Горячий снег

<p dir="ltr">Возле орудия послышался испуганный оклик из ровика:

<p dir="ltr">- Стой, кто ходит? Стрелять буду!..

<p dir="ltr">- Жарь, только сразу, - насмешливо отозвался Уханов и сбросил с плеч снарядный ящик между станинами орудия. - А кричать надо, Чибисов, следующим образом:

<p dir="ltr">"Стой, кто идет?" И покрепче рявкать, чтоб коленки замандражировали. А ну-ка, голосни еще разик!

<p dir="ltr">- Не могу я... Не могу, товарищ сержант... стреляют, они стреляют, - оправдываясь, забормотал из ровика Чибисов жалким, всхлипывающим голосом. - Прикуривал давеча, зажег, а над головой - свись - и в бруствер. Ка-ак они пульнули из автомата!..

<p dir="ltr">- Откуда? Где стреляют? - строго спросил Кузнецов, не видя Чибисова и подходя к ровику.

<p dir="ltr">Одиноко темнело на огневой, словно бы давно брошенное расчетом, орудие, прикрытое чьей-то хлопающей на ветру плащ-палаткой, груда стреляных гильз меж раздвинутых станин, снежок в земляных морщинах брустверов - все показалось одичалым, лиловатым от близкого зарева на том берегу. А этот как озябший от холода голос Чибисова выборматывал из темноты:

<p dir="ltr">- Пригнулись бы вы, пригнулись... заметил он орудие, бьет...

<p dir="ltr">Чибисов не вылезал из ровика, был не виден в нем, сливался с его краями, и Кузнецов проговорил с раздраженной командной интонацией:

<p dir="ltr">- Что вы, как крот, зарылись в землю, Чибисов? В стереотрубу вас не увидишь! Выйдите сюда. Где Нечаев?

<p dir="ltr">Но было отчего-то стыдно и неловко после своей грубоватой команды смотреть, как завозился в ровике Чибисов, как выполз он боком на огневую и ныряюще пригнулся, сев на станину, с предосторожностью озираясь на противоположный берег; кургузая шинель топорщилась колоколом, выглядывало из подшлемника треугольное, приготовленное к опасности, небритое личико; карабин держал будто палку. "Странно, каким образом перенес он этот бой? - подумал Кузнецов, припомнив Чибисова во время бомбежки, когда упал он, а мыши с писком прыгали на его спину из нор под бровкой ровика, стесанной осколком. - Что он тогда говорил? А, да... "Дети, ведь дети у меня".

<p dir="ltr">- Наблюдаю я, товарищ лейтенант. А Нечаев в землянке... там они... Санинструктор туда пришла, Зоя... Рубин еще, ездовой. Чего-то они говорят. А тут с того берега стреляют... Кресалом чиркнул, а пуля - свись в бруствер. Нагнулись бы, не ровен час...

<p dir="ltr">- Откуда стреляют? Из какого именно места? - спросил Кузнецов.

<p dir="ltr">- С того берега, товарищ лейтенант. Близенько они в домах сидят, орудие наше видят...

<p dir="ltr">Это несмелое, заискивающее объяснение Чибисова, его маленькое, в неопрятной щетине личико, оборачиваемое то к нему, то к Уханову, это его какое-то глупое или мудрое беспокойство, его предупреждение - казались чуждыми, из другой жизни, и не было прежней жалости к Чибисову.

<p dir="ltr">- Снайперов заметили на том берегу, а перед носом ничего не видите, - раздраженно сказал Кузнецов. - Наблюдатель называется!

<p dir="ltr">- А? - весь подался на станине, всполошился Чибисов. - О чем говорите, товарищ лейтенант?

<p dir="ltr">- Наблюдайте повнимательнее за холмами - там немецкая санитарная машина. Убитых собирают. Не все время в тыл смотрите, но и вперед. Из-под носа немцы орудие утащат. Поняли?

<p dir="ltr">- Насчет снайперов сейчас проверим, что тебе мерещится, Чибисов, - сказал Уханов и, подождав, неторопливо и добродушно приказал: - Примись за бруствер, лейтенант.

<p dir="ltr">Чибисов, ныряй в ровик. В момент, ну! На огонек, говоришь, с того берега стреляют? Проверим.

<p dir="ltr">С шутливым видом он вынул из кармана зажигалку и, подкидывая ее на ладони, сделал знак Чибисову; тот, порывисто задышав, сорвался со станин, засуетившись, как зверек перед норой, втиснулся в ровик, затих в нем. Кузнецов стоял, едва сообразив, зачем все это нужно было Уханову.

<p dir="ltr">- Пригнись, лейтенант, на всякий случай. - Уханов нажал на плечо Кузнецова, пригибая его к брустверу, после пригнулся сам, поднял руку, тотчас чиркнул зажигалкой над головой. И в тот же миг на том берегу треснул винтовочный выстрел, фосфорически-жестко сверкнул огонек. Свиста пули не было слышно, но в двух шагах справа посыпались крошки земли с бруствера.

<p dir="ltr">- Оказывается, не мерещилось Чибисову, - сказал Кузнецов.

<p dir="ltr">- Очень близко сидят, стервы, - ответил Уханов. - Где-то в первых домах... Ближе некуда.

<p dir="ltr">- Пожалуй, Уханов, к рассвету надо бы засечь их, и два снаряда - туда, - произнес Кузнецов, выпрямляясь. - Заметили движение у орудия. Стрелять не дадут.

<p dir="ltr">- Говорил вам я, говорил! - отозвался из ровика утверждающий несчастье голос Чибисова. - Как в мешке мы. Впереди они, с тылу они рядом... Отрезали нас, лейтенант!..

<p dir="ltr">- Наблюдать, Чибисов! - приказал Кузнецов. - Только не дно ровика, поняли? Если что - сигнал, выстрел из карабина, и немедленно в землянку! Повторите.

<p dir="ltr">- Если что, из карабина стрелять, товарищ лейтенант...

<p dir="ltr">- И не спать! Пошли в землянку, Уханов.

<p dir="ltr">Они стали спускаться по выдолбленным в откосе земляным ступеням - речной лед внизу гладко багровел, залитый заревом.

<p dir="ltr">Вход в землянку был завешен плащ-палаткой, из-за нее пахнуло живым дыханием, донеслись неразборчивые голоса, и среди них сразу узнал Кузнецов голос Зои. И с мгновенным ознобом он вспомнил, как она с зажмуренными глазами прижалась к нему своим ищущим защиты телом - у нее были тогда грязные коленки - в те, мнилось, предсмертные секунды, когда их засекла самоходка и когда он полусознательно, почти инстинктивно прикрывал ее своим телом и готов был умереть так, защищая ее от осколков. Но и теперь он плохо сознавал, что в тот миг произошло с ним и особенно с ней. Может быть, это пришло из глубины веков; может быть, тогда мужчина в силу необоримого инстинкта так жертвенно и самозабвенно оберегал женщину для продолжения рода на земле.

<p dir="ltr">Помедлив у входа, Кузнецов подумал, какое будет у нее сейчас лицо, выражение глаз, после того как войдет он с Ухановым, и, сдвинув брови, отдернул плащ-палатку.

<p dir="ltr">Голоса смолкли. Кто-то кашлянул простуженно.

<p dir="ltr">- Плащ-палатку аккуратней бы... Снайпера лупят! В землянке было сыро, холодно, из артиллерийской гильзы синевато светило бензиновое пламя, озаряя мокрые стены. Здесь были трое - Зоя, Рубин и Нечаев; они, согреваясь, теснились около высокого огня потрескивающей самодельной лампы, и все повернули головы к входу. Сержант Нечаев, полулежавший возле Зои, локтем своим касаясь ее колен, - шинель расхристана на груди, так что виден тельник, - испытующе глянул на нее; вспыхнула под усиками эмалевая улыбка:

<p dir="ltr">- Вот, Зоечка, и лейтенанта дождались!

<p dir="ltr">А сидевший на пустом снарядном ящике ездовой Рубин вдруг заерзал, с преувеличенной занятостью стал хватать заскорузлыми большими пальцами брызжущие из гильзы языки огня. Зоя так быстро вскинула голову к Кузнецову, что блеснули, залучились тревогой зрачки, и тихо, с облегчением улыбнулась. Лицо ее ничем не напоминало то недавнее, что было подле орудия; оно сильно осунулось, похудело, в подглазьях обозначились полукруглые тени, губы почернели, казались искусанными, шершавыми. "Нет, - мелькнуло у Кузнецова, - никто бы не смог ее поцеловать в эти черные губы. Что у нее с губами? И почему так смотрит на нее Нечаев?"

