Муха

Машина тихо урчит на трассе. Даррен за рулём, Вивьен и Микки на заднем сиденье. За окном мелькают полосы деревьев — они сливаются в одно бесформенное пятно, будто кто-то размазывает пейзаж пальцем по холсту.
— Боже, Микки, — Даррен тяжело выдыхает, пальцы на руле белеют от напряжения. Он слушал молча, пока она рассказывала ему всё — от первой открытки до красной коробки. — Почему ты не сказала раньше?
Миккейла не отвечает. Смотрит в окно, но перед глазами всё плывёт. И внезапно — прошлое накрывает.
Она снова в школе. Алиса — её подруга — держит ножницы и срезает Марте волосы. Мартин взгляд вцепляется в Микки, беззвучно, с отчаянием. Слёзы падают на пол вместе с редкими, обрубленными прядями. Микки отводит глаза. Уже не смеётся. Разворачивается и уходит, потом её рвёт в туалете, задыхаясь. Где-то между рыданиями и спазмами в животе ей приходит в голову страшная мысль: а вдруг мы перешли черту, за которой нет дороги обратно?
Флешбек обрывается — Микки чувствует, как кто-то трясёт её за руку.
— Микки? Эй, всё в порядке? — Ви выглядит встревоженной. — Тебя укачало, ты белая, как привидение.
— Я... да, я в порядке. — Миккейла закрывает глаза и откидывается на спинку сиденья. — Когда заедем в город, толкни меня. Я скажу, куда ехать дальше. Хочу вас кое с кем познакомить.
Оставшаяся дорога проходит в молчании. Микки делает вид, что спит. На самом деле просто слушает, не открывая глаз.
— Нервничаешь? — спрашивает Вивьен, глядя на руки Даррена, стиснувшие руль.
— Я просто в бешенстве, — отвечает он. — Кто бы это ни был... я бы с удовольствием с ним поговорил. Очень коротко.
— Мы что-нибудь обязательно придумаем, — тихо говорит Ви.
— Да... да, придумаем. — Он бросает взгляд в зеркало заднего вида. Несколько секунд смотрит на Микки.
— Прости за бестактность, — Вивьен мнётся, но продолжает: — Ты ведь... неравнодушен к ней, да?
— Почему ты спрашиваешь? — Даррен приподнимает бровь.
— Просто... сейчас ты нужен ей. Спасибо, что поехал. Это важно, даже если она не скажет тебе прямо.
Он коротко кивает, и разговор обрывается. Трассу снова заполняет тишина — ровный гул мотора, редкие вспышки света фар встречных машин.
Когда они въезжают в город, Миккейла открывает глаза.
— Сейчас прямо, потом направо. Увидишь заправку с красной вывеской.
— Зачем нам туда? — уточняет Даррен.
— Нам не туда. Просто остановись — я схожу в туалет, и кофе всем возьмём.
— Конечный пункт назначения?
— Кладбище.
Даррен хмурится, но молчит. Вивьен теребит рукава свитера, будто пытается согреться.
На заправке, вернувшись из туалета, Микки судорожно набирает лакричных конфет.
— Ты же ненавидишь лакрицу, Ми, — морщится Вивьен, пробуя кофе. — И это пойло тоже.
— Это не мне, — коротко отвечает Миккейла.
На кассе Даррен настаивает, что сам заплатит, и, вернувшись к машине, спрашивает:
— Ещё далеко?
— Минут пять. Едь прямо, не пропустишь.
Кладбище оказывается таким же, как сотни других: одинаковые серые надгробия, несколько фамильных склепов, стена с урнами, редкие, выбивающиеся из равнины кресты. Всё чинно, тихо, безлико — как будто мёртвые тут тоже стараются не выделяться.
Они идут  в тишине, которую нарушает только шорох шагов по мокрой гравийной дорожке и редкие крики ворон где-то вдали. Микки идёт первой — быстро, уверенно, будто бы знает дорогу с закрытыми глазами. Так ходят только те, кто возвращается туда слишком часто, чтобы заблудиться.
Даррен и Вивьен плетутся позади, не решаясь нарушить её молчание.
Наконец Миккейла останавливается. Скромная могила, неприметная металлическая оградка, заросшая мхом. На земле — мокрый папоротник, проросший рядом с надгробием, как будто он единственный не оставил эту землю без присмотра. Камень потемнел, фото под мутным пластиком еле различимо. Микки протирает его рукавом.
С фотографии на неё смотрит девочка с огромными карими глазами и неровной улыбкой. С бантиками в волосах. Под портретом надпись:

«Марта Кэрролл. 04.12.1998 — 04.12.2014. Покойся с миром.»

