ISLH

— Пятая годовщина великого дня, когда наше общество полностью искоренило годами устоявшиеся варварские обычаи и встало на путь процветания и взаимопонимания. Мы знаем, какова в этом ваша роль, и позвольте, воспользовавшись случаем, еще раз поблагодарить вас от имени всех, кто здесь собрался, и зрителей.

— Я сделал это не один, — грустная улыбка трогает вернувшегося в прошлое красивого омегу, сидящего в кресле напротив ведущего. — Рядом со мной был он.

От нацеленных на него камер и потока вопросов Юнги кажется, что у него голова взорвется, он и так с утра еле на ногах держится, и, если бы не его обязательное участие на этом вечере, он бы придумал причину и не вышел из дома.

— Что вы можете сказать о нем? — продолжает атаковать его вопросами ведущий. — Его нет рядом с вами, но поделитесь с нами своими чувствами и мыслями, вы ведь первая пара, которая доказала, что союз между двумя видами возможен.

— Что я могу сказать о нем? — опустив глаза на руку, омега вертит на пальце кольцо с выгравированным «моя жизнь» на нем. — Могу сказать, что все еще люблю его. Да. Я все еще люблю его, — облизывает соленые губы Юнги, и в студии наступает полная тишина.

<b><center>Пять лет назад</center></b>

— Нельзя трогать то, что принадлежит ему! — кричит Юнги, пока его, грубо схватив за запястья, волокут к позолоченной клетке посередине комнаты. — Нельзя даже смотреть на то, что он выбрал своим, — с ужасом смотрит на защелкнувшийся замок омега и, обхватив пальцами прутья, молит похитителей его выпустить.

— Вы самоубийцы, — не перестает вопить Юнги, хотя ни один из восьми альф, разгуливающих по просторной комнате, не обращает на него внимания. — Позвоните своим родным, попрощайтесь, вы сами подписали себе смертный приговор.

— Заткнись уже, — рычит на него крупный альфа, один из троих, кто сегодня утром, не дав ему опомниться, забрал его прямо из укрытия, в котором Юнги временно поселили. — Клянусь, если ты не умолкнешь, я лично выбью твои зубы и, поверь, ты такая сладкая киса, что тебя и без них купят.

— А давай выбьем, а потом опробуем, как он без зубов сосет, никого же пока нет, — загорается второй. У Юнги волосы на затылке от ужаса шевелятся.

Омега сразу умолкает, забивается в угол клетки и даже дышит через раз. Юнги уже сидел в подобной клетке один раз и проходил через этот ужас, смешанный с унижением. Он даже помнит слова своего хозяина-лиса, который купил его у его семьи, когда ему было еще семь лет, что продавать и покупать некоторых омег будут бесчестное количество раз, но все равно оказывается не готов. Таков удел многих омег-людей в современном мире, заселенном оборотнями. Из-за того, что рождаемость омег-людей с каждым годом падает, а сейчас достигла катастрофического уровня, они превратились в живой товар, ради которого альфы-оборотни готовы выложить все свое состояние. Состоятельные альфы часто посещают закрытые аукционы, где продают похищенных порой из собственного дома омег. Кто-то потом их перепродает, а кто-то покупает себе живую игрушку, которой потом хвастается перед остальными, ведь позволить себе омегу-человека может только очень богатый оборотень. Омега-человек — своеобразная визитная карточка каждого уважающего себя оборотня. Люди ведут борьбу против варварского обычая, даже добились запрета на законодательном уровне, но ни один закон не остановит решившихся нажиться и тех, кто может позволить себе заплатить, чтобы ради него забыли о любом законе. Некоторые люди ради быстрого заработка сами продают своих омег, как это случилось и с Юнги. Союз альфы-оборотня и омеги-человека недопустим из-за того, что оборотни смотрят на людей, как на низшие существа, при этом все альфы имеют любовника человека. Кто-то упивается своей властью и силой, которая превосходит хрупкого человека, а кто-то просто ищет новых ощущений, которых не получает от своего вида.

