ᴅᴏʟᴄᴇ ᴠᴇʟᴇɴᴏ

Аспидный бугатти рассекает буйные воды реки Хан, плавно катясь к южному побережью. Спорткар проезжает «улицу художников», мелкие кафе и рестораны, прогулочные узкие аллеи, наполненные атмосферой свободы и бесконечности. Небо кроет пастельными голубыми и антрацитовыми тонами, навевая меланхоличные нотки. Мимо проносятся скоростные тачки иностранных марок, пары прогуливаются по подземным шоппинг центрам, кучки подростков толпятся в местах съемок.

Огромный торговый комплекс COEX, отделанный стеклом и отражающим тени небоскребов, забит дорогими машинами на парковке и омегами у входа, громко смеющимися, пока альфы за ними недовольно несут с десяток брендовых пакетов.

— Ну нахрен, я носильщиком не нанимался, валим обратно, — кинул с переднего сидения Тэхен, оглядев здание из-под темных очков.

Он был в черном пальто и водолазке с серебряной цепью, в классических коричневых штанах и массивных ботинках. Чонгук с заднего сидения цыкнул и ударил его в плечо, утыкаясь обратно в телефон. Омега в молочной водолазке и в брюках под тон в синюю полоску, махровом голубом кардигане и белых ботинках.

В кожаном салоне пахло смешанными ароматами — природными и алкогольным альфы, вырулившего с трассы.

— Поздно, Тэ, пора показать, зачем ты столько лет качал бицухи, — усмехнулся Намджун, пытаясь вклиниться в свободное место, которого не было. — ¡Chaingada madre! — ругнулся он, на что Джин, сидевший рядом с Чонгуком, закатил глаза.

Намджун в черной рубашке и штанах с горчичным пальто поверх, в солнцезащитных очках и непривычных кожаных лоферах.

Тэхен расслаблено рассмеялся, наблюдая за тем, как брат убийственно просигналил водителю красной ауди, едва не въехавшим им в бок.

— Хули ржешь, Тэ? Этот ушлепок портит мой предсвадебный настрой, — бросил Намджун, проехав дальше.

— Твой настрой сейчас кое-кто другой испортит, — заметил альфа, раскорячив ноги.

Джин нервозно покусывал пухлые губы, барабаня изящными пальцами по коленке. На нем была белоснежная блузка с черными ботинками, кожаные коричневые штаны с пальто под цвет.

— О чем третесь там на своем? — фыркнул Чонгук, откинув телефон в сторону и сложив руки на груди. Тэхен хмыкнул и покачал головой.

— Это он от тебя таких слов набрался, hermano? — он с ухмылкой посмотрел на раздраженного брата, на секунду отвлекшегося от коробки передач только ради того, чтобы показать ему фак.

— Он пришел ко мне уже готовым. Твои заслуги, стопроцентно.

Джин улыбнулся с его слов и довольно глянул на альфу.

— Кто бы сомневался: дикарь аристократа вальсу не научит, — вставил свое он, наткнувшись на тэхенов взгляд, рожденный дьяволами.

— Плясульки ушлепка на лопатки не уложат, — съязвил в ответ альфа, подмигнув.

Чонгук вновь цокнул с их перепалок всю дорогу, пока Намджун устало качал головой.

— Просто выкинь его уже из тачки, — Джин махнул рукой на Тэхена, что от души рассмеялся. Бугатти наконец заехал на свободное место и дал по тормозам. Омега хлопнул дверцей и оценивающе осмотрел панорамную высотку перед ними, улыбнувшись своему альфе, приобнявшему за плечи.

Тэхен засунул ладони в карманы пальто, слегка сощурившись из-за выплывших из-пыльных туч лучей, и оглянулся на Чонгука, вприпрыжку подошедшим и вцепившимся в его рукав. Альфа улыбнулся краем губ и прошел за братом ко входу, ловя любопытные взгляды прохожих, пристально осматривающих их.

— Блять, высочество, — тяжело вздыхает Намджун, крепко прижимая к себе омегу. — Я привез тебя в самый дорогой шмоткицентр в Каннаме, давай на нем и остановимся, — он стреляет просящими орлиными глазами в Джина, что тащит его ко входу со стеклянными дверцами, автоматом открывшимися.

На длинных витринах поблескивают ювелирные украшения, в бутиках с неоновыми вывесками и манекенами, похожими на фарфоровые разукрашенные куклы, прозрачные полки с новой коллекцией кроссовок, последние треки из цветных колонок, льющиеся по всем этажам. На одном из них находится свадебный салон, пестрящий со входа парными костюмами. В сделанном из плитки жемчужного цвета помещении в несколько отделов играет легкая мелодия, у кожаных розовых соф — низкие журнальные столики с аккуратно разложенными каталогами и вазами с мыльными пионами.

Ряд белоснежных пиджаков и свободных брюк привлекает внимание Джина, кивнувшего ассистенту в выглаженной униформе. Намджун в полном расцвете сил следует за ним и своим омегой к парному отделу, показав брату ответный кулак. Чонгук большими восхищенными глазами рассматривает шелковые лиловые блузки, проводя мягкими ладонями по струящейся ткани, и оглядывается в поисках Тэхена, врезаясь лицом в его твердую грудь.

Он смущенно улыбается, будто в самый первый раз, и, отпрянув, продолжает рассматривать стеллажи.

— Нравится? — альфа указал подбородком на блузки и взглянул прямо в личную бездонную пучину, так верно тащившую его к пропасти.

