Глава 8
В тексте присутствуют сцены тюремного насилия, психологического и сексуального принуждения, дегуманизации и утраты личных границ.
Это не эротика и не романтизация жестокости.
Описываемые события поданы с точки зрения жертвы и направлены на показ механизмов слома, подчинения и выживания в условиях насилия.
Чтение может быть эмоционально тяжёлым и триггерным.
Пожалуйста, не читайте этот текст, если подобные темы для вас непереносимы. Лицам с чувствительной психикой читать с осторожностью.
Рекомендуется только для взрослой аудитории (18+).
Рой едва успел вдохнуть пыльный воздух тёмного коридора, как пальцы надзирателя впились ему в локоть.
— Заждался тебя уже.
Дверь камеры захлопнулась, Генри погремел связкой ключей в замке и повернулся к нему. Дышит часто, так громко, что хочется отвернуться, но приходится терпеть — не в первый раз уже. Плюнуть бы ему в рожу, но приходится растягивать рот в фальшивой улыбке.
— Да я и не против.
Странно, ему совсем нужно было мало, чтобы мужчины при виде него роняли слюни — достаточно было улыбнуться или покрутить прядь волос на пальце. Наверное, это внутреннее обаяние, которое ещё не загубила решётка.
Как же противно.
Генри прижал его к стене так плотно, что казалось — дышать нечем, кроме гнилых запахов из его нечищеного рта.
Жирные пальцы-сардельки скользили по телу, хватали, мяли, будто проверяли товар. Рой стиснул зубы, не позволив себе дёрнуться.
Потом охранник резко отстранился, пальцы впились в руку, выкрутили её так, что стало больно.
— Пошли, — сказал Генри, тяжело дыша. — У меня уже в штанах всё болит.
Рой, пока его тащили, тихо спросил, словно зная ответ наперёд:
— Ну и как сегодня хочешь... в рот или в задницу?
Генри усмехнулся, не забыв цапнуть его за задницу так, что Рой вздрогнул.
— Сегодня задействуем обе дырки, чтоб не заскучал, — прошипел он с липкой усмешкой.
«Жирная свинья», — думал Рой. — «Он только и думает, как побыстрее меня трахнуть».
И вот снова наступает момент, когда Рой отдаёт себя за небольшой кусочек свободы, и с ним могут делать что захотят.
Он понял: отдавая себя, можно что-то получить взамен — зажигалку, сигарету, кусок еды. А с охранником, если «поиграть» правильно, удавалось выторговать несколько часов свободы, выйти из камеры, почувствовать хотя бы видимость контроля. Это была его система выживания. Тело стало валютой, но хотя бы так он покупал себе иллюзию свободы. Он сросся с этой мыслью, как с кожей.
Душевые были совсем рядом, в двух шагах от камер. Генри толкнул дверь и втолкнул Роя внутрь. В воздухе слабо пахло сыростью и слегка — плесенью. Свет Генри включать не стал: под потолком было небольшое окошко, конечно же зарешёченное, в которое просачивалось немного ночного света.
Рой уже знал, что делать: опустился на колени, не глядя вверх, начал возиться с пряжкой ремня.
— Давай уже... — пробормотал Генри немного раздражённо, ему совсем надоело ждать.
До тюрьмы он бы ни за что не стал этим заниматься. Скорее ударил бы, избил, но не унизился бы так. Теперь же всё изменилось. Он — общая девочка, и не только в камере.
«Это не ты. Это не с тобой», — повторял он себе из раза в раз, когда превращался в тряпку, об которую вытирали ноги.
Тело Роя двигалось автоматически — одно и то же простое, до отвращения знакомое движение. Ничего нового и сложного.
Закрылся изнутри, отстранился, как умел, думая о чём угодно — о небе за решёткой, о запахе дождя, который он когда-то чувствовал.
Если не забыться, не отстраниться — хотя бы на мгновение, хотя бы в слабой попытке, — означает признать, что ты ничем не лучше комка грязи или помойной урны, куда сбрасывают отходы.
Генри понял, что Рой снова пытается спрятаться в своей скорлупе. Он схватил его за волосы, дёрнул вниз и начал двигать головой в своём ритме, резко насаживая на себя. Рою оставалось убрать руки, сжать их в кулаки — он был куклой, послушной, готовой к подчинению.
С мужчинами всегда так: стоит показать покорность, безволие — и тогда будет чуть менее больно.
