторгнуть брак. Но на деле же они смирялись с учестью своей и не отказывали роду зверолюдов, дабы не накликать беду на отчий дом. Если же рождались у семьи оборотней девочки, то ожидали они взросления, пока какой-нибудь ликан не посватается к ним. Лишь мужчины были носителями проклятия и могли оборачиваться в зверей. По материнской линии способность подобная не передавалась. Так и жили зверолюды вне цивилизации, подальше от людей, порознь.
Однако была ночь, одна ночь на каждые тринадцать месяцев, когда никто не мог усмирить и остановить оборотней. То была Ночь Мани. В заполночь подобную все люди запирали двери и тушили в своих домах свет, на улицах не оставалось и собаки, а на утро исчезал почти весь скот. Лунной ночью один юный вервольф обращался, а старшие перевертыши выходили на Охоту.
Погода в Ночь Мани была ясной с поры обращения первого перевертыша в северных землях, чтобы полная луна смогла осветить путь к мертвецу. Один отправлял четырех своих дочерей валькирий [2] указать путь воинам и наслать им свое благословение. Тогда на горизонтах виднелись удивительной красы северные сияния, что появлялись от блеска их доспехов. Кто-то был уверен, что игра красок возникала от топота копыт их коней. Некоторые вервольфы, что самые старые, утверждали, что видели парящих в небе воительниц собственными глазами. Принято было считать, что их увидит в своё время каждый берсерк, ибо явится одна из спутниц в Вальгаллу каждому отважному герою незадолго до его гибели. Бойцы же с нетерпением ожидали подобную встречу, ибо считали деву, что реет на коне своём, благим знаком. А коли не являлась валькирия перед смертью к воину, то было это дурным знаком: после кончины своей оборотню суждено будет остаться в обличии зверином своём навеки без возможности обратиться в человека обратно. И будет скитаться чудовище этакое по Мидгарду, пока не будет побеждён каким-нибудь героем или охотником за нежитью, после чего возродиться душа убитого снова в монстра, дабы быть убитым заново. И так бесконечно. Лишь изредка, словно охотничью псину, будет взывать к себе Один проклятого в услужение себе, чтобы поохотиться, а после снова отправит отчаявшегося страдать и переживать смерть свою изо дня в день.
В Ночь Мани первая валькирия Гель ветром разгоняла тучи к священной для зверолюдов ночи. Ее звонкое пение пробуждало берсерков, однако обычные смертные, не слыхали голос девушки. Те же, кто сумел каким-либо образом уловить ее пение, будучи обычными людьми, к рассвету теряли разум, а с ним и душу. Вторая дочь Одина Мист сгоняла с гор туман в низины, чтобы скрыть от смертных глаз ритуал. Бьёрн узнал у селян, что туман в эту ночь случается таким густым и мрачным, что тем кажется, будто они слепли, но только до тех пор, пока не взойдут на небе первые лучи солнца. Ташиги, третья валькирия, указывала волю Одина берсеркам, нанося руны на древние стволы. И деревья, на которых та рисовала, всегда проходили трехсотлетние сезоны, ибо более молодая кора сгорала под отметками. Ведь Ташиги наносила узоры собственной горящей кровью, способной воспламенить даже воду. И наконец, Сигрюн. Она ожидала легион бойцов у самого мертвеца и посвящала младого оборотня в их ряды, да заключала договор с душой его, что в случае смерти при славной битве, проводит ее до врат самой Вальгаллы.
В эту ночь очередь обращения пала на Бьёрна. Весь день перед Ночь Мани юношу мучил сильнейший голод, кости его изнывали от боли, готовые к обращению. Весь день старшие берсерки ходили и улыбались ему, их глаза сияли.
Когда солнце село, все до единого воины вышли из шатров своих. Они блуждали тихо. Даже в тумане они не слышали, как передвигаются их братья. Огонь им не нужен был, они прекрасно видели и уже слышали запах мертвеца.
Но через мгновение все замерли.
Коренастый рыжий воин погладил ствол одного древа.
Жители, прятавшиеся в своих домах, уже ожидали рычание, возгласы и смех берсерков к полуночи. Уже они должны были мчаться к трофею молодого воина. Но в эту ночь стояла гробовая тишина. Все недоумевали, но боялись выйти из домов своих и проверить, что случилось.
Никто из оборотней не мог найти указания на стволах. Среди мужчин воцарилось молчание. Они оглядывались и не понимали, почему не видят их. Спустя несколько минут отец Бьёрна вышел вперед и ненадолго исчез в тумане. Глаза зверей потеряли его из виду. Впервые мгла смогла ослепить их. Отец стал звать Одина, а остальные отыскали его лишь по голосу. Бьёрн, как и все остальные, чуял запах мертвеца. Однако они смогли отыскать только одну руну на стволе, находившемся в совершенно другом направлении от убитого. И та не сияла в ночи горящей кровью Ташиги.
Нечто оставило свою отметину поверх священной руны, что напоминало следы когтей, под которыми укрывалась руна Мадр, что означало "человек".
°°°
1 - Вальха́лла, также Валга́лла, Вальга́лла в германо-скандинавской мифологии - небесный чертог в Асгарде лдля павших в бою, счастье для доблестных воинов. -см. "Вальхалла" Википедия.
2 - Валькúрия в скандинавской мифологии - дочь славного воина или конунга, которая реет на крылатом коне над полем битвы и решает, кому из воинов выжить в битве, а кому − погибнуть. -см. "Валькирия" Википедия.