<p dir="ltr">- Ну вот, слава Богу, что вы пришли, родненькие! - сказала Зоя, улыбаясь с откровенной радостью. - Я очень ждала вас, мальчики. Хотела увидеть живыми. Слава Богу, пришли. Где вы были?

<p dir="ltr">- Недалеко. В гостях у фрицев, Зоечка. Вот с лейтенантом немецкие посты проверяли, - ответил Уханов и, стоя с нагнутой головой, бросил к огню лампы кожаный круглый саквояжик, совсем домашний, с никелированными, заиндевевшими на морозе застежками. - Принимай, братцы, трофеи. Нечаев, расстели брезент! Небось жрать все хотите, как лошади? Нашему родному старшине - боевой привет. Сидит, видать, коровья морда, в тылу где-нибудь на своем котле и медалями, старый сортир, храбро позвякивает, страдает о нас!

<p dir="ltr">Нечаев засмеялся, а Зоя снизу смотрела на Кузнецова, покусывая губы, теперь уже не улыбаясь, а Рубин, суровея багровым лицом, скашивался исподлобья на Зою, громко сопел.

<p dir="ltr">- Лейтенант, - позвала Зоя, скорее не голосом, а огромными глазами на исхудалом лице, и закивала ему: - Сядьте, пожалуйста, со мной. Мне нужно поговорить с вами. Нет, - покусав губы, поправилась она, - вот возьмите записку. Это от Давлатяна. Он просил меня вам ее передать. Вечером я не смогла. Невозможно было отойти от раненых. Хорошо, что Рубин мне помогал. Скажите, лейтенант, мы в окружении разве?

<p dir="ltr">Он взял протянутую записку, не ответив на ее вопрос. Спросил:

<p dir="ltr">- Зоя, как он? В сознании?

<p dir="ltr">- То на том свете, то на этом, - мрачно прогудел Рубин. - Вас все звал. Говорит, сказать что-то надо...

<p dir="ltr">Кузнецову известно было о положении лейтенанта Давлатяна, тяжело раненного еще в начале боя, известно было, что он почти обречен; бросив взгляд не на Рубина, а на Зою, Кузнецов понял, что состояние Давлатяна по-прежнему безнадежно, и осторожно развернул записку, на которой было крупно накорябано химическим карандашом:

<p dir="ltr">"Лично лейтенанту Кузнецову от лейтенанта Давлатяна. Коля, не оставляй меня здесь раненым. Не забудь про меня. Это моя просьба. А если больше не увидимся, в левом кармане комсомольский билет, фотокарточка с надписью и адреса. Мамы и ее. Возьмешь и напишешь. А как - сам знаешь. Только без сантиментов. Все! Ничего у меня не вышло. Я - неудачник. Обнимаю тебя. Давлатян".

<p dir="ltr">Зоя встала, морщинка судороги, похожей на улыбку, тронула ее губы.

<p dir="ltr">- Будьте живы, родненькие мальчики. Мне - к раненым. Я и так у вас долго.

<p dir="ltr">- Зоя, - хмуро сказал Кузнецов и, сунув в карман записку, шагнул за ней к выходу - Я с вами пойду Проводите меня к Давлатяну.

<p dir="ltr">- Как, славяне, дышите пока? - спросил Уханов. - Паники не наблюдается?

<p dir="ltr">Сержант Нечаев, внимательно проследивший карими, в красноватых от усталости жилках глазами за тем, как колыхнулся перед отдернутой плащ-палаткой Зоин полушубочек над ее полными, будто вбитыми в короткие, перепачканные глиной валенки ногами, вдруг лег на спину не то с выдохом, не то со стоном; весь он потерял прежнюю щеголеватую и броскую яркость, - темнел заросший подбородок, усики и косые бачки выделялись неаккуратно, - поскреб ногтями тельник на груди; сказал с шутливым сожалением:

<p dir="ltr">- Эх, жизнь-идейка! Что бы я попросил, кореши, у Господа Бога, если судьба нам здесь?.. Хотел бы я, товарищ Бог, перед смертью какую-нибудь девку до полусознания зацеловать!.. Ничего в Зойке нет, может, глаза и ноги одни, а прижаться на одну ночку бы, братцы, и потом хоть грудью на танк! Смотрю, Кузнецов не теряется. Как, Рубин? Наверно, ты в своей деревне шастал к девкам? Много девок-то перепортил?

<p dir="ltr">- Рас-смотрел, бабник... ничего нет, - передразнил Рубин. - Глазами ты мастак. Зойку-то.. А вот глаза и ноги ее не про тебя. Соображаю, это дело тебя в темечко стукнуло. Бесился после шоколада во флоте-то!

<p dir="ltr">- Нет, Рубин, а мне по роже твоей видно, что ты через плетни тихой сапой шастал! Здоров ты, бугай! Об шею рельсу сломать можно.

<p dir="ltr">- Ша, славяне! С кем Зойка, не наше дело! - прикрикнул Уханов. - Вообще, Нечаев, люблю я тебя, но кончай травить морскую баланду насчет санинструктора. Мне лично осточертело. Смени пластинку! И ты, Рубин, осади коренных! - Уханов с обозначившейся угрозой на лице обождал тишину в землянке, затем сказал, смягчаясь, добродушно: - Вот так, люблю мир в семействе. Держи, Нечаев, награду за подбитые танки! В бронетранспортере пару взял. Вместе с чемоданчиком. Один дарю!

<p dir="ltr">Уханов снял с ремня большую кобуру с парабеллумом, кинул небрежно к ногам Нечаева. Нечаев, хмыкнув, не без любопытства отстегнул кнопку, вытянул массивный, воронено отливающий полированным металлом пистолет, взвесил его на ладони.

<p dir="ltr">- Офицерский, сержант? Сильная тяжесть...

<p dir="ltr">Рубин покосился на чужое оружие - личное оружие убитого немца, который несколько часов назад стрелял по ним, кричал команды на своем языке, ненавидел, жил, надеялся жить, - проговорил мрачно:

<p dir="ltr">- Солидная штука парабел. А вот не имеем мы права немецким воевать.

<p dir="ltr">- Начхать! Этого? - мотнул головой Нечаев на саквояжик, который вертел в руках Уханов, трогая застежки. - Офицерский? Его?

<p dir="ltr">- Похоже, его. Без ошибки - чемоданчик со жратвой. Поэтому и взял. Посмотрим. Не гранаты в чемоданчиках возят.

<p dir="ltr">Уханов дернул никелированные застежки на аккуратном, туго набитом, мирного вида саквояжике, раздвинул края, тряхнул его над брезентом.

<p dir="ltr">Из саквояжа посыпались на брезент пара нового шелкового белья, бритвенный прибор, колбаса и буханка хлеба в целлофане, пластмассовая мыльница, плоский флакончик одеколона, зубная щетка, два прозрачных пакетика с презервативами, фляжка в темном шерстяном чехле, дамские часики на цепочке. Потом упали на брезент карты в атласном футляре, на котором почему-то нарисован был знак вопроса над берегом голубого озера, где мускулистый мужчина в узких плавках догонял нагую толстую светловолосую женщину, - от всего этого запахло сладковато и пряно, вроде чужим запахом пудры.

<p dir="ltr">Бросились в глаза эти странные, интимные предметы далекой и непонятной жизни неизвестного убитого немца - следы его недавней жизни, обнаженной и преданной этими вещами после его смерти.

<p dir="ltr">- Зря Зоечка ушла, - сказал Нечаев, разглядывая дамские часики на своей ладони. - Разреши ей преподнести подарок, старший сержант? На ее ручке эти часики заиграют. Можно взять?

<p dir="ltr">- Бери, если примет подарок.

<p dir="ltr">- Смотри ты, какое дело с собой возят! - проговорил Рубин, засопев, - Гондон даже в запасе.

<p dir="ltr">- А, одни шмотки! - сказал досадливо Уханов и откинул саквояж в угол землянки. - Не те трофеи. Ладно. Половину жратвы нам, половину Зое на раненых.

<p dir="ltr">Брезгливым движением руки он отшвырнул в сторону все, кроме фляжки, бритвы, колбасы и хлеба в целлофане, потом сорвал целлофан, вынул финку из ножен.

<p dir="ltr">- Шелковое, чтоб воши не держались, - сказал Рубин, хозяйственно щупая грубыми пальцами немецкое белье, и широкое лицо его изобразило ожесточение. - Вот оно как, а!..