Спрятаться в себе не вышло — скорлупа треснула. Липкий отросток во рту, мерзкий привкус, запах плесени, настойчиво проникающий в ноздри, — вот она, реальность. Генри навис над ним, издавая тяжёлые, отвратительные звуки — Рою хотелось отстраниться ещё сильнее.
Каждый раз он повторял себе одно и то же: терпи, ведь ты хочешь несколько часов свободы... хочешь хоть крупицу роскоши.
Генри не дал ему даже вздохнуть спокойно. Оттолкнул от себя — так, что Рой оказался на полу. Рой показно облизнулся, раздразнивая намеренно.
— Снимай. Всё.
Рой молча подчинился. Робу было снять проще всего. Обнажение перед посторонними стало самой естественной вещью в его теперешней жизни. Ткань шлёпнулась на холодную плитку. Рой расправил плечи, уткнулся лбом и опёрся руками в стену, чувствуя на себе взгляд мужчины. Рой прогнулся в пояснице, словно говоря своим видом: ну же, давай, набрасывайся. Раньше начнёт — раньше закончится.
За спиной шаги, короткий взвизг молнии — и вошёл сразу, на всю длину, как обычно. Ещё в камере Рой успел подготовиться. Он берёг баночку с вазелином под матрасом, как другие хранят что-то ценное.
В скорлупу обратно забраться не получалось, и потому Рой ощущал всё — каждый шлёпок, боль от щипков, резкие толчки. Генри мял его, сжимал бёдра, давил в стену. Рою оставалось лишь терпеть, слушать сопение Генри в затылок и снова повторять про себя: «Это не со мной, это не я». Но тело упрямо напоминало обратное.
— Вот так... девочка моя, — тянул он с липким удовольствием, вдавливая Роя лбом в холодную плитку.
Генри сжал плечо, больно дёрнул за волосы, прижимая лбом к плитке.
— Давай, — выдохнул он хрипло, — не стой как бревно. Шевели задом.
Он сжал бёдра ещё сильнее, подтолкнул.
— Поддавайся... давай, сама на меня насаживайся, — шипел, брызгая слюной. — Ты же знаешь, как я люблю, когда девочка старается.
Рой стал делать, что велели, стараясь не обращать внимания, как толстые пальцы больно сжимают бёдра.
— Ну, давай, живее! — рявкнул он, и ладонь со звонким шлепком опустилась на зад.
Генри таращился на каждое движение, сопел, облизывался, как сальная свинья, которой подавай зрелище. Ему нравилось видеть, как Рой, сжав зубы и не смея остановиться, насаживается снова и снова.
«Смотри... смотри, жирная тварь», — думал Рой, пряча взгляд в плитку.
Рою оставалось лишь довести его — значит, всё скоро закончится. Он повторял про себя: «Скоро... скоро всё кончится». С ним это сделали уже множество раз, и Рой ничего не чувствовал — для него это был просто механический процесс.
Когда всё закончилось, Рой почувствовал, как Генри выполз из него, и холодный прилив отвращения пробежал по позвоночнику. Генри молча заправил член в штаны, застегнул молнию и вышел в коридор.
Рой потянулся рукой к вентилю, и на голову, на спину потекла холодная вода. Отмыться ему всё равно не получится — никогда. Он просто стоял, пока струи стекали по коже, смывая только грязь, но не то, что въелось внутрь. Вылезти бы из кожи, вымыться изнутри.
Иногда ему кажется, что он стал хуже. Но хуже — это просто зеркальное слово для живой.
Когда привёл себя в порядок, натянул на влажное тело робу и вышел в коридор.
Генри уже ходил взад-вперёд, посвистывал, звякал связкой ключей — как ни в чём не бывало.
А Рой шёл по коридору по своим делам. Ненадолго свободный.
Шаги отдавались глухим эхом, будто в пустоте. Серые стены, одинаковые двери, запах хлорки — всё это смешалось, и вдруг пространство стало расползаться, терять чёткость. Рой не заметил, как шаг за шагом провалился в воспоминание, как в вязкую трясину.
Рой шагнул в камеру, и дверь за ним захлопнулась с коротким металлическим хлопком. Его посадили за угон машины. Он должен был провести за решёткой несколько лет. Теперь он тоже преступник.
Рой не заметил, как на него смотрят, оценивают, присматриваются исподтишка.
Не заметил, как один из мужчин чуть кивнул другому. Кто-то медленно провёл языком по зубам.
Пока устраивался на свободной койке, разворачивал матрас, Рой чувствовал на себе гулкое молчание камеры — вроде спокойное, но вязкое, тянущее.
