глава 19
— Так ты предал нас? — спрашивает, не отрываясь, Миша.
Стоят. Посреди леса. Паша — с ухмылочкой, Миша — ещё ничего не знает.
Мы в несколько раз его проницательнее.
— Знаешь, Миша, — отвечает Паша, — я бы и не стал предавать вас, будь вы более благоразумными. Были бы вы более человечными — я бы ни за что не предал вас.
Миша неотрывно смотрит на Пашу, глаза его горят, как свечи; вокруг темнота, но Миша озаряет небольшое пространство вокруг себя своим гневом.
Глаза Паши светятся помимо его настроения. Просто есть в них какой-то блеск; остатки огня, который ему пришлось пережить — руки над зажигалкой, ноги над конфоркой, волосы и брови тоже подпалены — и глаза, которые видели этот огонь у самых своих зрачков, несомненно, сохранили этот безумный свет.
— Вы — эксплуататоры. Берёте и ничего не даёте. Стало быть, тебе это чувство знакомо? — Паша делает шаг ближе.
Под его ногами стонет почва — полусырая, полувысушенная, эта почва рассыпается под весом его тела, мягчеет, принимает в свои объятия его ботинок. Волосы Паши пахнут гарью, гарью же пахнет и его вытянутое лицо, которое уже покрылось белесо-красными пятнами.
— Сделаешь ещё шаг, и я разорву тебе лицо, — рычит Миша, пятясь.
Боится. Пашу стоит — бояться. Паша сейчас похож на ястреба, на ту личину, которую для него выбрали. Лиза как знала, Лиза словно нюхом чуяла, что Паша — истинный ястреб. И нос у него вздёрнутый, а верхняя губа странно нависает над нижней, на манер изогнутого клюва. Глазки сейчас проницательно-медовые — но мёд этот не жёлтый, а скорее карий, гречишный — Мишин нелюбимый.
Мёд, мёд, мёд... Куда подевалась платиновая холодность этих глаз? Только у Миши сейчас она — платина — сияла в радужке, только она, как две дырявые луны, освещали Пашино лицо.
— Не разорвёшь, — хмыкает Павел Ружин. — Ты вообще в курсе, как Ника из-за вас страдала?
Вот — применяет те слова, которые она когда-то давно ему говорила. Вот — пытается отмыться — оправдаться в последний раз.
— Вот уж не ври, — кричит Миша, — она бы никогда...
— Сказала, — хмыкает Паша в ответ.
Глаза его за маской тоже горят кровавыми лунами — призрачно-тёмные, эти глаза, закрытые густой тенью из-под маски, всё равно умудрялись отбрасывать свет и гореть, как у Дьявола.
— Пока вы ходили к рельсам, она говорила со мной, — начинает Паша и Миша немеет, — говорила, мол, почему я не такой, как все они? «Все они» — это вы, конечно же. И Лизу она терпеть не могла, за её косы красивые, за глаза зеленовато-карие, ненавидела Лизу даже за то, что та дышала рядом с ней одним воздухом. Такая вот ненависть, доходящая до абсурда.
Паша разводит плечами и ожидает реакции Миши, но тот молча сверлит его взглядом. Миша уверен, что это ложь, но уверен он в этом только сейчас, то, что узнает потом — полностью разобьёт его уверенность.
— А Женьку она и не любила никогда, — продолжает Ружин свою тираду, — потому что он только о себе думает. К тому же, разве можно представить, что такая, как Ника станет встречаться с таким, как Женька? Я вот сразу понял её позицию. А вы — нет. Всё гнетё свою линию, подчиняя всех и каждого под общий стандарт, надеваете маски животных, потому что вы и есть животные. Что, разве не так? Лиза просто гениально это придумала — нарядить всех вас в маски лесных зверей. Как в баснях у Крылова: людские пороки вы высмеиваете с помощью животных аллегорий.
Врал, бессовестно врал. Вот здесь — точно. Даже если это была не любовь, то глубокой страсти место точно было. Миша сам видел — пункт тринадцатый, день, кажется, тоже был тринадцатый.
Мишу перекорёжило от злости, от бессильной злости, перетекающей в обиду. Он сжимает кулаки, а задней мыслью надеется, что Лиза успевает сбежать.
«Терпи, — говорит себе, — чтобы ни случилось, в какую бы задницу тебя не засунули, — терпи. Зато, Лиза спасётся».
Мы страдали, и ты пострадаешь. Мы терпели, и ты потерпишь.
Ты же мужчина, Миша? Ты же можешь?
— Ты предал нас, потому что мы Нику унижали? — спрашивает Миша.
Какое грязное слово — унижали. Паша — гниль та ещё. Потому что врёт, потому что пытается как-то очиститься за счёт чужих слов, на использование которых ему давали разрешение лишь в целях самосохранения.