Юнги сидит на расстеленной на дне клетки тряпке, пахнущей бензином и, прижав колени к груди, натягивает до пола надетую на него до того, как его привезли сюда, рубашку, под которой ничего нет. Юнги чувствует, как в горле собирается противный ком от мысли, что его снова будут раздевать перед альфами, которые хотят знать, за что именно платят. Его похитители шакалы и, кажется, пара гиен тем временем готовятся к приезду клиентов, расставляют столы, освобождают место перед клеткой. Внезапно с улицы доносится шум, Юнги видит, как засуетились альфы, и вновь подползает к прутьям, чтобы видеть комнату. Он напряженно смотрит на дверь, все надеется, что в нее войдет не его палач, а спаситель, хотя за восемнадцать лет на этом свете спасали Юнги только один раз. Верить Юнги никто не запретит, веры у него не отнять. Юнги слышит, как учтиво приветствуют прибывшего альфу прямо на пороге, а потом, затаив дыхание, следит за прошедшим внутрь мужчиной, в котором, затаившись, сидит тот, кто сильнее самого короля Джунглей и тот, кто более жестокий, чем лев. У Юнги при виде него внутри цветы распускаются, соловьи заводят новую трель, но он даже улыбнуться не в состоянии. Он все эти сутки провел в таком сильном напряжении, что только увидев этого альфу, его отпустило, и в итоге вздох облегчения забрал с собой и все силы.

— Прекрасный омега, нетронутый, чистый, как роса, мы сами проверяли, — тараторит продавец, который даже в своем человеческом обличие напоминает шакала, а Юнги прикрывает веки, молится за душу несчастного. Он не понимает, почему они не чувствуют его настроения, не видят вязкими каплями оседающую на пол кровь, стекающую с его клыков. Неужели эти восемь мужчин не видят того, что видит и чувствует Юнги? А чувствует Юнги их скорый конец, потому что он их предупреждал, он передал им слова того, кто их никогда не нарушает — <i>«никто не смеет прикасаться к тому, кто мой. А ты мой»</i>.

Он одет в свой любимый цвет: он в черном костюме, черные волосы зачесаны назад, с виду расслаблен, но Юнги каждой клеткой чувствует, как альфа напряжен, как готовится к прыжку в нем заточивший когти зверь.

— Ему только восемнадцать лет, — продолжает сам себя опускать в гроб тот, части которого через пару минут буду соскребать с камина. — Для нас ваш визит — честь, и вы пока первый, кто его увидит.

— И последний, — даже не смотрит на него альфа, который с момента, как вошёл, глаз с омеги не сводит, и подходит вплотную к клетке. Юнги не бросается в угол, не ищет спасения, как тогда, в первый раз, когда увидел этот янтарный блеск в его глазах. Он так и сидит на коленях, в клетке, в которой в полный рост не встать, и смотрит в глаза, которые обещают всем присутствующим мучительную смерть, а ему — избавление. Альфа поднимает руку, касается его пальцев, сплетенных на клетке, нежно поглаживает, потом берет его за обе руки и прикладывает к его ушам.

— Не слушай. Не смотри.

Он нежно проводит большими пальцами по его векам, прикрывает их, и Юнги слушается. Омега прижимает ладони к ушам, ни на миг не открывает глаза и продолжает напевать про себя <i>«я слышу сирены, сирены, он называет меня ядом, а я был ядовитым плющом».</i>
Юнги даже не допевает песню, как чувствует, как его рук касаются и, широко распахнув веки, не успевает заглянуть за альфу, как тот обхватывает через прутья ладонями его лицо и говорит:

— Смотри только на меня.

Юнги коротко кивает.

Юнги отодвигается, клетку открывают, а потом альфа, подтащив его к себе, поднимает его на руки и сразу же вжимает лицом в свое плечо. Юнги и не собирался смотреть, он знает, в чьих руках он сейчас сидит. Юнги не хочет, чтобы ему снились кошмары, чтобы его снова сожрали сомнения, он просто нюхает его, трется лицом о его плечо, крепче обхватывает руками его за шею, пока альфа идет на выход. Юнги ничего не видит, но он слышит, как хлюпает под ногами мужчины, как пахнет кровью, и уверен: если поднимет голову, то его засосет в красное марево, окрасившее все вокруг. Тигры не просто убивают, они играют с жертвой и всегда оставляют свой почерк в виде разорванных на части тел и рек крови.