Он просто сел, положил руки на колени и постарался не смотреть никому в глаза.
Ночь начиналась тишиной. Когда Рой уснул, у его койки появилась тень. Сверху на него навалилось тяжёлое тело. Руки оказались бесполезны — он всеми силами пытался оттолкнуть. Запах пота. Чужие руки, заткнувшие крик, рвущийся из глотки. У кошмара не было лица, поглощённого темнотой камеры.
Рой уже спал, когда рядом с его койкой появилась тень. Тяжёлое тело прижало к матрасу. Руки бились, будто в болоте, скользнули беспомощно по плечам и тут же были заломлены над головой. Безликий кошмар, поглощённый темнотой, стискивал грудь так, что сознание сжималось, исчезая в черноте камеры. Сопротивление растворялось в липких пальцах, хватавших, тянувших, не давая ни вдохнуть, ни закричать. Влажность чужих ладоней смешалась с потом — всё превратилось в грязный ком ощущений, будто он стал вещью, предметом, которым можно распоряжаться.
Шорохи с соседних коек, хриплые смешки, сиплое дыхание. Камера дышала сама по себе — зловонная, как скользкий рот зверя. До рассвета оставалось целое столетие.
Он замер. Просто лежал, цепенея, пока всё не закончилось.
Потом долго смотрел в потолок. Его трясло. Он думал вскрыться. Серьёзно. Представлял, как вскроет вены куском стекла, который где-нибудь обязательно найдёт. Он не мог вытереть это из себя. Оно прилипло изнутри, как чёрная плесень. Он чувствовал себя слизью, чем-то отвратительным, чем-то, что хочется тереть до крови.
Утром Рой проснулся, будто вынырнул из вязкой тьмы. Глаза были мокрые, и он не понял — от сна или слёз. Воздух казался тяжёлым, как будто им дышали до него сотни раз. Тело ныло — на коже проступали тени синяков, следы чьих-то пальцев.
Это ему никогда не отмыть.
На него смотрели сокамерники со своих мест. Рой тянулся, чтобы туже застегнуть воротник робы, спрятаться, но было уже слишком поздно — они видели всё. Его позор был на виду у всех.
— Наша девочка проснулась... — прошептал кто-то.
Рой поднялся с койки. Руки всё ещё машинально держали воротник — будто могли прикрыть то, что уже давно видели все. На него смотрели во все глаза, жадно, как коршуны на падаль.
— Какая задница... — послышалось со стороны дальней койки, и очень хотелось зажать уши руками, но мерзкие смешки уже пролезли внутрь.
— Я сегодня следующий! — подхватил кто-то другой, и смех эхом разлетелся по камере, подхваченный грубыми голосами.
Невольно Рой отметил, как они все похожи между собой — не отличить мощные руки, которые скрутят в жгут шею, квадратные челюсти. У кого-то глаз подбит или ссадины на лице; общее только оранжевые робы с номерами.
— Это почему ты сегодня следующий? — подхватил небритый мужик с койки. — Мы ещё в карты не сыграли, там и решим.
Снова смех, а Рой сжал голову в плечи.
— Ты нас не бойся, детка, скоро все свои будем, — к нему кто-то подошёл со спины, и Рой задохнулся от ужаса, отбежал к стене и прислонился спиной, чтобы его не рассматривали так... пристально. Пора это заканчивать, непонятно как, но придётся.
— Что значит... «следующий»? — тихо спросил Рой, закипая от обиды, раздирающей сердце, и злобы.
— Ну, сыграем в карты, — сказал другой, — кто выиграет, тот и тебя получит на ночь.
— Нет, этого не будет, — Рой едва не плакал.
— Это почему ещё? — к нему подошёл кто-то низкий, с гнилыми зубами. — Ты теперь для всех нас подставляться будешь.
— А если не стану?
— Нарываешься на воспитание. Лучше бы тебе согласиться.
Чёрт, что вообще творится в этой ёбаной тюрьме? Да пусть его переведут в другую камеру — его же изнасиловали ночью, он больше тут не останется!
— Да пошли вы!..
— А девочка борзая, — сзади спрыгнули с верхней койки. Рой не видел, кто это. Он развернулся спиной к камере и уже занёс руку для удара в дверь, чтобы наконец позвали охрану.
— Это делать не советую.
Пальцы хрустнули, и Рой услышал пару шагов ближе за спиной. Рой убрал руку.
Плевать на всё. Рой всё-таки стукнул кулаком в дверь.
— Эй! Откройте! Я прошу перевести меня!
