18. Лепестки
Она встречала уже вторую весну в клане Акасава. Хотя у самой Харуми было свое летоисчисление. Дважды прошла Танабата. И приближалась третья.
«Дурацкое рыбье предсказание!» — в сердцах ругала она Амо. Одна единственная весточка… Зачитанный до прозрачности клочок пергамента. Мелкий острый почерк. Размытые строчки, которые Харуми всегда трактовала по-разному. И больше ничего.
«Как жаль, что я не могу обратиться птицей, как отец, и хоть ненадолго оказаться дома»
Понятие дом — для нее уже было чем-то абстрактным. После спасения деревни и наследника клана, Акасава приняли ее в клан во всех смыслах. Даже Горо стал намного реже приставать к ней, а если и донимал, то уже без злобы. Скорее из вредности или потому что по-другому не умеет.
— Опять выиграла! Лисица ты, Руми…
Они бросали кости снова и снова. И Харуми раз за разом побеждала. Было это везением или она действительно схитрила, чтобы Юки исполнил ее желание — остаётся загадкой.
— Просто я очень хотела увидеть как ты…
— Молчи! — прервал ее Юки, озираясь по сторонам, то ли желая убедиться, что их не услышат, то ли просто подыгрывая девушке в этом спектакле. — Я всё понял…
Харуми рассмеялась, собрала кости и вновь бросила их в деревянный стаканчик. Она уже представила, как будет наблюдать за этой картиной — загримированный Юки в женском кимоно и с веером. Такое зрелище обидно будет пропустить.
— Развлекаетесь? — растолкав собравшихся вокруг Харуми людей, возмутился Горо.
«Его никто не пригласил на игру, от того и недовольный»
— А что? Готов проиграть?
Несмотря на то, что они с Горо закопали топор войны ещё после того пожара, Харуми не отказывала себе в удовольствии немного подтрунить над ним. Как впрочем и Горо, любящий задираться.
— А если выиграю? Исполнишь любое желание?
— Слово синоби.
Обещание было скреплено рукопожатием, которое Горо не спешил разомкнуть.
— Я придумаю что-то по-настоящему стоящее, Харуми. И ты обязана будешь исполнить мою волю.
— Выиграй для начала.
***
Они лежали на полу, скрестив руки и ноги. Их тела отбрасывали тени на потолок.
— Я люблю тебя, — мужской шепот нарушил тишину, казалось даже догорающие свечи дрогнули от его признания.
Но Акеми была спокойна. Его слова не тронули её так, как он того ожидал. А может, она просто умела притворяться. Тонкая рука потянулась за нагадзюбаном, она даже не посмотрела на него, словно Шин сказал что-то совершенно обыденное, не стоящее внимания. Словно она сотни раз слышала такие признания. Возможно, так и было. Но все они не стоили и рисового зернышка. А это было искренне.
— Акеми… — он перехватил ее плечи руками, аккуратно, будто боясь разбить фарфоровую вазу, заставляя посмотреть на него. А ведь ещё несколько минут назад прижимал её к себе, целовал. — Я люблю тебя.
— Мой милый мальчик, это не любовь. Это влечение, желание утолить голод. Ты забудешь обо мне так же быстро, как хотел снять это кимоно.
— Нет. Я женюсь на тебе.
Его голос дрогнул, несмотря на решимость и уверенность в собственных словах и поступках. Шин боялся быть отвергнутым той самой женщиной, что не покидает его мысли.
— На мне? — Акеми рассмеялась, завязывая узел на поясе. — Я старше тебя.
— Это не важно.
— Ты ещё встретишь хорошую девушку, которая будет принадлежать только тебе… Вы заведёте семью, детей. Со мной это невозможно.
— Мне нужна только ты.
В этот раз руки Шина были крепче, словно он пытался донести через прикосновения о силе своих чувств.
— И тебя не смущает род моих занятий? — изогнутая бровь, острая, как ножницы, улыбка. — В качестве приданного у меня этот дом, и мужчины, что захаживают сюда не только в поисках невесты… Я никогда не оставлю все это.
Шину сделалось плохо. Не от того, что она делила ложе с другими мужчинами и ему неприятно (он ревновал, но не винил ее, ведь сам влюбился, свалился ей на голову), а от того, что Акеми считает будто он так думает. Плохо от того, что она намеренно указывает ему на вид род своей деятельности, чтобы вызвать к себе неприязнь. Но ведь он смирился, он ни разу не испытал отвращения к ней, он восхищался ей, из года в год влюбляясь все сильнее. А сейчас, когда она его подпустила ближе — тут же отталкивает, выставляя себя в невыгодном свете.
Его молчание Акеми расценила по-своему.
— Вот видишь… Иди. Кадзу не понравится, если задержишься до рассвета.
— Ты нужна мне, — повторил юноша, собравшись.
