эстетика саморазрушения.

Затем он делает шаг к двери и кладет ладонь на дверную ручку, когда неловкую атмосферу, будто молотом безудержных мыслей, рушит голос Кенсу.

— Теперь ты счастлив, Чонин?

И это едва ли отличается от того, когда тебя окунают в ледяной водопад. С напуганными нервными окончаниями, вопящими о помощи, Чонин не уверен в том, что нужно сказать или подумать потому что… что? Но Кенсу принимает его молчание за согласие, продолжая терзать себя изнутри.

— Тебе больше не нужно терпеть меня. Я возвращаю тебе свободу. Прекрасно, не правда ли?

Пальцы Чонина сжимают дверную ручку, изо всех сил пытаясь оставаться спокойными и противостоять этому моральному избиению. Он не уверен, что происходит, потому что все кажется неправильным. Все неправильно, и он не знает, как это исправить. Особенно когда Кенсу говорит…

— Потому что… я всегда знал, что ты ненавидишь меня, Чонин.

И Кенсу улыбается. Он улыбается той же болезненной и саморазрушающей улыбкой, будто весь мир сказал ему, что он самая отвратительная вещь в мире за всю историю человечества; как будто он ничтожество, меньше, чем бесполезная горстка мусора, и ничто не может спасти его от удушающего пламени проклятия.

— С момента, когда мы встретились в первый раз… Со дня, когда я испортил твою вечеринку на день рождения… Переехал к тебе… даже в день нашей свадьбы… Я всегда знал, что ты ненавидишь меня всем своим существом, Чонин.

ᅠᅠᅠ