Юнги такого не видел, но он слышал от тех, кого послушался и оказался в этой клетке. Уже во дворе Юнги поднимает голову, смотрит через его плечо на отдаляющуюся дверь, на кровавые следы на каменных ступеньках, и поворачивается к черным автомобилям, заполнившим двор. Альфа подходит к Роллс-Ройс Фантом, для него сразу открывают дверь, и он вместе с омегой на руках садится на сидение. Ни на секунду не отпускает, поглаживает по спине, по волосам, и Юнги оставляет весь свой страх и сомнения за пределами его рук. Тот самый страх, поддавшись которому четыре дня назад, омега ушел от этого альфы.

Юнги прикрывает веки и возвращается в ту ночь, когда после очередной тайной встречи с другими омегами из движения сопротивления, наслушавшись их слов, вернулся к нему без настроения.

— Ты заставил меня обращаться к тебе на «ты», не пытался мне навредить, но я боюсь тебя, — тихо начал диалог омега тогда, сидя посередине кровати. — Я боюсь, что мои желания потеряют для тебя значение, когда столкнутся с твоими.

— Я уважаю твои желания, — сняв пиджак, прошел к окну альфа.

— Даже отпустишь? — выпаливает Юнги и следит за неподвижной фигурой у окна. Наконец-то он поворачивается к нему, пару секунд, нахмурившись, смотрит на омегу, а потом, отвернувшись, говорит:

— Отпущу.

— И даже если я сейчас уйду? — подползает к изножью постели ничего не понимающий Юнги. Они сказали, что не отпустит, привяжет хоть цепями, а может, даже сожрет. Он заплатил за него состояние, его судьба и жизнь в его руках. Оборотни ужасны, они не знают, что такое сострадание, привязанность, тем более любовь. Люди для них никто, а один из трех ныне существующих могущественных оборотней-тигров говорит ему «отпущу».

— Даже, если ты сейчас уйдешь.

Юнги, не веря, пару секунд буравит спину альфы взглядом, а потом, проглотив ком обиды, соскальзывает с кровати. Юнги и не хотел бы, что бы его насильно удерживали, но он хотел хотя бы услышать, что ему не надо уходить, что он ему нужен. Омега снимает с себя халат, одевает джинсы и свитер, альфа даже не оборачивается. Ему даже взять с собой нечего, его привезли в этот дом голого, завернутого в пиджак того, кто его сейчас отпускает.

Уже во дворе, полном вооруженных оборотней, охраняющих покой своего хозяина, Юнги замирает. Он не верит, что он это делает, что уходит, а еще больше не верит, что альфа, который был волен распоряжаться его судьбой, выбрал отпустить его. Наверное, так и должно быть. Так будет лучше для Юнги, который наконец-то сможет обрести свободу. Восемнадцать лет Юнги провел на этой земле, и одиннадцать из них он был чьим-то рабом. Сегодня его отпустили, подарили свободу, о которой другие омеги и мечтать не могут. Он последний раз поворачивается к особняку, поднимает голову на балкон второго этажа, где стоит альфа. Он его не зовет, не просит остаться, он взмахивает рукой, охрана расступается, и Юнги, отвернувшись, понуро плетется к воротам. Юнги вернется к своим братьям из движения сопротивления и вместе с ними будет бороться против торговцев живым товаром. Он начнет новую жизнь, и пусть сердце с каждым следующим шагом все болезненнее ноет, и это пройдет. Юнги дошел до ворот, снова обернулся, но альфы на балконе уже не было. Только, когда ворота за ним закрылись, омега понял, что пошел против своих чувств и совершил ошибку, но возвращаться смелости не нашел. А альфа смелость нашел. Все равно пошел за ним, искал его, нашел и вытащил из клетки во второй раз. Первый раз он его купил. Он выкупил Юнги у купившего его на аукционе альфы. Он прибыл на торги последним и, только войдя, сразу же заметил среди уже проданных Юнги, потому что омега, нервы которого пережитого унижения не выдержали, не боясь наказаний, громко плакал.