<p dir="ltr">- Ты о чем, Рубин? - спросил Уханов.

<p dir="ltr">- Вот он как готовился - белье шелковое, все учел. А мы - все легко думали!.. По радио: разобьем врага на его территории. Территория! Держи карман...

<p dir="ltr">- Дальше, дальше, Рубин, - поднял светлые глаза Уханов. - Говори, что замолчал? Давай, давай, не стесняйся!

<p dir="ltr">- А ты, Рубин, видать, нытик и паникер, - вскользь заметил Нечаев и тут же прыснул смехом: - Это что еще за картинки? - Взял футляр с картами, пощелкал по футляру - атласные карты выскользнули на ладонь. - Салака ты, Рубин. Скрипкой ноешь. Что ты в своей деревне видел? Коровам хвосты крутил?

<p dir="ltr">- Врешь! Не хвосты крутил, конюх я колхозный, - озлобляясь, поправил Рубин. - А в жизни я то видел, что тебе и в зад не кольнуло! Когда ты на лодках своих клешами мотал, меня до смерти об войну ударило! За один раз всю мою жизнь свихнуло. Зверем ревел, ногтями двух дочек своих махоньких после бомбежки из земли откапывал... да поздно! В петлю лез, да злоба помешала!..

<p dir="ltr">Уханов вприщур взглянул на Рубина, финкой разрезая копченую колбасу Нечаев бросил на брезент карты. Здесь были парные голые валеты и обнаженные парные дамы в черных чулках, в черных перчатках, тесно сплетенные в непристойных, противоестественных позах: бородатые, мускулистые, как борцы, короли держали на коленях прижавшихся к ним нежных мальчиков с ангельскими ликами и ангельскими улыбками. Это не могло быть картами, но это были все-таки карты, несколько захватанные, затертые по краям, тем не менее невозможно было представить, что в них играли за столом.

<p dir="ltr">- Тьфу, мозги набекрень! После этого ничего не захочешь - бред бешеной медузы! Хорошо, что Зоечка вовремя вышла. Не для женских глазок. С ума сойти, что делается!

<p dir="ltr">- Все бабы у тебя в голове! - Рубин побагровел. - Кому война, а кому мать родна!

<p dir="ltr">Нечаев собрал карты, кинул их в угол, вытер ладони о шинель, точно очищаясь от чего-то липкого, скользкого, потом взял парабеллум, откинулся спиной к стене землянки, сказал:

<p dir="ltr">- Ты, Рубин, можешь считать меня хоть чертом, люблю баб... Но у меня тоже к себе счет есть. Братишку моего старшего в сорок первом убило. Под городом Лида. Я и тогда думал: война неделю продлится. Нажмем - и в Берлине во главе с маршалом Ворошиловым на белом коне. Оказалось... до самой Москвы шпангоуты нам на боках пересчитывали. - Нечаев поиграл парабеллумом. - Согласен - второй год потеем. Но Сталинград, Рубин, - это вещь. Пять месяцев фрицы наваливались, наверняка уже шнапс за победу пили, а мы им шпангоуты мять начали.

<p dir="ltr">- Начали! - передразнил Рубин. - Начали, да не кончили! А сегодня что он сделал: у нас не прорвал, так стороной танками обошел! Значит, опять его силу не учли? И сидим тут - ровно мыши отрезанные, а он небось на танках к своим в Сталинград прет и над тобой похохатывает!

<p dir="ltr">- Брось, брось, похохатывать ему не приходится, - обиделся Нечаев. - Мы тоже танков его нащелкали - зарыдаешь! Носовых платков не хватит. Кальсоны на платки придется дать.

<p dir="ltr">- Сам ты кальсоны! По какой такой причине обрадовался немецкой железке? - крикнул Рубин Нечаеву - Трофею обрадовался?

<p dir="ltr">- А что? - сказал Нечаев. - Парабеллум у немцев - будь здоров!

<p dir="ltr">Рубин встал, коротконогий, квадратный, обегая землянку налитыми кровью глазами, страшный в раскрытой злобе ко всему - к войне, к этому шелковому немецкому белью, к этому бою, к окружению, к Нечаеву. И, порываясь к выходу из землянки, подхватив с земли карабин, прибавил крикливо в сторону Уханова:

<p dir="ltr">- Чтоб трофеи я эти ел? С голода околею - в рот не возьму!..

<p dir="ltr">- А ну, Рубин, вернись и сядь!

<p dir="ltr">Уханов, сказав это, прекратил отпиливать финкой кусочки замороженной, твердой копченой колбасы с белыми точками жира, сильным ударом вонзил финку в буханку хлеба. И тотчас Нечаев перестал играть парабеллумом - по тому, как Уханов резко вонзил финку в хлеб, по тому, как переменилось выражение его взгляда, почувствовалось недоброе. Остановленный этой командой "сядь!" и этим взглядом, Рубин, не остыв, круто нагнул шею, приготавливаясь сопротивляться, но показалось - на веках его блеснули слезы.

<p dir="ltr">- Запомни, Рубин, я тоже от границы топаю, знаю, почем фунт пороха. Но даже если мы все до одного поляжем здесь, истерик не допущу! - сказал Уханов внушительно и спокойно. - Немцев-то все же мы зажали возле Волги, или это не так? Война есть война - сегодня они нас, завтра мы их! Ты когда-нибудь на кулачках дрался, приходилось? Если тебе первому в морду давали, звон в чердаке был, искры из глаз летели? Наверняка небо с овчинку казалось. Главное - суметь подняться, кровь с морды вытереть и самому ударить. И мы их ударили, Рубин! Другая драка пошла. Не обручальное колечко фрицам подарили на память. Ладно. Мне наплевать на болтовню! Будь тут какой-нибудь хмырь, он бы, гляди, припаял тебе паникерство. А я не то слышал. Сядь. Хлебни из этой фляжки. И нервишки в узду возьми. Все! Больше ни слова!

<p dir="ltr"><p dir="ltr">- Вот-вот... Паникерство. Слово такое больно грозное. Чуть что - паникерство! - выговорил едко Рубин. - А мне, сержант, умереть - легче воды выпить. Страшнее того, как я дочек своих ногтями выкапывал, не будет. Как хочешь обо мне думай...

<p dir="ltr">- Думаю как надо. Лошадей твоих побили - пойдешь ко мне в расчет. Рядом умирать будем. - Уханов усмехнулся. - Веселее... А может, еще и попляшем!

<p dir="ltr">- Куда уж!..

<p dir="ltr">И, не закончив фразу. Рубин поставил карабин в темный угол землянки, сел там в тени, незаметно стряхнул злые слезы с глаз, достал кисет, стал сворачивать цигарку корявыми, скачущими пальцами.

<p dir="ltr">- Зоя, как Давлатян? С ним можно поговорить?..

<p dir="ltr">- Сейчас нет. Я хотела тебе сказать... Когда он приходит в сознание, все спрашивает, жив ли ты, лейтенант. Вы из одного училища?

<p dir="ltr">- Из одного... Но есть надежда? Он выживет? Куда его ранило?

<p dir="ltr">- Ему досталось больше всех. В голову и в бедро. Если немедленно не вывезти в медсанбат, с ним кончится плохо. И с остальными тоже. Ничем уже не могу помочь им. Обманываю, что скоро прибудут повозки. Но, по-моему, мы совсем отрезаны от тылов. Куда вывезти? Кто знает, где медсанбат?

<p dir="ltr">- Скажи, на энпэ связь есть с кем-нибудь?

<p dir="ltr">- Связи нет. Без конца настраивают рацию. Это знаю. Связисты там, с Дроздовским. Где ты был, лейтенант, после того, как я побежала к орудию Чубарикова? Ты видел тот танк, который раздавил орудие?

<p dir="ltr">- Я не знал, что ты...

<p dir="ltr">- Забудь то, лейтенант. Я ничего не помню. Было жуткое чувство, даже дрожали коленки. Ах да, кажется, я тебя просила насчет моего "вальтера". Это, конечно, смешно. Хочу жить сто лет, нарожу назло себе и всем десять детей. Ты представляешь, десять очаровательных мордочек за столом, у всех белые головки и измазанные кашей рты? Знаешь, как на коробке "Корнфлекса"?

<p dir="ltr">- Не знаю... Зоя, ты, кажется, замерзла? Пойдем. Не будем стоять.

<p dir="ltr">- Лейтенант, тогда под Харьковом пришлось оставить раненых. Я помню, как они кричали...