«Когда-нибудь и в нашей вечности наступит момент неотвратимого счастья».

«Когда я назову тебя своим и оставлю поцелуи-клеймо на твоих бледных, как лилия, пальцах».

Чонгук приблизился и оценивающе осмотрел рубашки, обдав альфу сладковатым ароматом, сотканным из прохлады улиц и клубники. Тэхен невольно наклонился, наркоманом втягивая его в больные по нему легкие.

— Если я решу закупиться, ты простоишь тут до вечера с грудой пакетов, — омега вредно улыбнулся и рассмеялся на тихий испанский мат, и прошел за ним к красным пуфикам. — Разве ты не для этого пашешь в тренажерке?

— Конечно, — ответил Тэхен, без интереса пролистав журналы и кинув их обратно на столик. Он откинулся на спинку софы и широко расставил ноги, пока Чонгук плюхнулся рядом. — Нет, на серьезе: я куплю тебе все, что захочешь, — он подмигнул и усмехнулся на нежный поцелуй, оставленный на его скулах.

Омега прислонялся к его плечу и взял один из каталогов, увлеченно разглядывая моделей. Из дальних рядов раздавались критичные комментарии Джина и вздохи Намджуна, чье терпение начало давать трещины. Коренастый альфа приветственно поклонился им и оставил на столике два американо, на непозволительно долгий миг задержав взгляд на Чонгуке, что взял горячую чашку в свои замерзшие на осеннем холоде ладони.

— Сомневаюсь, что у тебя есть лишние глаза, пацан, так что свали, — Тэхен прожег жестким взглядом альфу, что виновато поджал губы и скрылся за кассой.

— Неужели ты в первый раз не распускаешь кулаки? — вскинул бровь омега и усмехнулся краешком губ, игриво глядя на него исподлобья. — Признавайся, тайком от меня на терапию шатался?

Тэхен протяжно вздохнул и откинул на спинку сидения голову, подложив под нее руки.

— Терапия походу понадобится тебе, fresa, — вдруг ухмыльнулся альфа. — Слышал, ты поцапался с моим братишкой, — он пытливо посмотрел на Чонгука, как невинная роза покрывшегося колючими шипами, до крови впивающимся в чужие пальцы.

Он прикусил нижнюю губу, а во взгляде маленькие черти разжигали костер мести, бродя в тернистых лесах в поисках жертвы.

В крошечной груди набатом застучало буйное сердце.

— Он заслужил, Тэхен, — резким тоном произнес омега и отвернулся, резанув его лезвенной линией челюсти.

— Он старше тебя на пять лет, Чонгук, — серьезно бросил альфа, не уводя проникновенного взгляда, обнажающего душу верно и преданно.

Омега впился ногтями в собственную кожу, метнув в него мириады гордых, непрощающих частиц.

— Защищаешь его? — Чонгук скривился от обиды и боли, острием излюбленных Тэхеном катан проткнув его нервные клетки. Он порывался встать, но жилистая рука альфы схватила его за локоть и потянула обратно. — Отвали, — словно раненая лань, пытавшаяся убежать в свои надежные дюны — пески, принявшие его оберегом.

Тэхен сжал его подбородок и заставил посмотреть на себя, топя заживо в черных суровых глазах, берущих дьявольское начало.

— Я не доволен тем, что ты лезешь в драку первым, хотя учил я тебя для самозащиты, — низостью его голоса, окунающего в свои же ошибки, Чонгук давился и спасения найти не мог. Он войны любящих и упрямых взглядов не выдерживал, тихо дыша на его смуглые обжигающие пальцы. — Тем более с одним из моих бойцов, — мягче добавил альфа, но бешеных тайфунов вдоль его ребер не усмирил.

— Мне плевать, — отрезал без капли сожаления омега, позволив себе утянуть его с собой в бездну, названную его глазами. — Пусть знает, с кем и как разговаривает. Этому в вашем клане не учат? — он колко усмехнулся, но в миг сбросил выстроенные баррикады, когда Тэхен прижал его за плечо к своей крепкой груди, затяжно поцеловав в кудрявые темные волосы.

— С ним я уже поговорил, — уверил он, ласково поглаживая его макушку, и омега, ненавидя его и себя, плыл под его ногами розовыми потоками, преданно смотря в ответ. — Он или кто-либо другой не посмеет поднять на тебя руку, — он огладил костяшками пальцев его нежную щеку, покрывшуюся румянцем.

Чонгук верил каждому сказанному им слову — самой нерушимой заповеди.

Он прикрыл глаза и доверчиво прильнул к его шее, вдыхая родной аромат, панацеей ложащейся на его обещавшие никогда не зажить шрамы. Мягкими губами он коснулся острого кадыка, улыбнувшись, когда Тэхен напряжно сглотнул и сжал сильнее его плечи.

Своего преданного зверя он ни с кем делить не согласен.

Ни в одной из предначертанной им вечности.

— Не успели отойти, а они уже возомнили себя героями трагедий Шекспира, — громко воскликнул Намджун и рассмеялся, добрыми глазами осматривая смутившегося омегу и брата с его длинным среднем пальцем. — Ну ты pendejo, Тэ, романтику загадил. Разве я так воспитывал тебя? — он разочаровано покачал головой под тихий смешок Чонгука.

Ассистент глянул на них с перекошенным лицом, но под выразительным взором Джина натянул рабочую улыбку. Омега в своем великолепии почти ослепляет: белого цвета приталенный пиджак с фиолетовой розой в кармашке, белые туфли и брюки с сиреневой шелковой блузкой.