— Ровно шестнадцать? — едва слышно шепчет Вивьен. — Она умерла в день рождения?
Миккейла не отвечает. Из кармана пальто достаёт пачку лакричных конфет и аккуратно кладёт у подножия могилы.
— Твои любимые, Марта, — тихо говорит она. — Такие же горькие, как вся твоя жизнь.
Микки смотрит на конфеты, на фотографию. Только сейчас она по-настоящему понимает, почему Марта всегда приносила в школу лакрицу. Даже когда сама ела её без удовольствия под аккомпанемент чужих насмешек. Она просто знала, каково это — быть той, кого никто не выбирает.
Перед глазами вспыхивает сцена — тёплый дождливый день, запах мокрой земли.
Марта — в летнем сарафане и босоножках — накрывает куском брезента школьные клумбы, чтобы ливень не смыл гортензии, которые выращивала старая Мисс Остин. Девочка дрожит от холода, волосы прилипают к вискам, но она не уходит. Делает то, что считает правильным.
Миккейла тогда смотрела на неё из-под навеса и чувствовала — внутри что-то выворачивается. Что-то неправильное, почти болезненное. Она подошла, прыгнула в лужу, окатив Марту грязью. Сама по колено в воде, платье — всё в пятнах, но ей было всё равно. Главное — чтобы Марта тоже испачкалась. Чтобы не только она одна знала, как это — быть грязной.
Марта даже не обернулась. Ни слова, ни взгляда. Только продолжала прикрывать цветы.
— Прости меня, Марта, — шепчет Микки, глядя на холодную плиту. — Прости.
На секунду ей кажется, что небо слышит. Капля падает на камень, потом ещё. Начинается мелкий дождь — ровный, тихий, будто кто-то сверху решил ответить.

Дождь усилился, когда они шли обратно к машине.
Мокрые ветви царапали всё до чего могли дотянуться, под ногами чавкала грязь, и никто не решался говорить первым. Даже Вивьен, обычно не умеющая долго молчать, теперь смотрела под ноги, словно боялась встретиться с чьим-то взглядом.
Воздух был тяжёлый, будто пропитанный чужими словами, не сказанными вовремя.
Микки шла последней. Щёки горели от ветра и слёз. В голове всё ещё звенел её собственный шёпот: «Прости меня, Марта...»
Она почти не заметила, как впереди остановился Даррен — резко, как будто наткнулся на невидимую стену. Он поднял руку, потом развёл руки в стороны, закрывая девушек.
— Что... — начала Вивьен, но Даррен лишь коротко мотнул головой.
Микки подняла глаза.
И тогда тоже увидела.
На лобовом стекле, под дворником, прилип кусок бумаги — промокший, дрожащий на ветру.
Микки на секунду застыла, а потом прикрыла рот ладонями, чтобы не закричать.
Даррен подошёл ближе, но Вивьен опередила его. Осторожно вытянула бумагу из-под дворника. Развернула.
Это был клочок карты. Старый план города. Красным маркером — криво, торопливо — перечёркнуто одно здание.
Средняя школа.
Никто не говорил.
Только дождь стучал по крыше машины.
— Он пришёл пешком, — выдохнула Вивьен, сжимая карту так сильно, что та чуть не порвалась. — Мы бы услышали машину.
Даррен медленно обвёл взглядом пустую стоянку, потом деревья. Ни звука. Только гул дождя и шорох ветра.
Он выпрямился и повернулся к Микки.
— Всё, — сказал он тихо, но в голосе чувствовалась сталь. — Мне нужно знать всё. От начала до конца. Если мы хотим понять, с кем имеем дело, — без секретов.
Миккейла молчала. Её дыхание было сбивчивым, руки дрожали.
Вивьен стояла рядом, всё ещё сжимая карту, взгляд уткнут в землю.
Пауза растянулась.
Казалось, даже дождь стал тише, будто мир тоже ждал — заговорит ли она.
Микки глубоко вдохнула.
— Хорошо, — выдохнула она наконец. — Я расскажу. Всё.
И в тот момент, когда слова слетели с её губ, Даррену показалось, что где-то за деревьями, совсем рядом, скрипнула ветка.
Но, может, это был просто ветер.