Потом Юнги узнал, что человека, купившего его, зовут Чон Чонгуком, но его называют Тьмой. Юнги первое же утро в особняке нового хозяина посвятил новостям о нем, и уже после первых пару страниц нарытой им в интернете информации, кажется, поседел. Юнги так сильно испугался того, что узнал, что весь день прятался в кладовке в саду, а приехавший альфа не мог его оттуда выманить. В итоге Чонгук уехал, и только потом, голодный и замерзший омега вылез из кладовки. Чонгуку в глаза никто не смотрит, его охрана и прислуга при нем не смеет даже голову поднять, его боятся все — и люди, и оборотни, а Юнги он по вечерам приносил красные тюльпаны и малиновые пирожные. Сперва он оставлял подарки на пороге спальни, а потом осмелевший омега стал забирать их сам. Через месяц совместного проживания лед оттаял, Юнги начал улыбаться, ждал его, и даже отвечал на вопросы. Чонгук ни разу его без разрешения не прикасался, не ругал, голоса не повышал. Он просто приходил ночью, опускался прямо в одежде на кровать, подтаскивал к себе омегу, обнимал обеими руками и закрывал глаза. Он спал, а Юнги слушал его дыхание. Утром омега всегда просыпался один, и только смятая вторая половина постели говорила о том, что он спал не один.

А потом Юнги начал выходить в город, гулять с новыми друзьями, с омегами, как оборотнями, так и людьми, и через последних случайно познакомился с представителями движения сопротивления, которое боролось против торговли омегами. Они стали говорить, что любить таких, как он, нельзя, что он убийца и чудовище, что полюбивший такого и сам монстр. Юнги тогда много плакал, начал бояться новых чувств с каждым днем, все больше расцветающих рядом с альфой. Они говорили, что чистые сердцем не должны допускать тьме просочиться в него, но так вышло, что Юнги сам вырезал собственное сердце и подал этому альфе на блюдечке. Они так думали. На самом деле, этот альфа перед ним колено преклонил и поклялся защищать его сердце и даже от себя, если понадобиться.

<b><center>***</center></b>
Спустя два часа после возвращения домой с аукциона Чонгук проходит в спальню, которую освещает единственный включенный светильник на стене и, остановившись на пороге, смотрит на абсолютно обнаженного омегу, лежащего на черных простынях лицом к окну и спиной к нему. Он скользит восхищенным взглядом по плавным изгибам его тела, по тонкой талии и длинным стройным ногам. Одну руку омега подложил под щеку, вторая покоится перед ним на простыне. Восхищение сменяется жаждой, альфа сглатывает вязкую слюну, подходит ближе, опускается коленом на кровать. Омега сразу оборачивается, приподнявшись, тянется к нему, но альфа, взяв за кончик откинутое покрывало, накрывает им омегу и, прижав спиной к себе, укладывает обратно на постель.

— Нас учили оплачивать за добро хозяину, а могу оплатить только телом, — тихо бурчит Юнги в подушку.

— Все, что мне нужно, уже у меня в руках, — прижимает его сильнее к себе мужчина и, зарывшись носом в шею по линии роста волос, шумно вдыхает запах малины.

— Почему ты не берешь меня? — кое-как освободившись от объятия, оборачивается к нему Юнги. — Ты не хочешь меня? — смотрит с плохо скрываемой обидой. — Я знаю, что поступил неправильно, я это понял и прошу прощения.

— И не возьму, пока ты считаешь это платой за спасение, своей обязанностью за деньги, которые я заплатил, — поглаживает его скулы альфа.

— Но я хочу, — хмурит нос омега. — Я правда хочу. Ты купил девственника, я даже не знаю, каково это — быть с альфой, но, кажется, если я буду с тобой — я умру от чувств. А еще я завидую другим омегам, я ревную тебя к тем, к кому ты уходишь, оставив меня здесь.

— С момента, как я привез тебя в этот дом, я не вижу других омег, — давит большим пальцем на его губы. — Глупо ревновать того, кто принадлежит только тебе.

— Тогда я хочу твою метку прямо здесь, — проводит пальцами Юнги по своим ключицам, на которых черным маркером выведено <b><i>You are my ultraviolence</i></b>. — Хочу, чтобы ты был моим, а я твоим. Если это безумие, то оно на двоих.

— Опять рисуешь на себе? — улыбается альфа, проводя подушечками пальцев по размазывающейся надписи.