— Какой ты прекрасный, — восхищенно выдохнул Чонгук, горящими глазами разглядывая позолоченный ободок в его уложенных угольных волосах.

Джин обезоружено и искренне обнял его, в моменте, вытворенном из крупиц счастья, растворяясь всецело. Тэхен сам непростительно подвис, оценивая его и одобрительно хлопая по плечу Намджуна, с теплой улыбкой наблюдавшего за омегами.

— Ты тоже ничего такой, брат, — усмехнулся он, на что альфа хмыкнул.

Намджун в черном смокинге, в блестящих туфлях и синей рубашке с бутоном в кармане в тон. Чонгук повернулся к нему с неугасшими искорками, безудержно улыбаясь и трогая его за плечо.

Мгновения, желанные длиться бесконечно, застыв на неумолимом репите в пленке воспоминаний. Джин их бережно хранил в потаенных обителях своей души, где на ковчеге исцеления они были одни, против всего бренного мира. Он влажными, до невозможного любящими глазами смотрел на своего альфу, в ямочках от его трогательных улыбок себя хороня.

На его теплых губах кружились тысячи слов, обещавших обрести свободу в приюте грез.

— Такую пару Сеул еще не видел, — восторженно произнес Чонгук, отчего Намджун благодарно приобнял его.

— Высочество наконец-то доволен, — улыбнулся альфа, специально дразня его, но в моря убивающих чувств успевая нырнуть.

— Иначе Нам бы суициднулся в примерочной, — заметил Тэхен, получив недовольные взоры омег. Он развалился обратно на софе, выжидающе сцепив руки на коленях. — Твое высочество слишком избалованный, hermano, — с ухмылкой кинул он, и Джин, оправдывая все ожидания, огрызнулся:

— Напомни в следующий раз оставить тебя дома, читать пособия по этикету.

Тэхен наигранно округлил глаза и наклонился вперед.

— Будет следующий раз? Тогда я сам кокнусь, — он встал и навис над Джином, готовым придушить его, но лишь толкнувшим в плечо. Тэхен изобразил лицо мученика и грохнулся обратно на диван.

— Нахальный троглодит, — цыкнул омега и отвернулся, получив в спину: «Спесивый маркиз».

Намджун переглянулся с Чонгуком, кусающим губы, чтобы не засмеяться в голос, и помотал головой. Он взял под руку Джина и пошел к примерочным, на ходу попросив ассистента оформить им заказ.

На дисплее высветился входящий видеозвонок от Чимина, и Чонгук опустился рядом с Тэхеном, принимая его. В экран влезло измученное лицо Юнги, который отсалютовал им пальцами и навел камеру на беспорядок за его плечом. Тэхен придвинулся и, услышав крики Хосока и маты Уена, громко заржал. С ними стоял Чимин и придерживал брата за локоть, прося не тревожить ребенка.

— Бэмби, спаси меня, — завыл Юнги. — Они ебанные два часа хуесосятся из-за одной кроватки, — жаловался он , подходя к ним ближе и наводя на каждого крупный план. — Только послушайте эти гладиаторские терки, Колизей нервно курит травку в сторонке, — он показал Уена, орущего на весь детский отдел:

— Где вы откопали этот кусок дерьма? — омега указывал на детскую кроватку на колесах без единого дополнительного оснащения. Хосок остервенело провел пятерней по волосам и оттащил его от консультанта. Уен, заметив снимающего их альфу, фыркнул: — Stop this shit.

— Реально стопанул, — подметил Тэхен, когда звонок резко обрубился. — Стопроцентно Уен втащил ему по первое число, — он усмехнулся, пока Чонгук устало подпер щеку ладонью.

— Ему вчера Тэмин и Джин мозги промыли, какая мебель безопаснее для ребенка, — пояснил омега и мягко улыбнулся: — Никогда бы не подумал, что он так трепетно отнесется к этому.

Тэхен слушал его пленено, загипнотизировано, пеленая себя в хрупкость его нежного* голоса. Он убрал его непослушную прядь за ухо и сцепил их пальцы, ласково заглянув в травящие его естество глаза.

— Дети меняют омег, порой до неузнаваемости. Некоторых альф тоже, — Чонгук заинтересованно уставился на него, пряча улыбку. — Я и мои братья из этой породы, — он в секундой неловкости опустил голову и спешно продолжил: — Хо будет самым лучшим отцом, я уверен в нем, как ни в ком другом, — поделился душевно Тэхен, вызвав умилительную улыбку на красивом лице.

— А ты? — прямо в сердце стрельнул Чонгук, положив ладонь на его плечо и робко смотря из-под ресниц.

Обрывки картин с крошечным созданием на его сильных жилистых руках видятся слишком четко, слишком идеально, слишком больно.

Тэхен молчал, пойманный в тесный капкан, перебирая на языке слова, не сумевшие принять обличие.

«Я бы старался до последней капли пота или крови. Ради тебя. Ради вас», — в мигающее предательским миражом будущее шепнул он.

Томительную тишину разрушил появившийся с большими фирменными пакетами Намджун, оглянувшийся в ожидании Джина, обменивающегося номерами с понравившимся им ассистентом на «важный случай». Проницательным взором он осмотрел обоих, но комментировать не стал, дождавшись своего омегу и притянув его к себе за талию. Джин податливо окольцевал его плечи и прижался пухлыми губами к его лицу, что-то шепча на ухо.