<p dir="ltr">- Это не Харьков, Зоя. Мы не будем, и нам некуда прорываться. У нас осталось еще семь снарядов. Никто никого не будет бросать. Даже думать об этом нечего.

<p dir="ltr">Они остановились шагах в двадцати от землянки на узкой, протоптанной валенками вдоль кромки берега тропке. Острым первобытным холодом дуло с речного льда, окатывало густым паром из дымящихся внизу огромных прорубей, образованных утренней бомбежкой. Зарево над противоположным берегом ослабло, снизилось; в эти часы ночи его будто душило накалившимся до железной крепости морозом. Стояло над впадиной решки неколебимое ночное безмолвие, и обоим было трудно говорить, дышать на жестоком холоде. И Кузнецов не смог бы объяснить себе, зачем успокаивал он Зою в этой неопределенно зыбкой, не понятной никому обстановке, когда неизвестно, что может случиться через час, через два этой ночью, кто из них проживет до утра, но он не лгал ни себе, ни ей - убежден был: отходить, прорываться отсюда некуда - впереди и сзади чужие танки, а дальше за ними, за спиной тоже немцы, сжатые в котле, куда нацелено было сегодня наступление, показавшееся целым годом войны. Что в Сталинграде? Почему немцы сделали передышку на ночь? Куда они продвинулись?..

<p dir="ltr">- Чертов холодище, - проговорил он. - Ты тоже, кажется, замерзла?

<p dir="ltr">- Нет, это так, нервное. Я-то знаю, что никуда не уйду от них. Ты сказал - некуда?..

<p dir="ltr">Сдерживая стук зубов, она подняла воротник полушубка, смотрела мимо Кузнецова на зарево, на противоположный, занятый немцами берег; белое лицо ее, суженное бараньим мехом, длинные полоски бровей, странно темные, отрекающиеся от чего-то глаза выражали усталое, углубленное в себя страдание.

<p dir="ltr">- Не хочу второй раз оставлять раненых. Не хочу.. Ужаснее ничего нет.

<p dir="ltr">Кузнецов, чувствуя всем телом озноб, живо представил, как немцы, окружив батарею, крича на бегу друг другу команды, врываются с автоматами в землянку с ранеными, а она, не успев вынуть "вальтер", отходит в угол, прижимается спиной и руками к стене, как распятая. И он спросил, сбавляя голос:

<p dir="ltr">- Скажи, ты умеешь обращаться с оружием - с пистолетом, с автоматом?

<p dir="ltr">Она поглядела на него и непонятно засмеялась, уткнув губы в мех воротника, видны были вздрогнувшие черточки бровей.

<p dir="ltr">- Очень плохо!.. А ты скажи, почему возле орудия, когда я струсила, ты меня как-то очень странно обнимал - защищал, да? Спасибо тебе, лейтенант. Я здорово струсила.

<p dir="ltr">- Не заметил.

<p dir="ltr">- Подожди!.. - Она отвела воротник от губ, брови ее уже перестали вздрагивать от этого неожиданного смеха. - А что было, когда я ушла к орудию Чубарикова?

<p dir="ltr">- Там погиб Сергуненков.

<p dir="ltr">- Сергуненков? Это тот застенчивый мальчик - ездовой? У которого лошадь ногу сломала? Подожди, я сейчас вспомнила. Когда шли сюда, Рубин мне сказал одну жуткую фразу: "Сергуненков и на том свете свою погибель никому не простит". Что это такое?

<p dir="ltr">- Никому? - переспросил Кузнецов и, отворачиваясь, ощутил инистую льдистость воротника, как влажным наждаком окорябавшего щеку. - Только зачем он тебе это говорил?

<p dir="ltr">"Да, и я виноват, и я не прощу себе этого, - возникло у Кузнецова. - Если бы у меня хватило тогда воли остановить его... Но что я скажу ей о гибели Сергуненкова? Говорить об этом - значит говорить о том, как все было. Но почему я помню это, когда погибло две трети батареи? Нет, не могу почему-то забыть!.."

<p dir="ltr">- Я не хочу говорить о гибели Сергуненкова, - решительно ответил Кузнецов. - Нет смысла сейчас говорить.

<p dir="ltr">- Господи, - шепотом сказала она, - как мне жаль вас всех, мальчиков...

<p dir="ltr">А он, слушая ее голос, в котором звучали страдание и жалость ко всем, а значит, и к нему, думал между тем: "Неужели она любит Дроздовского? Неужели ее губ, неприятно искусанных, распухших, мог касаться он? И неужели она не могла заметить, что у Дроздовского холодные, безжалостные глаза, в которые неприятно смотреть?"

<p dir="ltr">- Что ты так на меня смотришь, лейтенант, родненький? - мягко-волнистым, как послышалось ему, шепотом спросила она. - Смотришь и смотришь, будто ни разу меня не видел...

<p dir="ltr">Он глухо ответил:

<p dir="ltr">- Я зайду к Давлатяну. И не называй меня родненьким. Ты и меня жалеешь? Я еще не ранен и не убит. Тем более не хочу умирать бессмысленно и глупо.

<p dir="ltr">- А разве смерть бывает умной, лейтенант? Хочу, чтобы ты, миленький, остался живым. Чтоб ты долго жил. Сто пятьдесят лет. У меня счастливое слово. Ты будешь жить сто пятьдесят лет. И у тебя будет жена и пятеро детей. Ну, прощай. Я к раненым... Нет, почему ты так смотришь на меня, лейтенант? Наверно, я тебе нравлюсь немного? Да? Вот не знала! - Она придвинулась к нему, отогнула одной рукой мех воротника от губ, взглянула с пытливым удивлением. - Ой, как все это глупо и странно, кузнечик!

<p dir="ltr">- Почему "кузнечик"?

<p dir="ltr">- Кузнецов, кузнечик... А ты разве не любишь кузнечиков? Когда я их слышу, становится очень легко. Представляю почему-то теплую ночь, сено в поле и такую красную луну над озером. И кузнечики везде...

<p dir="ltr">Несло холодом от речного льда, и этот ледяной, низовой ветер шевелил полу ее полушубка. Ее глаза, улыбаясь, поблескивали, темнели над меховым воротником, отогнутым книзу ее рукой в белой варежке; белеющим инеем обросли полоски бровей, мохнато торчали, отвердели кончики ресниц, и Кузнецову опять показалось, что зубы ее тихонько постукивали и она чуть-чуть вздрагивала плечами, как будто замерзла вся. И совершенно явно представилось ему, что зубы так постукивали не у нее и говорила сейчас не она, а кто-то другой и другим голосом, что нет ни берега, ни зарева, ни немецких танков, - и он стоит с кем-то около подъезда в декабрьскую ночь после катка; вьюжный дым сносит с крыш, и фонари над снежными заборами переулка в сеющейся мгле... Когда это было? И было ли это? И кто был с ним?

<p dir="ltr">- Хочешь поцеловать меня?.. Мне показалось, что ты хочешь... У тебя нет сестры? Нас ведь обоих могут убить, кузнечик...

<p dir="ltr">- Слушай, зачем это? За мальчика меня принимаешь? Кокетничаешь?

<p dir="ltr">- Разве это кокетство? - Она заглушила смех воротником, закрыв им половину лица. - Это совсем другое... Возле орудия ты меня защищал как сестру, лейтенант. У тебя ведь есть сестра?

<p dir="ltr">"Возле орудия... шли танки. Мы стреляли, убило Касымова. Она была рядом, потом побежала к орудию Чубарикова, когда танк пошел на таран. Потом пулеметной очередью несколько раз перевернуло Сергуненкова перед самоходкой... Задымилась на спине шинель. И перекошенное, ошеломленное лицо Дроздовского: "Разве я хотел его смерти?.."

<p dir="ltr">- Ты ошибаешься!

<p dir="ltr">"Дроздовский! Не могу представить - ты и Дроздовский!" - едва не сказал он, но ее поднятое к нему, настороженно наблюдающее лицо внезапно резко озарилось красным сполохом, так разительно высветив широко раскрывшиеся глаза, губы, иней на тонких бровях, что он в первый миг не понял, что случилось.

<p dir="ltr">- Лейтенант... - зашептали ее губы. - Немцы?..

<p dir="ltr">В ту же секунду где-то наверху, за высотой берега, рассыпались автоматные очереди, снова встали ракеты. И он, взглянув вверх, туда, где было орудие, тотчас хотел крикнуть ей, что началось, что немцы начали, и это, наверно, последнее, завершающее, но крикнул срывающимся голосом не то, что прошло в его сознании:

<p dir="ltr">- Беги в землянку!.. Сейчас же! Запомни - у меня нет сестры! У меня нет сестры! И не говори глупостей! Не было и нет!..