Захлопнулась дверь и впервые за долгое годы по щекам Акеми Чхве потекли слезы.
***
Кадзу провел долгие дни и ночи, скитаясь по деревне, словно призрак. Он потерял всякую волю к жизни, его глаза были пустыми и лишенными смысла. Он страдал с каждым вздохом, каждым шагом, каждым мгновением, которое проводил в клане. Он знал, что боль никогда не прекратится, что она будет с ним всю жизнь. Глупо было терять бдительность. С самого детства за его спиной стояла смерть. Он не мог позволить себе потерять еще одного близкого человека. Но потерял. Харуми была неотъемлемой частью его существования. Ее уход оставил огромную пустоту, которую он не мог заполнить ничем.
Кадзу проклинал себя за то, что не смог защитить Харуми. Он мучился от мысли, что мог бы сделать что-то большее, чтобы спасти ее. Он чувствовал себя пленником собственных эмоций, погруженным в бездонную пустоту. И именно эту пустоту он решил заглушить саке в одном из доходных домов на окраине.
Шин, с которым он был на разведке, отправился в город. И Кадзу было совершенно всё равно, что тот соврал, якобы решил выбрать подарок для Юко. Мужчина знал, что юный синоби испытывает симпатию по отношению к другой женщине, и это не Юко.
— Дурак… — усмехнулся он, не до конца понимая кого обозвал. Себя — пьющего паршивый саке, чтобы заглушить боль потери? Или влюбленного в госпожу Чхве Шина? Все одно. Ведь Харуми больше не вернётся в его жизнь, а Шин никогда не сможет быть с Акеми.
Кадзу сидел на полу, прислонившись спиной к стене — одна нога вытянута, другая согнута в колене, — держал в руке пустую бутылку и смеялся. Зло. В отчаянии. Вокруг него были такие же выпившие несчастные люди, и у каждого была своя история. Возможно, мужчина, которому не понравился смех соседа тоже переживал боль утраты… Или был неудачником. Уже было не важно. Завязалась драка, в которой у него не было шансов. Кадзу даже не прикладывал должных усилий, хотя и позволил себя ударить пару раз — думал это поможет снова почувствовать себя живым. Однако, ни саке, ни драка, в которой Кадзу одержал победу — не заполнили пустоту внутри. Было все так же погано.
Он не помнил, как оказался на улице. Или как дошел до реки, чтобы умыться, стерев свою и чужую кровь с лица и рук. Он не помнил, как завалился под каким-то деревом, не желая волочиться обратно к дому, где этот наивный в любовных делах юнец Шин с красными щеками будет врать про свой поход на городской рынок. Кадзу не помнил, как его одолел сон, потому он не смог сразу понять разницу между реальностью и фантазией.
***
А она уже два года не покидала окрестности клана, в котором жила. Это объяснялось, выверенным за годы существования клана, порядком, женщины — занимаются внутренними делами клана, а мужчины — берут задания. Харуми считала это странным, ведь росла и воспитывалась в других обычаях, а учитывая свою природную особенность — она идеальный синоби под лисьим прикрытием, сидеть все время в клане было нелогичным решением. Однако, не ей спорить с Наоки.
Когда Горо победил и загадал свое желание, Харуми даже обрадовалась. Ведь ей предстояло отправиться в город вместе с ним. Теперь же, возвращаясь обратно с «заказами» женщин Акасава, Харуми понимала почему Горо взял ее с собой. Даже будучи девушкой, она устала от поисков нужной ткани, посуды и украшений, что уже говорить о молодом мужчине, которого эти вещи явно не приводили в восторг.
За время их трехдневного путешествия они почти не задирали друг друга. Горо даже прислушался к мнению Харуми при выборе мечей, чем удивил всех мужчин в округе.
«Это ж надо… Спрашивает девчонку, какой меч купить!»
«Я свою дальше двора не выпускаю, пусть хозяйством занимается. Ещё не хватало, чтобы лезла в мужские дела»
Были и другие реплики, не предназначенные для ушей девушки, но кицунэ их слышала, мысленно отмечая, что никогда не хотела бы себе мужа, который считает женщину лишь средством получения удовольствия и продолжения рода.
В клане Наито, рядом с родителями, ей в голову не приходили мысли о том, что кто-то может с таким пренебрежением относиться к женщине. Ведь в клане все были равны в правах, хоть обязанности и были условно разделены между мужчинами и женщинами, но девушки-куноити могли отправляться на задания, обучаться и распоряжаться своей свободой, чего не было у Акасава, и чего уж точно не было у обычных девушек.