Тишина.
Потом раздался лязг ключей, дверь приоткрылась, и в проёме показались двое охранников. Тот, что с сигаретой в зубах, лениво оглядел камеру и раздражённо проговорил:
— По какому поводу шум поднял?
— Я... прошу перевести меня. Они... — Рой осёкся, чувствуя, как горло сводит.
— Они что? — второй фыркнул, переглянувшись с напарником. — Сильно любят? Так это ж комплимент.
Первый прыснул смехом, выпуская дым ему прямо в лицо.
— Тут тебе не отель, — сказал он. — Обживайся с соседями.
Дверь снова закрылась. Ключ провернулся в замке с сухим щелчком, от которого внутри всё оборвалось.
Сзади снова зашевелились, хриплый хохот зазвучал сейчас особенно громко. Роя передёрнуло.
— Видишь, детка, никому ты тут не нужна.
Рой опустился на пол, закрыл лицо руками — сил на слёзы уже не осталось.
— Ага, только нам.
— Ага... только нам, — прозвучало где-то рядом.
— Отстаньте от него!
— О! У нашей детки уже завёлся поклонник, — издевался обладатель гнилого рта с раскрошенными в драке зубами. — Имей в виду, Майк, если выиграю — она моя сегодня. Занимай очередь, уже мечтаю спустить на эту мордашку.
Рой отнял руки от лица. Перед ним стоял мужчина. Он протянул Рою руку — Рой ухватился за конечность. Этот Майк пока что не издевался, в мерзких шутках не участвовал. Они сели на подоконник. Майк предложил сигарету.
— Не откажешься?
Рой не отказался, затянулся сразу — у Майка и зажигалка с собой имелась. Один нормальный человек на всю камеру. А на них все глазели, как будто перед ними разворачивалось представление. Чего они... ждали?
Майк слегка кивнул и спросил без злобы:
— За что тебя сюда к нам определили?
— У... угнал машину, — выдавил Рой.
— Зачем тебе оно было нужно? — уточнил Майк, глядя прямо.
— Хотел... деньги заработать... я уже угонял, — с трудом выговорил Рой, чувствуя, как плечи напряглись. — А ты тут за что сидишь?
Майк почесал в затылке.
— Не хочу об этом говорить, но человек он был мерзкий.
Рой кивнул с сигаретой в уголке губ.
— Понятно всё.
— Да он меня на деньги подставил, за это и получил... пулю в живот.
Рой только начал расслабляться, когда Майк сказал тихо, почти без улыбки:
— Мне с тобой сегодня понравилось... ты мне понравился. Я не сдержался.
В голове Роя что-то защёлкнуло. Он понял: так этот парень говорил с тем... со своим ночным кошмаром... Сердце сжалось, а в животе поднялась тошнота. В камере, как по команде, поднялся оглушающий смех, многие пальцем тыкали на Роя.
— Вы только посмотрите на эту рожу. А ты чего ожидал от Майка нашего?
— А что тут такого? — продолжил Майк, будто читая его мысли. — Мы тут мужчины, а женщину мы не скоро увидим... поэтому у нас будешь ты.
— Тварь, — сплюнул Рой ему на обувь и отшатнулся. Он хотел... сам не знал что. Хотел найти лезвие, самое острое, и выцарапать ему глаза.
— Ну зачем ты так? — Майк даже не понял, почему Рой так реагирует. — Я просто не смог сдержаться, и всё. Ты должен меня понять.
Вернулись к игре. За столом заговорили снова, карты шлёпали, смех тонул в табачной гари. Майк отошёл в сторону, как будто вернулся в свою роль — спокойный, чуть отстранённый.
А Рой стоял посреди камеры столбом. Воздух вокруг него кололся от взглядов, как от иголок. Он чувствовал, что становится ставкой — чьим-то призом, не человеком больше.
— У тебя обязанности есть, — донеслось с места у стола. — Будешь стирать нам, с остальными вести себя вежливо. Забудь, что ты человек.
Это прозвучало так просто и так страшно.
Рой был готов сгинуть от стыда, но в груди что-то взорвалось — остаток человеческой гордости, который ещё нельзя было похоронить.
— Вы все ебучие твари!
Смех оборвался. На мгновение в камере повисла тишина — такая же хрупкая, как стекло. Один из мужиков встал, подошёл к Рою в полшага, посмотрел сверху вниз и спокойно сел обратно.
— Ты очень шумишь, детка, — сказал он. — Любишь поиграть в смелого?