Миша прикрывает веки, но слышит, как бьётся его сердце. Оно сейчас с ним не в ладу — беснуется отчего-то, трепыхается, взывает — взвывает — к справедливости, к поиску правды, которая прячется под колоссально высокими слоями лжи.
— Можно сказать и так. Но это не единственная причина, хотя и основная.
Паша складывает руки на груди, поза закрытая, но расслабленная, видимо. Не собирается пока атаковать, уже хорошо.
Но где же люди с автоматами?
— Ты же должен понимать, что мы с тобой немного — похожи. Я в твоих глазах, наверное, предатель. Но разве ты сам не бывал в этой мерзкой шкуре, разве тебе не приходилось хлебать через край [рот] эту желчь, выглядеть в глазах других — предателем? Ты ведь писал нам, ты же нас и предал. Двойное предательство. Я тоже, Миша. Я тоже — двойной. Во всех смыслах.
— Ты гнида, — шипит Миша от переполнявшей его злости — от переполнявшей его желчи.
Миша, вдруг вспомнив о Лизе, не перестаёт перебирать её образ, мусолить в своих воспоминаниях, как мусолят старую фотографию в пальцах. Она сбежала, она должна была сбежать. Миша — проиграл, но Лиза — ещё нет.
— Хочешь ли узнать, откуда я знаю стих твоей бывшей подружки — Даши, кажется? — так вот, она тогда тебя из-за меня бросила. Говорила, что это временно, говорила, что ещё обязательно вернётся, хе-хе... Только вот некуда стало возвращаться — ты стремительно портился. Дашка ведь хотела, чтобы ты всегда рядом с ней был, а ты что? Поматросил и бросил? Отдаляться начал, — а она ко мне потянулась.
Миша стоит, как громом поражённый. В ночной тиши, человек против ястреба, человек против животного — мерзкого, чудовищного, отвратительного чудища — совсем один. Что самое ужасное, что чудище тоже имеет мозг человека, настоящий мозг, живой и умный.
Пашка Ружин — парень миловидный, дальновидный, завидный, да и вообще, он сам по себе очень «видный». Только один в нём изъян, самый крохотный, почти незаметный для остальных. Паша Ружин — предатель. Даже несмотря на его глупые попытки очиститься, даже несмотря на потуги помочь, высвободить заблудшую Нику из лап своих же людей — и ради чего? какая у этого цена? — Паша всё равно предатель. Это клеймо, просачивающееся через одежду, въедающееся под кожу, сквозь мышцы и сухожилия, прямиком — в нутро. Предательство заключено в желудке, предательство подобно чревоугодию. Предательство — как уголь раскаленный, как язва — внутри желудка.
Как желчь.
У Миши эта желчь тоже растекается по всему телу.
— Ты же понимаешь, что я — не ты. Не мог бросить её одну, бездомную, никому ненужную. Приютил в своём сердце, или, как в одной трагедии: «...Бедное поруганное имя! Сердце моё, как ложе приютит тебя». Ну, примерно вот так. Ты же знаешь, что «душа, как воды, глубока». С тех пор несладко тебе без Дашки, верно? Некому больше в грудь упасть, некого больше словами путать...
...Не оплетёшь возле неё паутины, не сможешь сердце девичье поработить, ибо не твоё оно больше, другой дом нашло. Ужасно, когда человеку идти некуда, но ужаснее этого, — когда некуда идти сердцу.
— Не нужна мне твоя Дашка! Я, может, и увлекался ею год-два назад, — говорит Миша сдавленно, — но теперь меня другое заботит. Что за причина — вторая, почему ты нас предал, — которую ты не озвучил?
Лукавая улыбка, сдавленный смех. Старается выглядеть зловеще, но выходит что-то другое, натянутое и глупое даже.
— Ты меня, Миша, бесишь. До ломоты в костях бесишь. Если бы я мог прямо сейчас уничтожить тебя, если бы закон благоволил мне, и судьи были на моей стороне, я бы тебе сердце выжег. Я бы сжил со света тебя, убил бы, проклял, надругался бы над тобой. И Лизу бы убил — тоже.
Паша, с виду спокойный и насмешливый, внутри полыхает огнём, этот огонь разросся в нём ещё в доме, сразу после побега Ники, а потом немного позже, когда его тело пытались сжечь. Когда пытались сжечь плоть, но выжгли лишь душу. Последние её остатки.
Миша нервно сглатывает, ударяет рукой в ствол — крепкий ствол, хороший. До боли в костяшках, до онемения пальцев. Ему и самому вдруг ненавистно стало всё это, но теперь всё ещё хуже, всё настолько отвратительно, что хочется выблевать, выплакать, высмеять весь этот спектакль.