<p dir="ltr">И, почему-то мстя ей ложью и сам ненавидя себя за это, он почти оттолкнул ее, двинувшись по тропке, а она отшатнулась, сделала шаг назад с жалким, изменившимся лицом, выдавила шепотом:

<p dir="ltr">- Ты меня не так понял, лейтенант! Не так, кузнечик...

<p dir="ltr">А он уже бежал по кромке берега к землянке расчета, слыша ноющий, длительный звук автоматов вверху, и слева в скачках ракетного света речной лед то приближался к ногам, то стремительно соскальзывал, нырял в потемки. Потом наверху, где было орудие, хлопнул выстрел из карабина, другой; донесся сверху тонкий заячий, зовущий крик. Это был сигнал Чибисова.

<p dir="ltr">"Значит, атака... Значит, сейчас!.. У нас осталось семь снарядов, только семь...".

<p dir="ltr">Кузнецов подбежал к землянке, рванул вбок плащ-палатку, увидел фиолетовый огонь лампы, на брезенте нарезанный хлеб, направленные на него, все понявшие глаза Уханова, Рубина, Нечаева и подал команду в голос:

<p dir="ltr">- К орудию!..

<p dir="ltr">Глава двадцатая

<p dir="ltr">Он ждал, когда они вылезут из землянки, а над берегом расталкивали ночь, соединялись в небе частые взмахи света. Там, возле орудия, в третий раз испуганно ахнул выстрел из карабина, слитно и разгульно затрещали автоматы, стая пуль, светясь, пронеслась над берегом.

<p dir="ltr">- Быстро! Быстро! - командовал нетерпеливо Кузнецов. - К орудию! Наверх!..

<p dir="ltr">В землянке, как отдавшееся эхо, прогудела повторная команда Уханова, и, мигом вытолкнутые этой командой,

<p dir="ltr">Нечаев и Рубин выскочили на тропку, торопливо жуя. Сам Уханов, погасив лампу, появился из землянки последним, вскинул автомат за плечо, крепко выругался:

<p dir="ltr">- Пожрать не дали, раскурдяи! Держи, лейтенант, колбасу, пожуешь хоть! - и сунул в руку Кузнецова какой-то корявый комок. - К орудию! Шевелись, как молодые!

<p dir="ltr">- Наверх! Бегом!

<p dir="ltr">Кузнецов машинально втолкнул корявый комок в карман шинели, первый побежал по берегу к земляным ступеням, ведущим наверх, а за спиной всплыл прокуренный, густой бас Рубина:

<p dir="ltr">- На том свете пожрем, сержант, у Бога в гостях! И в ответ въедливый голос Нечаева:

<p dir="ltr">- А ты как думал, безмен колхозный, сто лет жить?

<p dir="ltr">- Дурак-моряк, зад в ракушках! Пустозвон!

<p dir="ltr">Кузнецову хотелось остановиться, крикнуть в лицо Рубину с вспыхнувшей злостью: "Прекратить идиотские разговоры!" - но на высоте берега ветер кинул в глаза колючую снежную крошку, замерцали впереди низкие трассы автоматов, из этого мерцания, сплетенного над орудийной позицией, рванулся навстречу истошный крик:

<p dir="ltr">- Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант!

<p dir="ltr">Это был зов Чибисова. Загорающиеся в небе фонари ракет так по-дневному, выпукло освещали орудие, площадку, ровик, что Кузнецов метров за десять увидел под бровкой огневой площадки темную, склоненную к земле фигурку, а в двух шагах от нее, за бруствером, бугорком проступало распластанное на снегу человеческое тело, лежавшее животом вниз.

<p dir="ltr">"Немец! Дополз сюда? Атаковали орудие?" - толкнулось в голове Кузнецова, и, еще ничего не сообразив, он, пригнувшись, подбежал к Чибисову, упал рядом у колеса орудия.

<p dir="ltr">- Что? Чибисов!..

<p dir="ltr">Чибисов лихорадочно дрожал, сидя под бруствером, карабина при нем не было; и, задирая голову, он выкрикнул рыдающе:

<p dir="ltr">- Убил я его!.. Товарищ лейтенант!.. Бежал он сюда. Я в ровике, окоченел весь. А он сюда!.. Немцы стреляют, а он к орудию... Кричит: "Свой, русский!" А я - как поверить?.. Немцы начали огонь.

<p dir="ltr">Кузнецов схватил Чибисова за плечо, тряхнул с силой.

<p dir="ltr">- Спокойней! Слышите? Объясните как следует!

<p dir="ltr">- Убил я его, убил! - возя рукавицами по груди, повторял Чибисов, глаза его моргали потрясенно. - Бежал он, кричал: "Свой, русский!" А я... Как поверить? Убил я его!

<p dir="ltr">- Смотри, лейтенант, наш автомат, - сказал Уханов и, встав коленями на бровку, потянул из-за бруствера автомат с круглым диском, показал его Кузнецову. - В самом деле, откуда славянин?

<p dir="ltr">- Наш, - согласился Кузнецов, разглядев покрытый изморозью автомат. - Сюда его, Уханов! Только осторожно! Не выскакивай на бруствер!

<p dir="ltr">- Попробуем, лейтенант.

<p dir="ltr">Упершись коленями в землю, Уханов подался вперед, лег на бруствер, двумя руками схватил за плечи лежащее без движения, распростертое человеческое тело, показавшееся на вид каменным, с усилием, медленно вытянул его на орудийную площадку, а когда стал поворачивать, чтобы прислонить удобнее к брустверу, голова человека, кругло обтянутая черным танкистским шлемом, широким в висках, немецким, откинулась назад, к кромке бровки, и он, не раскрывая глаз, слабо, протяжно застонал, узкой полоской засветились сцепленные зубы. Наклоняясь к его лицу, Уханов полуутвердительно произнес:

<p dir="ltr">- Живой, никак.

<p dir="ltr">Все, сгрудившись вблизи орудия, с подозрительностью глядели то на застонавшего человека, то на всполохи ракет, то на всплески автоматных выстрелов впереди. Кузнецов молчал, толком не понимая, что здесь произошло, но уже уверившись, что это, конечно, не немец - можно было хорошо различить молодое курносое лицо под черным немецким шлемом, русское широкоскулое лицо, искаженное болью; обросший подбородок, кадык на вытянутой шее облеплены снегом, ватник сплошь в заледенелой корке, руки без варежек скрючены на груди, как у мертвеца, валенки понеживому отвернуты носками в сторону Похоже было, что он много часов пролежал на морозе в снегу

<p dir="ltr">- Как он в немецком шлеме оказался, этот танкист? - спросил Нечаев. - Ранен? Видать, вконец замерз...

<p dir="ltr">- Стрелял я в него, стрелял! - всхлипывал за его спиной Чибисов. - Бежал он, кричал, а я...

<p dir="ltr">- Прекратить нытье, Чибисов! - оборвал Кузнецов. - Ни одного слова!

<p dir="ltr">- Откуда он появился? Откуда танкист? Впереди никого наших... Парень? - позвал Уханов и чуть-чуть похлопал человека по щеке. - Слышь, парень? Ты чего-нибудь слышишь?

<p dir="ltr">Человек скрипнул зубами, кадык сполз, сдвинулся на горле, и опять процедился сквозь зубы протяжный стон.

<p dir="ltr">- Посмотри, Уханов, есть ли у него документы, - приказал Кузнецов. - Проверь карманы.

<p dir="ltr">- С какой радости, дурья голова, ты в него стрелял? - осуждающе забасил Рубин, обращаясь к Чибисову - Ежели он кричал, что русский, чего ж ты по-глупому палил. В штанах тяжело было?

<p dir="ltr">- Не знал я, не знал!..

<p dir="ltr">- Рубин! Мгновенно за Зоей, - принял решение Кузнецов. - Зою сюда!

<p dir="ltr">- Есть, - не очень охотно откликнулся Рубин. - Приведем, ежели поможет...

<p dir="ltr">- Бегом за Зоей, Рубин, слышали?

<p dir="ltr">Сидя на корточках, Уханов расстегнул ватник на груди человека, обшарил, вывернул наизнанку карманы его гимнастерки, его ватных брюк, озадаченно сообщил: "Пусто!" - и не без укоряющей злости бросил Нечаеву:

<p dir="ltr">- Быстро фляжку сюда с немецким ромом! У тебя на ремне. Давай.