Вечер. Чтобы как-то дать отдохнуть лошади, Харуми и Горо спешились с повозки. Нужно было найти место для ночлега. Разумно было переночевать в городе, но Харуми не хотела задерживаться. Воспоминания о былом нахлынули на нее, стоило побывать на рынке — она вспомнила тот день, когда они с Кадзу бежали от городской стражи. В какой-то момент Харуми чуть не поддалась искушению и направилась к дому госпожи Чхве, чтобы передать весточку домой, но вовремя опомнилась, настояв не задерживаться и отправиться обратно без промедления. Горо вновь не спорил.
Остановились недалеко от реки, где можно было напоить лошадь и самим привести себя в порядок.
Ветви деревьев тесно переплетались, образуя высокий сводчатый потолок. Харуми решила сбросить надоевшую за время своей дороги обувь и пройтись босиком прямиком до воды. Она вдохнула цветочный аромат и, увлечённая бликами лунного света, даже не заметила, как за ней наблюдают со стороны.
Нежные соцветия, собранные в гроздья на длинных тонких ветках. Ветер, чуть покачивающий опавшие лепестки на водной глади. Это было похоже на чудо. Словно сами боги высадили здесь целый сад во славу весны. Во славу Харуми. Ее волосы рассыпались водопадом, когда Харуми стянула шнурок с высокого хвоста.
Проклиная себя за внезапное и несвойственное ему любопытство, Кадзу спрятался за ближайший куст. Затаив дыхание, он наблюдал за ней со стороны. Среди буйства весны, именно она вызывала восхищение. И словно лепесток, с его губ сорвалось имя:
— Харуми…
В нем боролось желание приблизиться и необходимость оставаться в тени.
Она была в одном лишь белом нагадзюбане, который с каждым шагом погружался в воду и очерчивал ноги девушки.
Против воли Кадзу залюбовался. Харуми в этот миг была красива не только внешней красотой. Её манера двигаться, все в ней было грациозно.
Нужно было исчезнуть, пока его не обнаружили, как мальчишку за подглядыванием, но он медлил, зачарованный красотой движений своей бывшей ученицы.
«Очнись, глупый! Перепил, теперь мерещится»
Но он продолжал наблюдать, как вода обнимает ее нежное тело, восхищаясь игрой света на ее гладкой коже. Душа рвалась к ней, крепло желание обнять ее и сказать, что скучал…
«Это сон… Ее нет. Подойдёшь — проснешься»
Новая волна тоски и горечи заставила его отвернуться и уйти. Перепил. Бред. Видение, столь же жестокое, сколь и прекрасное… Два мира, соприкасающихся лишь на уровне души и фантазии.
Разве может разум так помутиться от саке? А от горя? Привиделось… Захотелось вернуться, но не застав там Харуми, можно напугать какую-нибудь девушку, с которой он ее перепутал. Кадзу сжал кулаки до хруста, впервые не заметив под ногами яму и угодив в нее ногой, повалился на землю.
«Пьяный» — вздохнул он, в глубине души радуясь, что никто не видел этого позорного момента. Опасный синоби, наставник и боец — лежит на траве, запнувшись после бутылки саке и драки в не самом лучшем питейном заведении. Он покачнулся, встав быстрее, чем планировал и чуть было снова не упал, услышав за спиной голос той, кто, как ему казалось, мерещилась несколько минут назад у реки.
— Стой! Или испепелю!
И Кадзу остановился, но внутри все содрогнулось.
«Сон…» — заверял он.
— Нет. Ты добрая. Покусать, конечно, можешь…
Обернулся медленно, чтобы не проснуться и успеть увидеть лицо, рассмотреть поближе. Какая она… стала бы? Если бы не…
— Как ты можешь шутить?!
В её глазах горел огонь. От нее самой веяло жаром, от мокрой ткани исходил пар. Харуми была похожа на вулкан, который вот-вот извергнет лаву, уничтожив все вокруг, включая этот дикий вишневый сад и спящего в нем Кадзу.
— Что ты… — тихо, еще не понимая, что перед ним действительно живая и невредимая Харуми. — Какие шутки, ночной ёкай?
— Опасный ночной ёкай.
И тут земля окончательно ушла из-под его ног. Два года он её так не называл. Вокруг падали белые лепестки, мелькая перед глазами, как и воспоминания о девушке, которая когда-то ворвалась в его жизнь подобно весеннему ветру, а затем так же быстро исчезла.
Они стояли молча, глядя друг на друга. А лепестки все падали, падали, падали вокруг них, окутывая землю белым покрывалом. Время словно замерло.
— Я так скучала по тебе, — прошептала Харуми.
Стремительный рывок вперед, крепкие объятие. Почти обреченное соприкосновение, которое наконец заполнило пустоту внутри.ю. Сердце ниндзя забилось сильнее, резко. Его прошлое и настоящее внезапно объединились.
Он помнил, как она однажды смело призналась в своей любви и поцеловала его. Тогда он не мог ответить на ее чувства, был в смятении, не знал, как поступить, а сейчас:
— И я по тебе, — ответил Кадзу.