— Мы вообще-то еще здесь, привет, — сладко прищурился Чонгук и поднялся. Намджун рассмеялся, омега потрепал племянника по непослушным волосам, выходя из бутика следом за ним.

Тэхен, повязший в минутами ранее пережитом светлом завтра, сунув руки в карманы черного пальто, зашагал за ними.

Его обдала липкая прохлада, разносимая осенним влажным ветром, уходящим в стальной купол небес цвета резеды и серой гавани. Мимо проносились потоки людей, давящих на сознание оживленными бессмысленными разговорами. Бугатти стоял в ряде других иномарок, выделяясь мощным капотом.

Намджун положил покупки на задние сидения, выжидающе смотря на брата, тормознувшего перед тачкой.

— В чем дело, брат? Мы же за хавчиком собирались, — напомнил Намджун.

— Поезжайте без нас, встретимся позже, — сказал Тэхен, словив удивленный взгляд Чонгука, одной ногой уже усевшегося в салон.

— Ты сейчас так паршиво позвал моего племянника на свиданку? — поднял бровь Джин и усмехнулся, но альфу уколоть не смог. Тот потонул в счастливой улыбке омеги, радостно подлетевшего к нему — согласный на край света и обратно без попятных. — Ладно, поедем сразу бронировать ресторан, — обратился он к Намджуну и потащил к себе Чонгука для прощальных объятиях.

— Какой ресторан? — полюбопытствовал омега, запрокинув голову, но Джин только загадочно улыбнулся и поцеловал его в лоб.

— Сюрприз, — усмехнулся он и отстранился, шуточно строго посмотрев на Тэхена. — Вернешь его к девяти.

Намджун издал протяжное «у-у», приобняв Чонгука и похлопав на удачу по плечу.

— Как пожелает его высочество, — с ухмылкой произнес альфа, на что Джин не смог сдержать мягкой улыбки и колючего «придурок», садясь на заднее бугатти, с рычащим мотором выехавшим с парковки. — Твои надзиратели походу не в курсе, что сегодня ты ночуешь у меня, — расплылся в легкой улыбке он, бережно беря омегу за руку.

Чонгук переплел их пальцы, полной грудью вдыхая холодный воздух с нотками сладости, и зашагал за альфой по дорожке, вымощенной антрацитовой плиткой с низкими вазами с багряными цветами.

Впервые за прошедшие долгие месяцы он ощущает незримые крылья, обещающие вознести его ввысь, вытянув из глубокой темной ямы, орошенной каплями крови.

Его и чужой.

— Отец когда-то направит на тебя бойцов, что охраняют наш особняк, — проронил Чонгук, жмясь к нему поближе из-за колкого ветра, забирающегося в вены.

— Он бы так давно и сделал, если бы они были не наши, — рассмеялся Тэхен, весело посмотрев него. Омега сжал губы и закатил глаза. — Это была идея Юнги, чтобы кататься с Чимином по свиданкам, — вспоминал былое, дорогое сердцу.

Чонгук захихикал, предаваясь минувшим дням, полным адреналина, первых раздирающих душу чувств, теперь сжигающим их дотла.

— Кажется, будто сто лет прошло, — с оскоминой грусти произнес он.

Плитки сменились на аккуратный тротуар, вокруг фасадные улицы, дизайнерские башни и панорамные высотки, отражающие неоновые вывески и афиши развлекательных центров, баров, кафе, ресторанов. Лиловые струи облаков спускались на серую землю, трогая острие крыш; в округе разносились смех толпы подростков, строящих рожицы для селфи на фоне самого высокого небоскреба Lotte Tower.

Чонгук резко остановился, смотря на башню с мерцающими на свету глазами, и дернул альфу за руку. Подножие горело ярко-желтым, окруженное рассадой тонких деревьев, прогнувшимися под наступившими холодами. На длинной трассе, расположенной через пару метров, гудели цепи машин, разговоры и восторженные крики прохожих почти оглушали.

— Пошли сфотографируемся, как нормальные люди, — в шутку, но парадоксом — серьезнее некуда, воскликнул он, таща за собой Тэхена, что и не сопротивлялся вовсе.

Одетый в стиле хип-хоп омега, на вид младше их обоих, согласился сфотографировать их. Чонгук открыл камеру и передал ему свой телефон, подбегая к своему альфе, делившему с ним счастье и печали, широко улыбаясь и крепко прижимая его к себе. Он обвил локтем его шею, омега накрыл его руку своей, искусно позируя, и обаятельно посмотрел в объектив.

— О май, какая красивая пара, — заверещал омега, подбежавший к своему другу, что снимал их.

Тэхен самодовольно усмехнулся, пока Чонгук смущенно прикусил нижнюю губу, ближе прижимаясь к своему альфе, что подхватил его за талию и поднял над землей. Омега вцепился в его широкие плечи, мириадами звезд озаряя его лицо и нежно улыбаясь. Толпа подростков, крутившаяся рядом, охнула на грани обморока и начала фоткать их со всех ракурсов.

Пухлые щеки окрасила розовая тень, Чонгук опустил ниже голову, Тэхен запрокинул свою и настойчиво впился в его приоткрытые теплые губы, ловя их томный вздох. Он не слышал восторженных криков, звука вспышки и камер, вжимая в себя омегу и сминая его сахарные губы, со вкусом оттягивая верхнюю. Омега сжал ладонями его горячее несмотря на минусовые градусы лицо, отдавая всего себя без остатка — душой, телом, мыслями.