<p dir="ltr">Потом горлышком фляжки он раздвинул парню зубы, тот со стоном отклонил голову, бессознательно, как под пыткой, сопротивляясь, но, одной рукой придержав его голову, Уханов решительно и даже грубо влил ему в рот несколько глотков, говоря при этом:

<p dir="ltr">- Сейчас, сейчас, братец ты мой...

<p dir="ltr">Все ждали. Парень, захлебнувшись, задышал ртом, закашлялся, выгнулся всем телом и долго терся затылком о кромку бруствера. Веки его приоткрылись, мутные, провалившиеся глаза поразили неосмысленным выражением, какое бывает в полусознании у тяжелобольных; сведенные руки дернулись в сторону, где должен быть автомат. И тогда Кузнецов спросил его:

<p dir="ltr">- Слушай, парень, кто ты такой? Откуда бежал? Мы русские! Ты кто?

<p dir="ltr">Взгляд парня метался по лицам; вероятно, он не слышал ничего и не осознавал, где он и что с ним; наконец послышался сип:

<p dir="ltr">- Шлем... шлем... сними...

<p dir="ltr">- Видно, не слышит, лейтенант. Шлем немецкий откуда-то у него. Ну, славянин!

<p dir="ltr">Уханов стянул с его головы шлем, подложил под затылок ему. Парень замычал, вытянул ноги, обвел глазами небо, разрезанное неспокойными светами ракет, затем посмотрел на орудие, на Кузнецова, на Уханова - и что-то осмысленное прошло по его лицу.

<p dir="ltr">- Братцы... артиллеристы! - засипел он. - Батарея?.. К вам бежал!.. Георгиев где?.. Георгиев?.. Утром..

<p dir="ltr">Он замолк, спрашивая одним взглядом, и Кузнецов вдруг с ожегшей его догадкой при слове "утром" вспомнил бомбежку, ровик в расчете Чубарикова, контуженного разведчика, в беспамятстве требовавшего полковника, командира дивизии: да, тот разведчик тогда сообщил об оставшихся там, впереди...

<p dir="ltr">Еще минуту назад этот парень очень напоминал беглеца из плена или заблудившегося по какой-то причине пехотинца из боевого охранения, но и сейчас осенившая Кузнецова мысль о том, что это один из застрявших в поиске разведчиков, о которых говорил тот первый, утренний разведчик, тот, что сумел выйти к батарее в начале боя, казалась невероятной и невозможной. Каким образом он остался в живых? Где же он был во время боя? Там, впереди, прошли десятки танков, измяли, изрыли всю степь, целый день каждый метр земли кромсали снаряды...

<p dir="ltr">- Уханов, дай ему еще рому, - сказал Кузнецов. - Ему трудно говорить.

<p dir="ltr">- По-моему, он весь обморожен, лейтенант. До ногтей промерз, - ответил Уханов, вливая в рот парня еще несколько глотков рома из фляжки.

<p dir="ltr">Тот, едва отдышавшись, отвалил назад голову, и тут Кузнецов раздельно и громко спросил его:

<p dir="ltr">- Можешь говорить? Я буду задавать вопросы, ты отвечай. Так легче. Георгиев - разведчик? Утром вышел к нам на батарею. Ты тоже разведчик?

<p dir="ltr">Парень потерся затылком о шлем, губы его разжались:

<p dir="ltr">- Братцы... там двое в воронке... наши с немцем. Уже полуживой немец... Ранены. Обморожены все. Целый день мы с немцем. Взяли на рассвете. На шоссе. Из машины. Важный немец... Георгиева послали... сказать...

<p dir="ltr">- Так, - Уханов переглянулся с Кузнецовым. - Ты понял, лейтенант? Тот разведчик, что утром у Чубарикова? Тот самый? Бывает же! Вот, славяне, ядрена мама! Так что те ребята, из разведки?

<p dir="ltr">- Те, - ответил Кузнецов и тронул за плечо парня, который сидел, безжизненно привалясь к брустверу, закрыв глаза. - Где остальные, далеко отсюда? Ты ранен? И немец, говоришь, с ними? По тебе стреляли?

<p dir="ltr">Парень не открывал глаз, но до него дошел смысл вопросов. Он застонал, и Кузнецов, вглядываясь в его разлепившиеся губы, уловил:

<p dir="ltr">- Метров пятьсот... впереди. Перед балкой. Я мог двигаться. Решили: мне сюда. Побежал. А там немцы везде. Две машины. Стрелять не мог. Руки обморожены, как култышки. А по мне стреляли... Взять надо их, ребята, взять! Двое наших там... Немец больно важный!..

<p dir="ltr">- Метров пятьсот? Но где именно? - переспросил Кузнецов и выглянул из-за бруствера.

<p dir="ltr">Давящий в лицо сухой, морозный ветер рвал утихающие очереди автоматов, бил нахлестами поземки из степи. Вся степь переменчиво обнажилась под светом ракет, змеилась, белой рябью наползала из-за черных груд сожженных танков, за которыми стеной вырастало низкое небо в моменты темноты. Ветер с поземкой усилился к этому дикому часу декабрьской ночи, разбросал, погасил последние пожары боя. И невозможно было поверить, что где-то там, в умерщвленной танками, выжженной морозом степи, еще могли быть люди, оставались двое наших разведчиков... Кузнецов хотел понять, куда стреляли немцы, хотел засечь направление трасс, но мешали угрюмые громады сгоревших танков.

<p dir="ltr">- Метров пятьсот? - снова спросил он и склонился к лицу разведчика. - А точнее? Можешь сказать точнее?

<p dir="ltr">Разведчик дышал, поднеся к подбородку скрюченные, сведенные, как сучья, пальцы, пытаясь отогреть их, пошевелить ими, но пальцы не разгибались. Не опуская рук от подбородка, он сделал движение ногой, чтобы встать, но мгновенно ослаб в этой попытке, откинулся на кромку бруствера, прошептал:

<p dir="ltr">- Подняли бы, братцы!.. Ноги у меня тоже... Два бронетранспортера... прямо перед балкой... Скорей бы вы, артиллеристы!..

<p dir="ltr">- Зоя где? - спросил Кузнецов. - Где Рубин?

<p dir="ltr">- Сдается, лейтенант, останется парень без рук. Растереть бы надо снегом, - сказал Уханов и оглянулся по сторонам. - Чибисов! Быстро в котелок снега - и ко мне! Только чистого снега, без пороха. За огневой набери. Понял?

<p dir="ltr">Чибисов, затаившийся подле орудия в эти минуты разговора с разведчиком, вскинул на Уханова пришибленный взгляд зверька; потом из-под его подшлемника, заросшего сосульками на рту у подбородка, проник вместе с паром тихий, скулящий звук. И так, тоненько поскуливая, он, как раздавленный, пополз на коленях от орудия, елозя валенками, распластав по земле полы шинели - и во всем этом было нечто отвратительное, жалкое, словно он уже не воспринимал ничего, потерял способность по-человечески передвигаться, понимать что-либо.

<p dir="ltr">- Чибисов, вы что? - удивился Кузнецов. - Что с вами такое? Встаньте - и бегом!

<p dir="ltr">Но Чибисов со всхлипыванием, с бессвязным бормотанием дополз на коленях до ровика, канул в его темноту.

<p dir="ltr">Нечаев, обкусывая иголочки инея на будто обсахаренных усиках, проговорил вслед:

<p dir="ltr">- Замерз он вконец. А дуриком в парня стрелял. Видно, очумел. Я схожу, старший сержант.

<p dir="ltr">- Сиди! - остановил Уханов. - Пусть побегает - полезно! Потри-ка щеки, Нечаев. Тоже полезно будет - напудрился, попка. - И он легким похлопыванием рукавицы повернул лицо Нечаева к себе. - Три сильнее, а то амба щечкам!

<p dir="ltr">Окрепший до предела мороз пронизывал и Кузнецова, стали неметь в перчатках руки, ноги в валенках, все жестче корябало когтями, раздирало лицо, и, глядя на разведчика, на его скрюченные возле подбородка пальцы, на их холодную костяную твердость, отчетливо вообразил, как тот бежал пятьсот метров до батареи, не стреляя, - его пальцы, наверное, не сумели стронуть, нажать спусковой крючок автомата... А волосы парня густо седели от застрявшей в них снежной крупы, густой иней налипал на ноздрях, ледком спаивал ресницы, и с клубами пара из его рта выдавливался шепот:

<p dir="ltr">- Скорее бы, артиллеристы!.. Пятьсот метров отсюда!.. Двое наших. С немцем. За бронетранспортерами. Бомбовая воронка...