— Когда я впервые увидел тебя, я понял, что ты тот самый. Ты тоже это понял. Я видел это в твоих глазах, потому что никто в них смотреть не мог, а я не понимал, почему, — с улыбкой отвечает ему омега. — Оказалось, что на меня ты смотрел с нежностью, и мне не дано увидеть то, что видят они, почувствовать угрозу, которую чувствуют они, потому что я чувствую только покой и безопасность. Я знал это всегда, но я поддался их словам, отступился, и я жалел об этом все эти четыре дня после того, как вышел за ворота. Я поверил тому, что о тебе говорят, принял их видение тебя и забыл о том, кто ты со мной. Какой ты со мной, — Юнги поднимает руки, тянется к его рубашке и по одной расстегивает пуговицы. — Они говорили, Чон Чонгук тьма, она расползается по городу, для нее нет преград, и она даже забрала самую чистую душу, но у меня ее никогда и не было, и не нужна она мне, пока ты так на меня смотришь, пока ты держишь мою руку, — тянет вниз рубашку и, сняв, бросает на пол. — Я позволил себе слушать кого-то, а не свое сердце, и ушел, любя. Я ведь люблю и буду любить тебя всегда.

Чонгук, облокотившись о постель, нависает сверху, не мешает, впитывает каждое слово, каждое прикосновение. Он следит за его трепещущими ресницами, за раскрытыми губами, с которых срываются слова, разъедающую всю горечь, копившуюся с ними годами. Юнги обхватывает ладонями его лицо, сам целует, медленно раскрывает его губы, прикрывает веки и отдается сладкой истоме, потому что одни только поцелуи с ним пробуждают каждую клетку организма омеги. Он обвивает ногами его поясницу, тянет на себя, заставляет альфу опустить свой вес на него, и видит, как последние преграды в его глазах рушатся, сгорают дотла в желтом пламени желания. Юнги упирается ладонями в его грудь, заставляет Чонгука лечь на спину и, устроившись сверху, проводит ладонями по мощной груди. Сперва он целует шрамы от <i>трех пулевых</i> ранений в груди, задерживается на следе от <i>ножевого </i>там же. Он поглаживает след от еще одного <i>пулевого</i> на правом плече, Чонгук, конечно, не скажет, что стрелял в него бывший конкурент, застав врасплох. Также он не скажет, что <i>пулевое </i>на животе тоже от него, и, как <i>последняя </i>выпущенная в сердце. Юнги и не важно, как он получил все эти несовместимые с <i>одной </i>жизнью ранения, для него главное, что сердце под его ладонями бьется, и бьется оно для него. Юнги не вылечил эти раны, не успел, но лечит поцелуями его душу, а Чонгук крепче его бедро рукой сжимает, второй помогает омеге избавить его от брюк. Он любуется фурией, оседлавшей его, не устояв перед соблазном, снова тянет его на себя и глубоко целует. Чонгук боится делать лишних движений, лишь бы не напугать омегу, позволить ему самому открыть для себя тело альфы, который ради его покоя и удовольствия сдерживает могущественного зверя внутри себя, впервые учит его дисциплине.

— Меня учили, как вести себя в постели, но я все забыл, — смущается Юнги, не осмеливаясь пойти дальше.

— Надо чувствовать и забыть про все, что тебе говорили, — приподнявшись, вжимает его в простыни Чонгук, разводит его ноги и устраивается между ними. Он покрывает поцелуями его ключицы, спускается ниже, долго целует его живот. Юнги понемногу расслабляется, прикрывает веки и позволяет ощущениям полностью поглотить его. Чонгук целует внутреннюю сторону его бедер, проводит языком по колечку мышц, Юнги бьет первая волна удовольствия. Он сжимается, непроизвольно соединяет колени, Чонгук мягко на них надавливает, вновь разводит.

Юнги откидывает голову назад, пытаясь сконцентрироваться на потолке, особо не получается, потому что все чувства и ощущения Юнги собрались там, внизу, где альфа ласкает его языком. Чонгук помогает себе пальцами, Юнги выгибается, сам насаживается, комкает простыни и кажется, задыхается от удовольствия.

— Будет больно, — поднимается к его лицу Чонгук.

— Меня это не остановит, — поглаживает его смоляные волосы омега и смотрит с таким доверием, что альфа сдается.