— Что за шоу мы устроили? — приторно шептал между хмелящими поцелуями Чонгук, не в силах оторваться и податливо раскрывая рот.

Тэхен ухмыльнулся во влажный поцелуй и осторожно опустил его на землю, сразу же вжимая в себя за точеную талию, и самоуверенно выдыхая:

— Самого первого класса, — он спрятал его пунцовые, горящие щеки в своих больших ладонях, чтобы проходящие зеваки не смотрели на его самое ценное, любимое сердцу сокровище. — Ты сам напросился, чертовка, — утопил он в чувственном поцелуе, в последний раз ненасытно смяв его покусанную нижнюю губу.

Чонгук заливисто засмеялся, привстав на носках и обняв его — самого родного во всей галактике, самого первого в сознании и нимфических лесах его хрупкого нутра. Тэхен обнял его в ответ сильнее, нуждаясь и не насыщаясь сладостным ароматом его кожи, носящим лик мироздания.

Его вечная эйфория, его вековое падение, его личный Вавилон.

Воздвигнутый из обломков собственной души.

***

Торговый комплекс, увешанный цветными вывесками, детская площадка с комичными аттракционами, вокруг которых носятся маленькие альфы и омеги, еще учащиеся ходить и путающиеся в собственных крошечных ногах. У входа стоит плюшевый большой пингвин, окруженный толпой, доходящей ему только до лап, и их родителями, умиленно снимающими их на видео. На парковке стоял шум автомобилей, сигналящих и пытающихся протиснуться в забитые места.

Небо покрылось полотном лавандовых и лазурных тонов, навевающих на землю холодные мотивы. Чимин застегнул свой вязаный горчичный кардиган, под которым была персиковая водолазка; на ногах брюки в черно-белую клетку, кожаные ботинки и маленькая сумка через плечо. На его рыжих, уложенных волосах красовался черный берет, над которым с утра поиздевался Юнги, назвав его «херней для хавальщиков круассанов».

Он медленно, растягивая удовольствие пил свой горячий какао в бумажном стаканчике. Под боком шел Уен, роясь на сайтах онлайн-магазинов по производству модной одежды для младенцев. Чимин неодобрительно качал головой на каждый «гангстер стайл» прикид, который омега с злорадной ухмылочкой добавлял в корзину.

Уен был в полосатой кофте сине-бордового расцвета, в черном комбинезоне-шорты, темных гольфах до середины бедра и черных джорданах. Он юркнул в машину брата до того, как родители успели увидеть его образ, от которого у Хосока задергался левый глаз.

— Ебать, Хо, закончилась лафа. Теперь только молоко в два часа ночи вместо бухлишка, — тяжело вздохнул Юнги, вытаскивая из детского отдела огромные коробки. На нем темное пальто, водолазка, брюки и лоферы под одну гамму. Впереди него навеселе шел Хосок в черных штанах, ботинках, кофте с кожаным плащом поверх и бейсболке. Он усмехнулся на колкие комментарии, что первозданного трепета в костях, увешанных расцветшими осенью бутонами, не душили. — Хотя, лафе пришла пизда еще тогда, когда Уен вернулся из ЛА.

Чимин устало закатил глаза и пнул его кулаком в бок, сделав глоток приятной жидкости и чуть не выплеснув ее на идущего навстречу альфу, когда его брат:

— Пизды сейчас получишь ты, — пригрозил Уен под суровым взглядом Хосока, разблокировавшего тонированный джип и выгрузившего коробки в багажник.

Юнги разочарованно покачал головой.

— Уважения к старшим в тебе столько же, сколько во мне сентиментальности, — альфа прошел мимо прыснувшего омеги и поставил кроватку в багаж макларена, выделявшегося среди массы мазутно-серебристых авто ядерно-желтым покрасом.

— До того момента, пока Чимин не уебет тебя своими кошачьими глазами, — кинул Уен и поиграл бровями, опершись ладонями на капот джипа. — Все мы знаем, как ты бежишь из конца города по первому его зову. Еще б не бежал, — он усмехнулся, на что его брат смущено прикусил губу, ласково глядя на Юнги, на чьем лице промелькнула секундная неловкость.

Чимин грациозно прильнул к нему и окольцевал его крепкие плечи, взирая из-под ресниц пьяняще, травя его дыхательные пути и не оставляя шанса на уцеление.

— Ты не представляешь, как сильно мне это нравится, — своей улыбкой-панацеей выдохнул он, мягкими влажными губами касаясь его сухих, с напором втягивающих в глубокий поцелуй.

Юнги вжал его в себя, большими ладонями надавливая на поясницу и вгрызаясь в его пухлую, сладкую нижнюю губу.

— Для тебя я буду самым конченным в мире романтиком, mi musa, — хриплым басом, откровением, истинным и искренним, выстреливает омеге прямо в хрупкое сердце, сотканное из персикового шелка. Юнги вновь припал к любимым губам, сминая их своими жадно, дуряще, сжимая затылок и талию Чимина, зарывшегося маленькими пальцами в его аспидные волосы.

Уен звонко охает и аплодирует им, привлекая внимание родителей, с добродушными улыбками осмотревших целующуюся парочку.

— Харе, садись в машину, — властно сказал Хосок, положив руку на талию омеги и подтолкнув его к салону. — Еще раз так оденешься до весны, я выкину все твои тряпки, я тебе обещаю, — жестким шепотом прошелся по его порозовевшему уху, сняв свой кожаный плащ и накинув его на худые плечи Уена, что замер с открытым ртом: дерзость застыла в его глотке и не нашла выхода наружу. — Buen niño, — улыбнулся он и похвально потрепал его по малиновой макушке.