<p dir="ltr">- Надень ему шлем, Уханов, - приказал Кузнецов, сел на станину, подождал, пока Уханов натянет на голову разведчика шлем, сказал вполголоса: - Что, Уханов, будем делать? Пятьсот метров... Слева немцы, похоронная команда. А если нас пойдет четверо, с четырьмя автоматами?.. Возьмем гранаты. Нечаева оставим возле орудия, на всякий случай. Надо идти. Как считаешь?

<p dir="ltr">Он знал, куда им придется идти, и в то же время понимал, что они не имеют права не пойти, не имеют права не сделать попытку прорваться к этим двум раненым разведчикам, о которых сообщил парень. Он понимал, что никому из них - ни ему, командиру взвода, ни Уханову - нельзя будет спокойно жить потом, если они оба не примут такого решения, -другого выхода не было. Он ожидал ответа Уханова, доверяя его трезвости и опыту больше, чем себе.

<p dir="ltr">- Это - мое предложение. Давай решать, Уханов. Разведчики ведь на нашу батарею вышли... Попытаемся?

<p dir="ltr">Уханов молча и сильно дул в снятые рукавицы, нагоняя туда тепло дыхания, затем надел их, похлопал ими по коленям и с неприязненной досадой из-под белой наледи на бровях глянул на Кузнецова.

<p dir="ltr">- А что другое умное придумаешь? Ни хрена не придумаешь, лейтенант! Хотя пятьсот метров не пять метров. Главное, смазка бы в автоматах не замерзла! Послушай-ка, лейтенант. Затихли фрицы.

<p dir="ltr">Все затихло, все застыло впереди, ни одной трассы, ни единого выстрела, ни одной ракеты; везде сереющие контуры сгоревших танков, извивающиеся меж ними змеи поземки, ее перекаты по брустверу.

<p dir="ltr">- Чибисов! - крикнул Уханов. - Чибисов, где ты ползаешь? Молнией ко мне! Где снег? Какого дьявола!

<p dir="ltr">Маленькая фигурка Чибисова в нелепой спешке выползла из-за бруствера; глаза - провалы страха в искрящемся панцире подшлемника; шмурыгая валенками, волоча по земле набитый снегом котелок, на четвереньках скатился к орудию, безголосо вскрикивая:

<p dir="ltr">- Бежит кто-то, бежит!.. По берегу бежит! Сюда!..

<p dir="ltr">- Кто бежит? - Уханов вырвал из его рук котелок. - Заговариваться начал? Нечаев, дай-ка ему хлебнуть из фляжки, в себя придет!

<p dir="ltr">- Там бегут... сюда они, не разобрал я... - повторял шепотом Чибисов и, шепча, с робостью отползал задом от парня, который громко застонал, когда Уханов окунул его руку в котелок со снегом.

<p dir="ltr">Кузнецов теперь сам услышал топот бегущих ног, приближающийся визг снега правее орудия, и с окликом: "Кто идет?" - схватил автомат разведчика, но из полутьмы выделились на свету два силуэта, ответный крик хлестнул оттуда:

<p dir="ltr">- Свои! Не узнали?

<p dir="ltr">И он узнал обоих. Это были Дроздовский и командир взвода управления старшина Голованов. Оба вбежали на огневую позицию, и Дроздовский, загнанно переводя дух, выговорил:

<p dir="ltr">- Кто стрелял?

<p dir="ltr">И остро колющий нервный ток почувствовал в себе Кузнецов при одном звуке его властного голоса и со стиснутым на груди автоматом присел на станину, сжатыми губами, молчанием давая понять, что не забыл то, что было между ними.

<p dir="ltr">- Что здесь? Старший сержант Уханов, что вы тут делаете? Раненый? Откуда он?

<p dir="ltr">На ходу задавая вопросы, Дроздовский порывисто прошел мимо Кузнецова, обдав запахом мерзлой шинели, и, чтобы удостовериться самому, нагнулся над Ухановым, над разведчиком, включил карманный фонарик. Свет пронзил, заклубив в плоском лучике желтый туманец, выхватил крепко сомкнутые зубы на запрокинутом к брустверу перекошенном курносом лице парня, сверкнули на скулах льдистые комочки, образовавшиеся от слез боли.

<p dir="ltr">- Артиллеристы!.. Артиллеристы!.. В бомбовой воронке они... Шлем зачем надели, не слышу я...

<p dir="ltr">- Гаси фонарь, комбат! С какой это радости? - Уханов, продолжая оттирать снегом руки парня, обозленно отодвинул плечом фонарик.

<p dir="ltr">В тот же миг на другом берегу дважды прокатились как бы ожидавшие знака выстрелы, скользнули огоньки над бруствером, и Дроздовский, слегка наклонив голову, пряча погашенный фонарик, но нисколько не удивленный, процедил иронически:

<p dir="ltr">- Весело живете, дальше некуда! - И спросил со знакомой требовательностью: - Кто этот парень? Как он попал к вам?

<p dir="ltr">- Рубина хорошо за смертью посылать, ядрена бабушка! - проговорил Уханов и излишне лениво ответил Дроздовскому: - Этот парняга - разведчик, комбат. Из той разведки, что ночью ушла и не вернулась. Если помнишь, первый утром к нам во время бомбежки пришел - Георгиев его фамилия. Это второй. А там, оказывается, еще в живых два. Двигаться не могут... Говорит: обморожены и ранены. Да еще в компании с "языком". Целые сутки. Вот какая картинка, комбат.

<p dir="ltr">- Двое разведчиков? С "языком"? - повторил Дроздовский. - Это - точно?

<p dir="ltr">- Кто с "языком"? По какому случаю заливаешь, Уханов? - махнул рукой, опустившись на корточки, неуклюже огромный старшина Голованов, приглядываясь к тихонько постанывающему разведчику. - Он сообщил? Он без сознания - бред у него. Там землю танки с дерьмом смешали. Где разведчики?

<p dir="ltr">- Бывает, и девушка рожает. Не слыхал такого?

<p dir="ltr">- Бреду, Уханов, веришь? Да откуда парень появился?

<p dir="ltr">- Помолчите, Голованов, если не соображаете! - возвысил голос Дроздовский и выпрямился так резко, гибко, словно в нем пружина разогнулась. - Забыли того разведчика, которого отправили в дивизию? Забыли, что разведку ждали здесь из армии? Память девичья? Командир взвода управления называется! Вот что! Двух связистов ко мне! Кровь из носа, но вы мне свяжитесь со штабом дивизии. Уяснили, Голованов? На все даю десять минут. Повторите приказ.

<p dir="ltr">Старшина Голованов с непредполагаемой легкостью вытянулся во весь неуклюжий рост, повторив приказ, проворно вспрыгнул на бруствер, по-слоновьи затопал от огневой к НП батареи.

Сжимая терявшими осязаемость пальцами приклад автомата, положенного на колени, Кузнецов сказал наконец:

- Слушай, Дроздовский, ты, "как всегда, немного опоздал. Мы с Ухановым приняли решение идти. И можешь успокоиться. Настраивай рацию, сообщай...

- Где здесь раненый, родненькие?

Кузнецов недоговорил: со скрипом снега, прерывистым сопеньем на огневую позицию не вбежал, а вкатился на коротких своих ногах Рубин, следом пятном забелел, мелькнул мимо полушубок Зои. Ее голосок стеклянным речитативом прозвенел в студеном воздухе и оборвался. Потом белое пятно полушубка зашевелилось левее орудия, и вновь возник голос Зои:

- Оставьте котелок, Уханов. Он же ранен. Дайте мне финку... Вот подержите так его ногу, я разрежу валенок. Осторожней, держите за пятку, видите, набух от крови.

"Неужели Чибисов попал в него?" - подумал, представив возможную нелепость, Кузнецов и стиснул до боли зубы. Он уже знал, что сейчас сделает, какую подаст команду, потому что нельзя было ждать - холод драл наждаком лицо, коченели спина, руки на автомате, - и надо было действовать, рискнуть, надо было просто двигаться, несмотря ни на что.

Он все-таки уверен был, что под прикрытием сожженных танков перед батареей они пройдут пятьсот метров до двух подбитых бронетранспортеров, за которыми где-то была бомбовая воронка с двумя разведчиками. Но живы ли они?.. Почему вдруг прекратилась впереди стрельба?