Кто-то схватил Роя за плечи со спины, другой ударил ладонью по затылку. Его отбросило на бетон — он едва не потерял сознание. В тот же миг хриплый голос рявкнул:
— Ну всё, достаточно пошумел. Будешь ещё возмущаться — получишь хуже.
— Суки! — голос сорвался до хрипа. Ему удалось высвободиться, ударить ногой по колену. Хватавший разжал руки, схватившись за конечность.
Он шагнул два шага к столу. Никто не ожидал, что этот хрупкий на вид парень сейчас рванёт. Рой одним резким движением скинул карты со стола — картонки с тихим шелестом разлетелись в разные стороны.
— Хватит! — вырывало из него, голос рвался и ломался. — Я вам не вещь!
Сначала наступила глухая пауза. Мужчины молча встали из-за стола, один за другим. В их глазах светилась злоба, по полу послышался визг ножек стульев. Рой инстинктивно попятился назад, тело готовилось к удару, к толчку — ко всему тому, что здесь называли «воспитанием».
Самый здоровый, громоздкий, медленно размял кулаки; хруст костяшек отчётливо донёсся до ушей. Его лицо стало маской сдержанной ярости.
— Давайте проучим девочку, — прозвучало ровно, без смеха, и в этом тоне не было шутки. — Пусть знает своё место.
— Я не товар, вы, ублюдки!
Рой рванулся, бросился вперёд, но кто-то тут же толкнул его — он споткнулся и рухнул на пол, ударившись коленями и локтями. Двое навалились сверху, прижимая к плитке. Один ударил кулаком в рёбра, другой — под дых. Воздух вышибло, в глазах потемнело.
Он пытался вырваться, биться, но всё, что получалось, — глухо колотиться о холодный пол, как рыба об лёд. Остальные обступили кругом.
За спиной кто-то хохотнул:
— Ну всё, покажем, как воспитывают непослушных девочек.
Тут же его схватили за волосы и рывком приподняли голову. Кто-то подставил ботинок, прижимая лицо к грязной коже, заставляя коснуться губами. Рой попытался отвернуться, но его затылок резко дёрнули, и губы ткнулись в жёсткую кожу.
Рот коснулся холодной подошвы, и волна позора разлилась по всему телу. Внутри он повторял: «Это не со мной, это не я», но разум был оглушён реальностью происходящего. Это он. Это с ним. Его ломают — и не останется ничего живого, кроме пустой оболочки, в которую можно залить любую боль.
Майк сидел на своей койке, откинулся на спину и громко бросил, наблюдая за происходящим:
— Смажьте ему жопу, а то сухой — еле вставил. И рот не забудьте опробовать.
Робу с него сорвали, смеялись. Он дрожал, губы прикусывал до крови, но уже понимал: сопротивление бессмысленно, как ни сжимай челюсти.
— Неделю, — сказал один из них, насильно ставя его на колени. — Неделю будешь отдавать себя просто так. Потом посмотрим, чего заслужишь.
Рой стоял на коленях, опершись на локти. Тело дрожало, но не от холода. Он зажмурил глаза, будто мог спрятаться в темноте собственных век. Перед ним кто-то нарочито медленно стянул робу до пояса, и толстые пальцы больно сжали волосы. Руки почти до хруста выкрутили за спиной. Запястья стянули стальные пальцы.
Его перекручивало в мясорубке вместе с костями и жилами — Рой перемалывался с хрустом и криком. Плоть перерубали лезвия, превращая тело в кашу. Фарш вытекал сквозь решётку длинными нитями. Железный капкан сомкнулся, пронзая насквозь. Рот, до предела натянутый, болел, челюсть ныла.
Ему хотелось только одного — не существовать, не быть той тварью, что стоит перед ними сейчас на коленях. Перестать быть этим измученным телом. Он, кажется, кричал. Ему в ухо кричали на разные голоса: «Терпи, тварь!» Давился чужим кислым запахом пота. Сквозь шум их возни послышался визг молний, журчание — кожа стала влажной от тёплой, резко пахнущей жидкости, потом мокрой.
Когда всё закончилось, его оставили в углу. Все остальные вернулись к своим делам. Ему казалось, внутренности выворочены наружу, и любой мог заглянуть внутрь и протереть о них свой грязный ботинок. Плюнуть, если угодно. Грязный червь, дрожащий в липкой массе. Хотелось вывернуться наизнанку.