О, низкие характеры! Они и любят, точно ненавидят — что?
— Вот только, я ещё не решил, кто кем из вас дорожит больше. Кого мне первым убивать? — почти кричит Паша и смеётся, теперь открыто.
Миша бы уши заткнул, Миша мог бы петь гимн России или стихи мамины читать про себя, но, неожиданно, слышит голос:
«Ты, Мишка Тургин, главное, не сдавайся. Если выдержишь, если сможешь продержаться под напором предателя, сможешь закончить эту историю. Мне её уже не окончить самой, — она не подвластна мне, но ты, мой Сын, всё сможешь. Ты же главный наш герой, ты то, за что люди цепляются».
И это словно придало сил. Второе дыхание открыло, показало, куда нить золотая идёт, где верёвочка ещё не оборвана — вьётся.
Пока Паша смеётся [натянуто], Миша стоит и наблюдает за лесом. Обитель его, дерево тёплое, мягкая хвоя, дом уютный, с одним овальным окошком, всё, как надо, как и положено. Миша ловит удовлетворение, ни жизнь, ни смерть ему больше не страшна, потому что он кое-что знает.
«Когда взойдут увядшие ростки, и прах обратится в плоть, а волк — воющий, стонущий — в лесной глуши обнажит свои клыки, тогда я и найду тебя, Лиза».
— Что «Инкогнито» сделают с нами, если поймают? — задаёт он свой вопрос, полный спокойствия.
Поднимается ветер. Треплет макушки мальчишек, Мишину и Пашину. Сдувает с их губ слова — почти бранные, которые не принято изливать в тексте. Миша вслушивается в шелест и верит, что Лиза уже выбралась на свободу. Миша и сам мог бы убежать, но велика вероятность, что Паша его всё-таки нагонит. Паша-то вон, какой форменный.
— Они уже поймали вас, — говорит Паша и ближе подходит. — Логово нашли ваше, так что, бессмысленно убегать куда-то.
У Миши сердце обмирает, падает гулко к самым ногам, в пятки закатывается и там, как кусок грязи, забывается.
— Игра была великолепная, ты не находишь? — спрашивает Паша и улыбается всё шире.
Слышен шум ветра, трески и шорохи, но всё это в ушах Паши звучит несколько преувеличенно — потому что бушует в нём самом.
Огонь. Пламя. Пожар.
...Огонь сердец — невидимый и тёмный,
Зажжённый в недрах от подземных лав...
И есть огонь поджогов и пожаров,
Степных костров, кочевий, маяков...
На расстоянии вытянутой руки. Сейчас ещё пару шагов и будет совсем впритык. Поздно бежать, ибо Паша уже сейчас может остановить, просто схватив за руку. Миша стоит, как соляной столп и внимает чужим словам, постепенно пробивающим дыру в его мнимой броне.
Паша ухмыляется, Паша явно доволен тем, что натворил. Последний шаг остался — поцеловать, как Иуда, и позволить людям с автоматами сделать всё самим. С Никой не вышло, но с Мишей, может, получится?..
— Не нахожу. Оставьте Лизку в покое! Нас всех оставьте в покое, ну, правда! — говорит Миша. — Она больше не играет, зачем вы продолжаете?
— Но в этой игре нет пауз, Миша.
— А тайм-аут?
— Разве это не одно и то же?
— Лиза достаточно умна, чтобы отказать вам в ваших требованиях.
В груди рвётся что-то, с треском, с грохотом, с зудом — сердце, наверное. Береги, Мишенька, сердце-то своё, оно одно у тебя. Одно на всех.
— Не думай, что этими словами оборвёшь наш с Лизой уговор. Она, между прочим, уже проиграла, — ехидно улыбаясь, говорит Паша.
Неужели из-за того, что они её логово нашли? Лиза должна была убрать этот пункт из договора, пока это можно было сделать. И тут Мишу осеняет.
— Если вы о нахождении логова, то Лиза вроде бы ясно дала понять, что если на его местонахождение натолкнёт кто-то из «Армагеддонов» (или из тех, кто ими притворяется), то это считаться не будет.
В глазах Паши мелькает удивление — оно подобно блику, мелкой серебристой вспышке, которая пробила отверстия в маске насквозь.
— Мы знаем об этом, но Лиза всё равно проиграла, — говорит Паша довольно.
Ему тяжело держать губы в улыбке, ему тяжело сдерживать смех — полукрик, полувопль, брезгливый визг отчаяния. Кто сейчас кого изматывает сильнее, остаётся на совесть третьему лицу — невидимому.
У Миши ёкает сердце (казалось бы, там уже и ёкать нечему), и он спрашивает:
— Почему же это?
Паша делает ещё один шаг — робкий, но внушительный, — и стягивает с себя маску. Припадает к Мишиному уху и шепчет, точно шипит:
— Потому что ты окольцован, Миша. Окружён. Все вы повязаны — нами.