Даже не взглянув на Дроздовского, он ударил кулаком по диску автомата, поднялся и шагнул к ровику с легкой пустотой в груди, позвал негромко и хрипло:

- Уханов, Рубин, Чибисов, взять гранаты и автоматы - и ко мне!

В ответ услышал из темной щели ровика тихое, невнятное, собачье поскуливание, и почудилось: там кто-то придушенным голосом выл, затыкая себе рот. Кузнецов подошел. В углу ровика полулежал на боку Чибисов; заслышав шаги, он отпрянул в глубину укрытия, ноги его заелозили, словно опору искали, чтобы плотнее вжаться в землю.

- Чибисов, встаньте! - приказал Кузнецов. - Что с вами? Где ваш карабин? Оставьте его здесь. Возьмите автомат Нечаева.

- Товарищ лейтенант, Зоя-то сказала: валенок, мол, в крови. Я стрелял... не думал я. Неужто знал я? В парнишку-то...

- Встаньте, Чибисов!

Чибисов выкарабкался из темноты, его лицо в мокром инее выступало из подшлемника, плачуще искажалось; и, чтобы задавить голос, он кусал покрытую льдом рукавицу, а другой рукавицей ослабленно шоркал по снежной бровке, по-слепому пытался нащупать карабин на бруствере; наконец нащупал, потянул к себе, но едва не выронил: закоченевшие руки не подчинялись ему.

- Замерзли? Вы замерзли. Чибисов? - Кузнецов подхватил карабин, всунул его в колом торчащие рукавицы Чибисова, и тот нелепо прижал ложу к груди, так что ствол уперся в щеку.

- Закоченел я - ничем не владаю... ни рук, ни ног...

Слезы покатились из моргающих глаз Чибисова по неопрятно-грязной щетине его щек и подшлемнику, натянутому на подбородке, и Кузнецова поразило в его облике выражение какой-то собачьей тоски, незащищенности, непонимания того, что произошло и происходит, чего от него хотят. В ту минуту Кузнецов не сообразил, что это было не физическое, опустошающее душу бессилие и даже не ожидание смерти, а животное отчаяние после всего пережитого Чибисовым в течение нескончаемо долгих суток - после бомбежки, танковых атак, гибели расчетов, после прорыва немцев куда-то в тылы, что походило на окружение, - и это было отчаяние перед тем, чего никак не принимало сознание: надо куда-то идти и делать что-то... Наверно, то, что в слепом страхе он стрелял в разведчика, было последним, что окончательно сломило его.

- Не могу я!.. - заплакал Чибисов, зажимая рукавицей рот и давясь. - Товарищ лейтенант!.. В голове у меня стряслось. Не понимаю я приказы...

- Возьмите себя в руки, Чибисов! Перестаньте! - крикнул Кузнецов шепотом, в сострадании глядя на Чибисова. - Лучше подвигайтесь, согрейтесь! Слышите, Чибисов? Иначе - конец!

- Товарищ лейтенант... Оставьте меня тут, за-ради Бога!..

- Не могу, Чибисов! Поймите, людей нет! Кем я вас заменю, кем? Нечаев - наводчик, он должен оставаться у орудия. Вы не справитесь, если стрелять будет нужно! Понимаете?

А Уханов и Рубин, чьи фамилии он назвал, уже стояли около него в ровике, о закаменелую землю корябали, шуршали шинели - оба сосредоточенно и молча заталкивали в карманы гранаты, и Рубин, рассовав гранаты, круглые рубчатые "лимонки", перебросив ремень автомата через плечо, выговорил со злобной недоброжелательностью:

"Тьфу в душу, бога мать! Пули таким мало!" - и, отхаркиваясь, сплевывая, потоптался, точно землю валенками уминал. Уханов же, дыханием согревая железо автоматного затвора, проверил его ход, поднял взгляд на жалкое, сморщенное задавленным плачем и тоской лицо Чибисова, сказал сочувственно:

- Если бы людей у нас побольше, с чистой совестью послать тебя нужно было в землянку к раненым, там помогать. А так что делать?

- Не живой, обмерз я... - И Чибисов в припадке отчаяния умоляюще подался как бы под защитную силу Уханова, повторяя: - Закоченел, всего меня трясет! Чую, случится со мной... силов никаких нет, сержант...

- Дошло, - спокойно согласился Уханов. - Давай-ка, Чибисов, вот что сделаем, если не возражаешь. Разотру я тебе снегом руки - станет теплее, будет как надо. Сначала замерзают руки, потом замерзаешь целиком. Давно известно. - Он поблестел стальным зубом, вроде улыбнулся. - Сейчас, лейтенант, пару минут. Разреши! А то сосулькой станет. Отойдем, Чибисов, чтобы глаза не мозолить.

- Подождем две минуты, Уханов, - ответил Кузнецов со смешанным чувством жалости и презрения, стараясь не глядеть, как покорно заковылял Чибисов по ходу сообщения, как тряслась его голова в беззвучном плаче.

То, что случилось с Чибисовым, было знакомо ему в других обстоятельствах, в том своем крещении под Рославлем, и с другими людьми, из которых тоской перед нескончаемыми страданиями выдергивалось, точно стержень, все сдерживающее, и это было предчувствием смерти. Таких заранее не считали живыми, на таких смотрели как на мертвецов; и он с омерзением к человеческой слабости боялся тогда, чтобы похожее когда-нибудь не коснулось и его.

- Навоюем с такой бабой мармеладной! Сопли распустил до пупа! Убить мало!

- Прекратите, Рубин, - повернулся к нему Кузнецов. - Откуда у вас эта злоба на всех? Не пойму У вас-то руки действуют? Спусковой крючок можете нажимать? Если нет, вам-то я не поверю! Запомнили?

- Добрый вы ко мне, лейтенант. Ох, какой добрый! Не то что к Чибисову Старое помните?

- Думайте что хотите, - сказал Кузнецов, нахмуренно посмотрел туда, где темнела за щитом орудия прямая фигура Дроздовского, и не без вызова подумал, что, в сущности, безразлично, слышал он или не слышал разговор с Чибисовым.

- Лейтенант Кузнецов! Кто здесь причитал? Чибисов? Что он? Отказывается идти?

Дроздовский быстро подошел, стал в одном шаге от него, как всегда весь натянутый струной, весь в готовности к действию, подобранный, обладающий холодом, такой же, как прежде в эшелоне и на марше; по его виду можно было судить, что он не сомневается ни в чем, спокоен, уверен, ничего с ним не случилось и не случится, и Кузнецов сухо ответил:

- У тебя слуховые галлюцинации, комбат. За Чибисова отвечаю я.

- Положим... Но вот что, Кузнецов, - заговорил Дроздовский утверждающе и решительно. - К разведчикам надо идти большой группой. Три человека не сумеют вынести троих. Я тоже пойду. С двумя связистами. Пойду вслед за вами. Правее двух сожженных бронетранспортеров.

- Можешь не беспокоиться, комбат, - с холодной отчужденностью ответил Кузнецов. - Если там кто-нибудь остался в живых, сумеем уж вынести.

- Не беспокоюсь, Кузнецов, не беспокоюсь! Но я пойду за вами! - проговорил Дроздовский и, дрогнув ноздрями, смерил его взглядом с головы до ног, потом отстранил с пути независимо молчавшего в ровике Рубина, крупными шагами пошел к орудию, где под бруствером Зоя с помощью Нечаева перебинтовывала разведчика.

"Если меня убьют сегодня, значит, так должно и быть, - стискивая приклад автомата, подумал Кузнецов, но тут же отогнал эту мысль: - Почему я подумал об этом?"

- Товарищ лейтенант, готовы!.. Всё - как на свадьбе! Из хода сообщения в ровик вошел Уханов, а позади него маленький, тихий, виновато-понурый Чибисов, вдавивший голову в плечи; карабин был прижат к его боку ненужной мешающей палкой.

- Вот и прекрасно... Оставьте карабин Нечаеву, возьмите его автомат, - приказал Кузнецов и кивнул Уханову: - Пойдете рядом с ним. Я-с Рубиным. Ну, все. Вперед!

В это время у орудия зашевелились, замаячили фигуры на площадке, и сбоку Зоя и Нечаев на руках пронесли к берегу разведчика с немыслимо утолщенными, забинтованными ногами, и ветерком повеяло на Кузнецова еле различимым шепотом:

- Счастливо, мальчики! Возвращайтесь!.. Ни пуха вам ни пера!

Кузнецов не ответил ей.