Чонгук двигается плавно, медленно, толчки не прерываются, а его взгляд с глаз напротив не соскальзывает. Чонгук хочет поймать любое проявление дискомфорта, прочитать на кукольном лице просьбу остановиться и сразу ей последовать, но Юнги только открывает и закрывает рот, сильнее цепляется ногтями за его плечи. Даже когда Чонгук входит до упора, замирает, боясь сделать лишнее движение, Юнги сам двигается на его члене, обнимает его за шею и дальше стонет в его губы.

Они словно одно целое, двигаются в одном ритме, отдают и берут без остатка. Они принадлежат друг другу с начала времен, получили эту любовь как наследие, впрыснутое в кровь, которое другие зовут ядом, а они благословением, и сейчас, на этой постели они и физически сплетаются воедино.

— Мне кажется, я умираю, — не может по-другому передать свои ощущения Юнги, которого бьет крупной дрожью от первого в жизни оргазма. Чонгук замедляет темп, тягуче медленно двигается в нем, продлевает ощущения омеги, а потом, заметив слезы, говорит:

— Я все-таки сделал тебе больно.

— Нет, — прижимает его к себе Юнги. — Я плачу, чтобы не взорваться от того, насколько мне хорошо. Не останавливайся, прошу.

Чонгук слушается, придерживая его под коленями, продолжает двигаться, кровать под ними поскрипывает, у Юнги под веками звездный дождь, и он в нем купается. Чонгук кладет ладонь на живот омеги, вдавливает его в постель, второй рукой держит его под задницей и кончает в него. Он двигается еще пару раз, а потом, толкнувшись до конца, замирает, не выходит, зарывается лицом в его плечо. Юнги поднимает руки, обнимает его, не выпускает, сжимает его в себе и шепчет в ухо:

— Ты нежный в постели.

— Я нежный с тобой.

— А ведь тебя все боятся.

— Только ты не бойся. Их страхом я упиваюсь, твой заставляет меня чувствовать себя отвратительно. Настолько отвратительно, что я тебя тогда отпустил.

Через полчаса на разворошенной постели лежат два обнаженных тела. Омега на спине, между его ног лежит альфа, он целует его живот, вдыхает их ставший единым запах, поднимается выше, сцеловывает засохшие слезы, слизывает кровь, которая вытекла из красующейся на ключицах свежей метки и испачкала подушку, и, положив голову на его грудь, обнимает.

— Я люблю тебя, — убирает волосы с его лба Юнги. — И что бы завтра ни случилось, где бы я ни оказался, сколько бы пуль и ножей ни пытались нас разлучить, я всегда буду говорить, что люблю тебя. А если однажды я проснусь, и тебя все-таки заберут у меня, я буду продолжать говорить, что я все еще люблю его.

— Я буду с тобой всегда, — целует его костяшки Чонгук. — Буду с тобой и в лучшем из миров, и в самом страшном из них, буду с тобой и в этой комнате, и в той, что с белым потолком, и даже если размер нашего следующего убежища будет два метра на семьдесят — я и там буду с тобой.

<b><center>Наши дни</center></b>

Юнги благодарит шофера и, выйдя из автомобиля, несмотря на усталость после интервью, передумывает идти сразу в дом и, заметив знакомую фигуру в беседке, двигается в ее сторону. Он проходит под навес, скрестив руки на груди, наблюдает за мужчиной, который настолько ушел в свои мысли, что не замечает его присутствия. Альфа стоит лицом к лужайке, следит за газонокосильщиком, покуривает толстую сигару, зажатую меж пальцев, и выглядит, как и всегда, настолько привлекательным, что Юнги сразу забывает об усталости, и уже представляет, как поведет его наверх, и они примут ванну вдвоем. Руки этого альфы снимут всю усталость, а поцелуи залечат старые раны.

— Любимый, наш садовник сейчас сам себя поранит, пойми уже, что не все твой взгляд выносят, — усмехается омега.

— Когда ты вернулся? — оборачивается Чонгук и, положив сигару в пепельницу, подходит к нему. — Как прошло? Что ты им рассказал?

— То есть, ты не смотрел мое интервью? — обижается Юнги.

— Смотрел, — поправляет его съехавший шелковый шарфик Чонгук. — Но хочу, чтобы ты рассказал.

— Я сказал, что все еще люблю его.