***
А дальше бег. Долгий, безостановочный, куда-то не туда, не сюда, в никуда. Миша бежит, но его хватают под руки, трогают своими этими автоматами травматическими, как будто настоящими.
Напугать хотели, ага. Глупо было полагать, что эти черти настоящие автоматы найдут где-то.
Миша видел, как Лизу волокли куда-то, а она вырывалась, как раненый олень, как кролик в силках. Пыталась убежать, но её буквально за все части тела держали, — и волокли вперёд.
Лес вновь замолк — удручённый, униженный, покинутый всеми живыми душами. Ему оставалось лишь приютить мёртвые.
Его, Мишу, тоже волокли. Грубее, чем Лизу, но тоже на выход. Лишь возле железной дороги разминулись. Мишу потащили к автовокзалу, а Лизу там оставили, потому что сейчас выбор за ней: или Ока или рельсы.
Миша, кажется, что-то кричал, — но его упорно игнорировали, даже сам лес, даже звук мира не внял его мольбам. Всё безмолвствовало, лишь открытый рот Миши свидетельствовал о том, что он что-то кричал.
Немая сцена. Занавес — но до него рано.
Не убежал Кролик, хотя Миша и говорил ему, чтобы бежал. Беги, кролик, беги отсюда, подальше из леса, подальше от этого кошмара. Через несколько метров запихнули Мишу в машину, и повезли к автовокзалу, зачем, правда?
Паша — ублюдок, вот и где он, этот Паша? Опять испарился, вновь исчез, вновь вышел сухим — и, разумеется, не-предателем. Миша никогда не забудет эти глаза, красные, тёмно-медовые, совсем не те, которые Миша видел когда-то. Что есть настоящее?
Какие у него — настоящие?
Он бы сейчас же свалился без чувств от пережитого шока и страха, но обморок всё не приходил, зато тошнота в особом количестве — присутствовала.
Когда вытащили из машины и потащили в подземный переход, Мишу вывернуло в кустах. «Инкогнито» терпеливо ждали, когда тот весь свой шок и страх вывернет, а потом вновь взяли под руки и потащили вниз.
В подземке магазины разного сорта: и с табаком, и с чаем, и с игрушками. На выходах играют уличные музыканты и зарабатывают копейки от каждой песни. Потолки низкие, слабый запах земельный, табака привкус в воздухе, асфальт под ногами оплёванный, фантиками усеянный, грязью заляпанный — такой же, в общем-то, переход, как и сам Миша.
Как все уже (не)его «геддоны».
Грязненькие,
мёртвые немного,
но всё же
дети.
Тащили-тащили, и притащили куда-то. Вывели на полянку, за дом многоэтажный и, усадив несчастную жертву к стене, принялись говорить-наговаривать:
— Отучивайся, сколько тебе там надо, и вали отсюда. Можешь в другой район переехать, можешь город сменить, или страну вообще, но не пытайся найти нас — никогда, — иначе закончишь, как Мишина.
Фамилия Лизы как ножом по сердцу резанула. Странно, что они говорят об этом сейчас, неужели уже управились?
— Что с ней? — пробормотал Мишка.
А сам чувствовал себя этим самым мальчиком, которого старшеклассники на деньги разводили. Только вот мальчишку того Миша спас, а кто спасёт Мишу?
— Не твоего ума дело. О ней тоже забудь, представь, что не было нас и всего этого — тоже не было.
Мишка руки к сердцу прижал, впечатал согнутые пальцы в кожу, чтоб не болело. Но болело всё равно так, словно в сердце его ножом поковырялись, как отмычкой в замочной скважине.
Жизнь всё это натворила. Лиза говорила, всегда говорила, что никогда не боялась жить, но Миша придерживался иного мнения. Жизнь капризнее удачи, это не фортуна даже, это слепая случайность. Рандомно она выбирает своих жертв и героев, чтобы одни страдали, а вторые становились эталоном нынешней культуры.
Роль жертвы — только твоя роль, не имеешь права менять её на роль героя или же прятаться под маской кого-то другого. Либо так, либо никак.
«У меня много к тебе претензий, жизнь, — думал Миша. — Может, объяснишь мне, почему ты такая несправедливая, продажная, злопамятная шлюха? Зачем ты карму выдумала, богов зачем в наши головы вбила, зачем нам все это? Верить больше не в кого, в себя если только. Но ты даже в себя не позволяешь верить, не то, что в богов».
— Умерла она, что ли? — спросил, а у самого слёзы по лицу заструились.
— Ага. Самоубийство совершила.
Вот так и бывает. Тот, кто презирает тебя за то, что ты яму себе роешь, — падает в свою же.