Внутри вспыхнула мысль: «Не хочу» — и тут же погасла, как искра, затоптанная ботинком. Он понял: этого слова для него больше не существует. «Не хочу» означало боль — новую и ещё сильнее. «Не хочу» здесь не имело права на жизнь.
Рой медленно поднялся, боясь сделать лишнее движение или повернуться не так. Он лежал на мокром, холодном полу. Острая боль пронзала тело при каждом неосторожном движении. Если бы ему просто располосовали живот, было бы не так больно — тогда он бы хотя бы умер, а не остался жить вот так, обнажённый изнутри.
Из надорванного уголка губы сочилась слюна. Рот болел, челюсть ныла. Волосы слиплись. Горло превратилось в стёртую наждачку — вырвать бы, но попытки были безрезультатны: он пытался выкашлять, выдавить из себя хотя бы что-то.
Сокамерники уже разошлись по своим местам, больше не глядя на него. Словно то, что только что произошло, было чем-то обыденным, частью распорядка. Дрожащий, не чувствуя своего тела, он приподнялся, опираясь непослушными пальцами о стену, когда услышал шаги.
Подошёл Майк, пнул то, что было одеждой Роя.
— Вытри за собой.
В трясущиеся руки впихнули его надорванную, мятую робу, напоминавшую сейчас тряпку. Рою пришлось под смех вытирать пол, не поднимая глаз. Он сделает теперь всё что угодно, чтобы этот ужас не повторился. Потом последовал приказ надеть её.
Рой превратился в натуральный кусок дерьма, чувствуя липкую ткань на себе — от запаха тошнило. Камера всё шумела. Тот самый, с гнилыми зубами, подошёл к двери и стукнул, крикнув.
Дверь открылась не сразу. После пятого стука провернулся ключ, охранник открыл камеру. Посмотрел на остальных, занятых своими делами, потом перевёл взгляд на Роя, поморщился.
— Уберите это.
Палец охранника впился в него.
— Ты. Живо мыться.
Рой на трясущихся ногах поднялся, опустил голову пониже. Стыдно. Как стыдно — теперь и охрана всё знает. Ему теперь осталось только умереть. При каждом шаге внутри будто проворачивалось тупое лезвие ножа.
Мерзкий гогот и смех стояли в ушах, когда Рой сбрасывал в душевой форму и тёр себя до красноты куском мыла. Вода текла по коже. Охранник стоял тут же, в проходе. Стоило прикрыть глаза — как красным вспыхивали картины насилия.
— Ты, повернись задницей.
Плевать. Пусть делают что хотят. Рой послушался.
— Раздвинь.
Рой без лишних слов сделал, что требовалось: положил руки на ягодицы, раздвинул шире.
— Зашивать. Новую форму измажешь.
И тут Рой понял, что всё перед глазами расплывается. Нет возможности больше стоять на ногах. Он завалился на бок, просто отключился и уже не слышал, что кричал охранник.
Проснулся Рой в больничном отделении. Запах хлорки, светлые стены — сознание медленно возвращалось, притуплённое. Его зашили. Он не помнил, был ли укол. Не знал, было ли обезболивающее — на такую милость он уже не рассчитывал. Хотя бы пару дней спокойствия он заслужил.
Прошла неделя. Семь одинаковых дней, когда он молча делал то, что прикажут, и больше не пытался сопротивляться. Не осмелился бы больше. К нему ходили по очереди.
А потом кто-то из сокамерников бросил под ноги половину надкусанного сэндвича. На Роя смотрели, не сводя пронзающих взглядов.
— Брезгуешь, девочка? Бери, заслужила.
Рой смотрел на еду, и у него свело живот. В ту секунду он понял: если уж быть общей подстилкой, то хотя бы сытой. Под смешки он наклонился над полом, поднял еду и начал осторожно откусывать. В ту секунду он понял: если уж быть общей подстилкой, то хотя бы сытой.
Рой сидел на корточках у пластикового тазика, аккуратно стирал носки и майки. Вода мутнела, он продолжал работать, словно растворяясь в рутине. Даже не замечал, как вещи пахнут тухлыми яйцами — просто немного порошка, потереть, и уже не так плохо. Парни сидели рядом снова играли в карты, курили, стряхивали пепел на пол. Рой обязательно подметёт.
Сначала он отжал носки и показал Майку.
— Хорошо справляешься, теперь повесь.
Рой кивнул, опустил взгляд и аккуратно носки на верёвке, бережно расправил.
— Давай так же с моими. — произнес тот самый с гнилыми зубами
— Хорошо Билли.