— Где встретимся? — обаятельно спросил Чимин, прижавшись щекой к плечу Юнги и внимательно посмотрев на Хосока.

— В маке, — крикнул с заднего сидения Уен, оторвавшись от телефона и закутавшись в плащ своего альфы, головокружительно пахнувший бергамотом, его кожей и свежим одеколоном.

Соврет, если скажет, что не теряет рассудок от его аромата, целительным эликсиром проникающим в его ребра.

— Тебе там еще долго хавчик не светит, — ухмыльнулся Юнги, положив ладони на крышу джипа, чтобы получше разглядеть средний палец омеги. — Пришлю тебе фотку самого сочного гамбургера с колой со льдом, — он подмигнул и со смехом отстранился — вовремя. В него полетели отборный мат и пачка влажных салфеток, удачно приземлившаяся под его ногами.

— Отрыгни, мазафака, — фыркнул Уен и отодвинулся к окну.

— Блять, — протяжно выдохнул Хосок под ослепительную улыбку Чимина, вставшего рядом с ним. — Иногда я думаю, что у меня теперь будет два ребенка, — честно признался он, рассматривая вжавшегося в сидение омегу, потонувшего в его одежде и ругающегося на своем американском сленге, и теплая улыбка невольно расцвела на его смуглом лице.

Никогда и ни на что он не захочет променять свою маленькую катастрофу.

— С виду кажется, что он совсем беспечный, юный, но на деле он сможет нести ответственность, непосильную даже тебе, — не тая, честностью поделился Чимин, тронув его за плечо. Хосок по-доброму глянул на него сверху вниз, не в силах заставить себя не улыбаться. — Благодаря ему наша семья когда-то не развалилась насовсем, когда меня и Чонгука не было, когда тебя тоже не было, — с гордостью вымолвил он, нежными глазами смотря на своего брата и альфу, препиравшихся весь день, как сорванные с цепи кошачие.

Хосок опустил пораженный взор под ноги, содрав швы с незаживших ран, начавших кровоточить с неистовой, непримиримой болью, кислотой выжигавшей его внутренности.

Иногда он забывает, что его мальчик — самый сильный.

— Признаю — ты прав, Чимин, — он поднял в сдавшемся жесте руки и слегка приобнял колокольчиком засмеявшего омегу.

— Ля ты дикий, — завелся Юнги, пытаясь открыть дверцу со стороны Уена, яростно дергая ручку, которую заблокировали изнутри. — Брат, ты не видишь? Дело дрянь. Открой эту гориллу нахрен, — он махнул рукой на Хосока, что с довольной ухмылкой разблокировал тачку.

Юнги резко дернул дверцу и поймал за локоть выскочившего как стрела Уена, слабо обхватив его плечо рукой и улыбнувшись прямо в лицо.

— Я в тебя плюну, shit, — предупредил омега, но альфа лишь прижал его к себе сильнее, как своего бесящего близнеца.

— Послушай, мелкий, я чувствую в тебе родственную душу, — излился альфа вместо извинений, на что Уен больно толкнул его в живот, но тот и не двинулся с места. Он с задумчивым, таинственным выражением лица смотрел вперед, вдруг мягко выпалив: — Как только снова встанешь в ряды, я куплю тебе в этом чертовом маке все, что захочешь.

Уен прикусил губу, спрятав глупую счастливую улыбку, и переглянулся с приятно удивленными Хосоком и Чимином, по-новому влюбленно посмотревшего на своего альфу.

— И ящик мерло-каберне, — нагло усмехнулся омега, выпутавшись из его захвата. Чимин театрально закатил глаза, пока ахуевший Юнги выхуел обратно и щелкнул пальцами.

— И ящик мерло-каберне, — согласно повторил он.

Хосок засмеялся в кулак, с озорным видом наблюдая за ними.

— Обещаешь? — по-детски спросил Уен, бегая пытливым взором по его лицу.

— Обещаю, мелкий, — тепло улыбнулся Юнги и растрепал его серебристо-малиновые волосы, без того пушистые из-за дунувшего прохладного ветра.

***

Dario Marianelli — Awaken

Приглушенно-романтическое освещение играло тенями на круглых столах, застеленных черной скатертью. Угловатый бар с подсветкой, отражающийся розовыми, зелеными бликами на бутылках алкоголя. Светло-коричневая плитка, темные высокие стулья, панорамные окна, вбирающие в себя палитру мириадов оттенков ночного города.

Официант расставлял перед ними первые блюда на белых тарелках с позолоченными краями, в полутьме поблескивал вишневым пино нуар, разлитый по крупным бокалам. С небольшой сцены струились мелодичные напевы Марианелли; на чувственных губах замерла приторная улыбка.

— Не холодно? — спросил Тэхен, барабаня длинными пальцами по столу и пристально разглядывая Чонгука, с детским любопытством рассматривающего маленькие фонарики на декоративных деревьях.

Омега отрицательно помотал головой, спрятав бледные пальцы в рукавах кардигана.

— Здесь так...безопасно, — выдохнул Чонгук с глотком красного вина, оставшегося на губах. Тэхен удивлено поднял бровь и поближе наклонился к нему. — Будто бы в баррикадах от всего мира. Сегодня я снова ощутил свою прежнюю жизнь благодаря тебе, — тепло улыбнулся он и признательно взглянул на альфу, сжавшего челюсть и его прохладную

ладонь в своей.

