Глава 52
Если бы Сехуна не поддерживал кто-то на самом верху, ничего подобного, разумеется, бы не было, но...
— Надо отвлечь его адвоката, а самим нанести визит.
— Ты хочешь обойтись без следователя? — уточнила мама.
— А зачем нам следователь? Я пожелаю, чтобы Сехун собственноручно написал признание и подтвердил магически. Нам только бумага нужна.
— Всех вместе нас к нему не пропустят, — заметил дядя.
— Одна Лалиса не пойдет, — тотчас вскинулся Чонгук.
И родители его дружно поддержали.
Я закатила глаза, но, вздохнув, признала их правоту.
К Сехуну, особенно сейчас, когда он загнан в угол, без присмотра лучше не соваться. А вот с кем пойти? Точно не с родителями — я боюсь, они, не дослушав, просто размажут его на месте. И получат обвинение в чудовищной расправе над беззащитным.
Дядю? Но его лучше оставить присматривать за родителями.
— Чонгук пойдет со мной, — улыбнулась я. — Мы все располагаем одной и той же информацией, а у Чонгука по ходу разговора могут возникнуть вопросы, которые мы упустим.
Мама с папой переглянулись. Я думала, они начнут возражать, но родители согласно кивнули.
— Подождите здесь, я сейчас договорюсь. — И дядя ушел к «нашему» человеку.
Через несколько минут все решилось. Даже адвокатов не пришлось нарочно отвлекать — им и так хватало дел в попытках выцарапать преступника если не под домашний арест, то под залог. Я мельком услышала сумму и мысленно охнула — три миллиона золотых. Да это едва ли не половина армейского бюджета, который выделяют отцу на материковую кампанию! Гигантские деньги для частного лица!
Во что же вляпался мой бывший будущий муж? Почему он вообще пошел убивать эту девицу собственноручно? Зачем так спешил? Ведь по плану мы рассчитывали спасти лгунью... никто не собирался допускать ее смерти, не зря Чонгук поставил вокруг нее мощный защитный барьер.
На личное участие ди Монтеро мы не рассчитывали. Это был неприятный сюрприз. Который теперь может облегчить всем жизнь...
— Лалиса?
М-да... видеть Сехуна в таком положении мне еще не приходилось. Его еще не переодели в тюремную робу, но уже забрали камзол, пояс, шпагу и прочие мелочи. А в узкой полутемной камере за решеткой этот утонченный аристократ и вовсе смотрелся... странно.
А еще взгляд. Сехун излучал уверенность, резко контрастировавшую с положением, в котором он оказался. И я не могла не признать, что вскоре адвокаты действительно смогли бы его вытащить.
Сехун улыбнулся, словно решил, что я пришла его проведать, но миг спустя в его глазах отразилось понимание истинной цели моего визита. Сехун сжал кулаки. Кажется, даже так он не был готов признать окончательное поражение.
Я чуть склонила голову вместо ответа на приветствие.
— Лорд ди Монтеро. — Чонгук же не стал себе отказывать в удовольствии и усмехнулся.
Кажется, Чонгук только сейчас его заметил. И демонстративно откинулся на стенку, тоже усмехнулся, отзеркаливая:
— А, лорд Чонгук. — Бывший муж не стал использовать титул, только фамилию рода. — Не ожидал, что вы согласитесь сопровождать юную леди, тем самым ставя под угрозу репутацию Лалиса. Если бы я не был ограничен этими стенами, я бы... непременно попросил генерала Манобана обратить внимание на вашу грубость.
— Не утруждайте себя беспокойством, лорд ди Монтеро. Генерал Манобан , естественно, в курсе и одобряет, ведь я сопровождаю... свою невесту.
— Лалиса?!
Вот как, скажите мне, как можно произнести мое имя, в котором нет ни одного шипящего звука, так, что мне показалось, будто за решеткой исходит яростью целый клубок змей?
— Разве это новость для тебя, Сехун? — Сама не знаю почему, но я вдруг почувствовала дикую усталость. Не физическую — другую. Словно вся прошлая жизнь с этим человеком легла вдруг мне на плечи. — Я никогда не скрывала, что мне нравится лорд Чонгук. И ты это знал. На что ты вообще надеялся?
— На то, что ты станешь моей навсегда, — резко и прямо ответил бывший муж. У меня по спине словно морозом хлестнуло, столько было в его голосе... чего-то непередаваемого словами. — Ты пришла за выигрышем, верно?
— Да, Сехун. Ты угадал. — Я пожала плечами и даже чуть улыбнулась краешком рта. Он что, ожидал иного? Вряд ли.
— Ты хочешь, чтобы я сделал признание, заверенное магией? — все еще почти спокойно уточнил Сехун. Он держал лицо до конца, другого от него и ждать не следовало.
— Не только.
— То есть? — Вот теперь он действительно слегка опешил и не смог этого скрыть.
— Я хочу знать, кто затеял всю эту интригу. Кто пытается собрать артефакты императорской семьи и зачем. Кто заставил тебя лично убить Веронику и почему. Ведь этого не было в вашем первоначальном плане.
Мне показалось, что Сехун перестал дышать. Глаза у него всегда были большие и красивые, он умело этим пользовался, соблазняя женщин любого возраста и статуса. Но сейчас от притворного дрожания ресниц не осталось и следа — Сехун уставился на меня словно испуганная дневным светом сова. Сходство усилилось тем, как мужчина на глазах осунулся и побледнел, отчего синие озера стали казаться еще больше. Удивительно... раньше я умерла бы за один такой взгляд. А сейчас мне одинаково все равно и любопытно.
— Ты не знаешь кто, но знаешь, что было в плане? — недоверчиво уточнил Сехун, беря себя в руки и стирая с лица любой намек на эмоции.
— А ты ждешь объяснений? — удивилась я и, не дожидаясь начала бесполезной перепалки, слово в слово произнесла заранее заготовленную фразу, выверенную, проверенную и перепроверенную, — то самое желание, которое он мне проспорил, закрепив пари магией.
Я не оставила Сехуну ни малейшей лазейки.
Он скривил губы и, легко оттолкнувшись от привинченной к полу койки, подошел вплотную к решетке.
К сожалению, здесь нет удобства допросной, но есть приступка, на которую, как я понимаю, ставят поднос с едой. Я протянула лист бумаги особого производства, восприимчивой к магии. Вместо писчих принадлежностей — кристаллический заостренный стержень, вместо чернил — магия.
На всякий случай я невзначай продемонстрировала Сехуну, что и бумаги, и стержней у нас запас, сломать и тем самым сорвать признание не получится. Да и клятва, скрепившая пари, не позволит.
Сехун обжег нас с Чонгуком полным ненависти взглядом и буднично пообещал:
— Я вас убью, обоих. Если ты не будешь моей — не будешь ничьей.
И принялся писать.