Рой принялся выполнять свою работу, кожа скрипела от порошка. Когда развесил протер лоб рукой, ему хлопнули по стулу.
— Садись сюда, парень.
Рой сел. На столе уже ждал бутерброд — хороший, целый, не надкусанный. Он осторожно взял его, и в груди кольнуло что‑то похожее на радость. Крошечную, неловкую, почти постыдную — за то, что рад вообще чему-то.
— Ты только что закончил с носками, да? — поинтересовался Майк, улыбаясь.
— Да... — тихо ответил Рой.
— Спустись под стол, тебе же не сложно — тихо сказал Майк приобнимая за плечи — Потом и к ребятам.
И он... слушался. Потому что понимал: за послушание не будет боли. За послушание дадут поесть. С ним поговорят. Посадят рядом. И на мгновения — короткие, почти обманчивые — он ощущал себя не вещью, а кем-то живым. Ночью выполняет их желания так же, как стирает носки: молча и без вопросов.
Он начал думать, что они — не такие уж плохие. Или что он сам стал лучше. Или что это и есть новая нормальность, в которой можно выжить, если правильно себя вести.
«они хорошие парни, просто живут по своим законом, а я теперь их знаю»
Звук шагов снова раздавался в ушах, под пальцами скользила шершавая стена, снова тут в настоящий момент. Надо выполнить поручен6ие, в тюрьме необходимо быть полезным.
Коридоры были серые, узкие, с одинаковыми дверями по обе стороны. Рой двигался тихо, оглядываясь ещё пара шагов и территория Генри заканчивается начинается другой блок. Там если схватят, придётся снова себя предлагать, лучше не попадаться. В заду и так печёт, всё натёрто.
Он идёт к тем, кто предложил ему работу. Парни которые не торгуют телом У них есть вещи, которые стоят дороже: наркотики, деньги, связи с теми, кто за стенами. Рой работает у них на побегушках
Рой мечтал оказаться на их месте. Хотя бы раз. Чтобы не зависеть от чужих желаний. Никогда и ни за что. Однажды его срок закончится. Он выйдет отсюда и забудет всё, как кошмар после пробуждения.
Мрази.
Ненавижу.
Ненависть поднималась резко, горячо.
Он убил бы каждого — под пальцами в темноте коридора мелькнули липкие полосы крови на стене. Мясорубка. Тело превращается в кашу. В ушах звенит от криков, от собственного дыхания. Он трясёт головой, будто может вытряхнуть это видение наружу и кто—то хлопает по плечу рукой. Рой моргнул и понял, что он пришёл к парням.
— Детка, к нам торопишься?
Как по щелчку Рой меняется. Проводит рукой по волосам, начинает лениво играть с прядью, на лицо натягивается дежурная улыбка. С этими парнями — только так. Рой не хотел однажды получить заточкой под рёбра.
— Да... конечно, — тихо отвечает он.
Их было трое.
Первый — высокий, сухой, с коротко остриженными висками. Лицо дёрганое, взгляд цепкий. Похож на ленточного червя.
— Нас сегодня прервали.
Второй — Джек. Худой, со шрамом во всю щеку, зашитым грубыми нитками. Из—за шва лицо было немного скошено. Рой прозвал его про себя кривой.
Третий держался чуть в стороне. Толстый, с сальными щёками и жиром, нависающим над поясом. От него тянуло табаком и сладковатым потом. В тюрьме он скорее откармливался.
Рой и не заметил, как оказался прижат к стене.
— Обменяемся новостями, — сказал высокий, наклоняясь ближе. — Давай, рассказывай, что у вас происходит.
Рой не сразу ответил. Потом тихо, почти автоматически:
— Ничего... всё как всегда.
— В нашем корпусе драка была, — сказал Кривой, не глядя на него. — Бедняга теперь карцер обтирает.
— А у нас охранник новый, — лениво протянул толстый. — Старого выжили.
— Это ерунда, — отрезал червь. — Главное — товар. Нам вчера передали.
Рой кивнул. Он знал, что будет дальше.
Толстый сунул ему в карман небольшой свёрток и хлопнул по заднице.
— У вас там совсем ничего?
Рой на секунду задумался. Да, вспомнил.
— К нам новенького подселили... — сказал он. — Мелочь совсем. Долго тут не протянет, подросток. Загнётся через неделю.
— И что он натворил? — спросил высокий.
— Пока никто толком не знает, — пролепетал Рой. — Я с ним поговорю... всё вызнаю, конечно.
Сальный кивнул и положил руку Рою на бедро:
— Сейчас закончишь, и к нам приходи.