— Говоришь так, словно не скучаешь, — серьезно подметил он, и вина с примесью злости на собственную судьбу в его голосе резанула нутро омеги.

Чонгук прикусил щеку изнутри и сильнее вцепился в его руку, смотря прямо в глаза, налитые чернью и ранящей преданностью по гроб.

— По чему? По похожим один на другой дням в универе, вечерам за проектами? Отец даже не разрешал нам ходить в клубы до восемнадцати лет, хоть мы с Чимином часто сбегали через балкон, — мягко рассмеялся он, вызвав ухмылку на суровом лице Тэхена.

— Дай угадаю: твоя идея? — омега согласно кивнул и самодовольно задрал подбородок, бездонными, блестящими от восторга глазами смотря на принесенный им пирог. — Задатки хулигана в тебе еще с детства, теперь нам надо и базар свой с тобой фильтровать, — уверил сам себя он, с до безумия плененной улыбкой наблюдая за тем, как Чонгук припал к огромному пирогу, украшенному изюмом, зелеными цукатами и миндалем.

— Это все мне, закажи себе другой, — сказал омега с набитым ртом. Его правая щека умилительно оттопырилась, отчего Тэхен прыснул в кулак.

Чонгук — его обетованный край диких контрастов.

Белоснежные, неживые башни Алеппо, заселенные им навечно.

Он откинулся на спинку стула, медленно пригубляя вино и изучающе рассматривая омегу, как самую излюбленную мраморную статую, вырывающую сердце из его болеющей по нему груди и присваивающую себе.

Тэхен добровольно преклоняет колени и кладет к его ногам орган, бьющийся лишь ради него.

Чонгук подолгу делился с ним тайными, дорогими воспоминаниями, грезами о светлом завтра, снами о нашептанном ангелами покое. Альфа перебирал его аккуратные пальцы, вслушиваясь в медовую патоку его голоса и бережно опечатывая момент в уголке своей бесконечно тоскующей по нему души.

— Господин Ким съехал с виллы? — округлил глаза Чонгук. — Неужели ты и его довел? — проронил он, солнечно улыбнувшись, когда Тэхен щелкнул его по носу, перегнувшись через стол.

— Походу не только Намджун свое высочество избаловал, ты у меня тоже от рук отбился, — покачал головой альфа, посмотрев вниз и скользнув языком по нижней губе: — От ремня, точнее.

Чонгук вспыхнул розовым и кинул в него виноградину, на что Тэхен устало потер переносицу.

— Сейчас в тебя кое-что похлеще полетит, — пригрозил омега, пока альфа рассчитывался с подошедшим официантом.

— Приятного вечера, — профессионально улыбнулся бета и развернулся, врезавшись в парня, несшего поднос с десертом.

Фарфоровое блюдце с грохотом упало на коричневую плитку, сахарная пудра посыпалась на неё незамысловатыми узорами, взорвав внутри Чонгука миллионы гейзеров, сжегших его кожу дотла. В мыслях омерзительный шепот, вспарывающий его внутренности, фатальные касания и ледяной голос, покрывший глыбами его крохотное сердце, сплетенное со страхом.

Он не слышал, как болезненно закричал, не помнил, как роковым воспоминанием вспорол себе ребра: строчки Сайге, травящие побои, белоснежная ангельская пыль, доведшая его до койки и четырех больничных стен. Он подорвался с места и зажал ладонью рот, смаргивая предательское наваждение, грозящее ему истерией. Чонгук выбежал из ярко освещенного ресторана во тьму ночи, озаренной мутным полумесяцем и тысячами огней.

Тэхен до побеления костяшек сжал нож, поиграв желваками и встав за омегой, прекрасно зная, кто являлся виновником разрушенных мирозданий и их тонкого, как хрусталь, счастья. Он шел вдоль искусственного острова Севит в форме цветка, проходящего свои фазы, по мосту Банпо, горящего аквамариновыми и ультрафиолетовыми красками, мимо сотен прохожих людей, резавших его раскатистым смехом.

Первозданная ярость, захлестнувшая его похлеще цунами, расшатавшая его самообладание, выпустившая на волю дикого льва, точившего когти о прутья клетки.

Тэхен готов перегрызть глотку тому, кто ворвался в их вечность.

Непрошено, беспощадно, живуче.

Он быстрыми шагами шел по пешеходным дорожкам моста-фонтана, фары десяток авто, проезжающих за секунды, слепили его высокую фигуру, надвигающуюся зовом смерти.

Чонгук бежал вдаль, продрогнув на зыбком холоде, окутанном свирепым ветром. Он часто жмурился, пытаясь прогнать ненавистное сердцу видение, едва не падая у панелей — прямо в кишащие мятежом беспокойные волны реки Хан. Омега норовил задохнуться собственным комом, застрявшим в глотке, балластом тянущим его в мрачные воды.

Он драл горло в крике, обращенном в жестокое сапфирное небо, и обессилено упал у одного из горящих фонарей, поджав под себя колени и стеклянным взглядом уставившись в пустоту — парадоксом — во вселенную его самых отвратных кошмаров.

— Как ты посмел скрывать от меня, Чонгук? — любимый голос вкрался в его ребра и нежно переломал их. Омега не мог повернуться, чтобы увидеть его сотканный из ночи силуэт, с развивающимися на ветру подолами пальто, глазами, уничтожающими без пуль, кидающим в лаву и после топящим в озере невыплаканных слез. — Отвечай, блять, — рыкнул Тэхен, заставив кожу покрыться стаей бабочек, сдирающих ее.