Его толкнули. Рой оглянулся — на него смотрели, сверлили спину взглядами, потом парни развернулись и пошли в столовую.
Рой поплёлся по серому коридору. Здесь решётка всегда открыта — этим многие пользуются. Он оказался в длинном коридоре, как в кишке. Нужно быстро пересечь пару раз за угол — а там туалеты для охраны. Сверток нужно положить под раковину.
Ползет, как червяк, чувствуя тяжесть свёртка у себя в кармане. Рой уверен: сейчас в другом конце тюрьмы происходит то же самое — кто-то шепчется за углом, кого-то нагибают в душевой. Он не один такой. Неудачник.
Он даже Линча ненавидит, поганец спокойно спит. В то время, когда как Рой тут почти не разгибается.
Подойдя к двери туалета, быстро просматривает кабинки — никого. Осторожно кладёт свёрток в бачок, оборачивается — и видит охранника. Дубинка уже на готове, постукивает по тяжелой руке.
— Ты не из нашего блока, — произнес мужчина приближаясь.
Рой это знал. Тут парни ходят с 9 на спинах, их блок — 8.
Взгляд растерянный, вид совершенно невинный.
— Я тут... убираюсь, — проговорил он тихо, почти шёпотом.
— Живо, отвечай! Что делал? — приказал охранник, не спуская с него глаз.
Рой не растерялся.
— Просто убираюсь...со мной можно что угодно делать — повторил, чуть громче, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но не вызывающе.
Понадобится будет и ботинки лизать. Рой знал: о свёртке не должны узнать. Целостность свёртка — его жизнь.
Когда охранник попытался оттолкнуть его, Рой упал на колени.
— Я правда... всё могу... могу и ванну почистить, — поспешно проговорил он, стараясь выдать покорность.
На лице охранника мелькнуло сомнение. Рука больно впивается в волосы Роя. Его резко ставят на ноги и тащат в угол.
Он снова оказывается на коленях. Пряжка на ремне звенит, Рой знает свою работу
"Это не с тобой. Это с телом. Ты — не оно."
Через несколько минут он встал, вытер рот рукавом и, не поднимая глаз, отошел в сторону. Охранник выпихнул его в коридор.
— Быстро пошёл в свой блок, кусок дерьма. Чтобы я тебя тут не видел.
Возвращается Рой быстро к своим, как и договорились, В столовой темно у дальнего стола сидят трое и играют в карты, видны огоньки на концах сигарет. Приглушенное эхо от тихого смеха. Жирный кивает, когда Рой подходит.
— Давай сыграем. Выиграешь получишь пару баксов и сигарету.
Отказаться нельзя, Рой уже садясь за стул знает, что не выиграет и что последует после. Пока высокий тасует с тихим шорохом, Рой смотрит в пол потом, когда карты разложены кучей, быстро берёт и они начинают играть. Картонки зашлёпали по столу, одна бьёт другую пики, червы, трефы. Длинный потянулся к карте, которые держал веером переглянулся с жирным потом сказал.
— Я пасс, — закурил, щелчок зажигалки, дым клубился над столом
Пока эти троя шептались между собой, Рой смотрел в стол, для вида он тоже клал карты. Парни посмеивались между собой, переглядывались. Клали и подтаскивали новые из кучи.
— Стрит, — Жирный слегка улыбнулся, Рой понял моментально: первым в подсобке сегодня будет он.
Пики, шестерка червей и другие слабые карты не давали шансов, Рой отложил картонки.
— Сегодня тебе не повезло, — Покачал головой длинный червь.
Жирный хлопнул его по плечу:
— Рой, знаю, ты новенького приводи. На него сыграем, а тебя трогать не будем.
Идея пришлась Рою по душе. Наконец он сможет быть зрителем, С удовольствием посмотрит, как новенького пустят по кругу
«Ненавижу Линча»
Парни встали изо стола. Рой пошел с ними. Подсобка, где стоят вёдра и швабры, знакомое ощущение, парням это в развлечение. Рой подумал, что ему бы не помешала его баночка с вазелином, так отрабатывать проигрыш будет проще. Жирный закрыл дверь стало совсем тесно с этими тремя, парни разделись до пояса. Рой снова сбросил форму на пол упёрся руками в стену, прогнулся.
Он привык быть куском мяса, привык, что его тело — товар, который продают, покупают, ломают и заставляют терпеть.
Закрыл глаза и мысленно повторил: «Это не ты. Это не с тобой. Это с телом».