Чонгук не дернулся, даже когда ощутил всем дрожащим телом его присутствие за спиной, его родной аромат, отравляющий кровью — своей и чужой. Тэхен до бешенства сжимал кулаки, нависая над ним и борясь с желанием обнять его до хруста костей и крушить все, что попадется под руку.

Но он с ним так больше не поступит.

— Встань, — велел альфа, не грубо взяв его под локоть и прижав к парапетам. Он снял с себя пальто и накинул на дрожащие плечи, плотно закутывая его и посматривая в черные, полные горечи глаза. Тэхен кладет ладони по бокам от его плеч, бегая испытующим взором по бледному, перепуганному, немо просящим защиты лицу. — Почему ты молчал, Чонгук? Почему не рассказал о том, как сукин сын травит тебя? — на повышенных тонах, еле сдерживая зверя, грызущего органы изнутри.

Омега поднял на него влажный, ненавидящий и любящий до самоотречения взгляд, резко оттолкнув от себя.

— Потому что ты оставил меня, Тэхен! Бросил прямо в руки твоего сраного врага! — закричал отчаянно, яростно, отчего альфа отшатнулся и повергся в тишину. — Но я молчал, ведь каждый наш день — чертовы раны и больницы. Я не могу, не в состоянии тебе рассказать, боюсь так, что ночами закрывать глаза невыносимо. Я молчал, думая, что справлюсь сам, — тише выдохнул Чонгук, доведя его до границ невозврата.

Он закрыл лицо ладонями, сильно давя на веки, и встрепенулся, когда Тэхен зарычал и начал бить парапеты голыми кулаками, не слыша его просьб прекратить.

— Я убью его, клянусь, — рявкнул, тяжело дыша альфа, прислонив лоб к сложенным рукам. Чонгук не смело прильнул к нему сзади, тронув за плечо и вдохнув. Тэхен резко развернулся и сильно сжал пальцами его подбородок, пугая дьяволами, пляшущими в глазах цвета пропасти. — Как ты мог надеяться, что справишься с маньяком? Чем ты там, блять, думал? — с нажимом бросил он, слишком близко прижавшись к его лицу.

— Тэхен, — лишь смог вымолвить он, вцепившись в его широкие кисти.

— Твои инстинкты на ебанном нуле, ты знаешь? — пропитано гневом, не прощающим ошибок. Омега шумно сглотнул, умоляюще посматривая на него из-под дрожащих ресниц. — Конечно, не знаешь. Понятия нахуй не имеешь. Поэтому прекращаешь свои долбаные тренировки и выходишь из дома либо со мной, либо с удвоенной охраной.

Тэхен грубо отпустил его и отошел, пытаясь выровнять дыхание, содранное к херам. Он взъерошил свои волосы, сжав зубы и снова вдарив по панелям, но бури и жажды крови, бушующей в каждой его жилке, унять не получалось.

Чонгук проследил за ним растоптанным, не верящим взором, собирая свою рассыпанную под их ногами гордость — на деле — революцию, грозящую им обоим клеткой.

— Ты не можешь лишить меня этого, Тэхен, — с запинками обронил омега, до крови прикусив губу. Альфа повернулся с свирепым видом, которого он еще никогда не видел, и омега боязливо отошел к самому краю. — Ты ведь для этого меня учил, чтобы в нужный момент я смог защитить себя и семью, — на грани крика, не услышанного его любимым.

Чонгук инстинктивно опустил голову и прижал к груди свои холодные ладони, когда Тэхен резко приблизился к нему и схватил его узкие запястья, вжав в себя.

— Не понял, что я сказал? — процедил он прямо в перепуганное лицо своей родной лани, показывающей ему всю непокорность. — Твоя строптивость больше не прокатит. И пока мы не истребим их ебаный клан, ты ни во что вмешиваться не станешь, — стальным тоном произнес он, не отпуская и пристально смотря в верные глаза, все еще молящие о прощении.

Чонгук выпутался из его захвата и отвернул голову, поразив его в самое сердце острой линией челюсти.

Тэхен сам себе не простит чертовой волны гнева, но совладать с собой и омегой по-другому не смог.

Могильная тишина, повисшая между ними, стоящими в десяти сантиметрах друг от друга, парадоксом — на расстоянии мириадов галактик. Марево ночи, лежащей над серыми небоскребами Сеула, сковавшего их в цепи необратимого безумия.

Гул спешащих машин проникал в измотанные, поцарапанные любимыми души, акварель ядерных красок искусственного острова и высоких уличных фонарей засела в их тяжелом сознании. На мосту начала собираться толпа людей, в ожидании повернувшихся к лазурным, небесно-синим волнам с россыпью небольших лодок.

— Чонгук.

— Тэхен.

В унисон, обратив сердца, бьющиеся ради самого ценного в мире. Чонгук сбросил колючие шипы, обнажив алые бутоны роз, всецело и навсегда — его. Тэхен запер рычащего зверя в клетку, нацепляя на него поводок. Он шагнул навстречу; за горизонтом мигающий сотнями оттенков город и жестокое мурлыкание реки, но его преданные до невозможного глаза видели только его — самое прекрасное во вселенной создание, каждым миллиметром души и кожи — его.

Без тебя — смысла нет. Без тебя — жизни нет.

Без тебя — меня нет.

Мост взорвался желтым, васильковым, красным, пурпурным сиянием, дугой стелющейся к освещенным переливами водам. Чонгук вздрогнул под аплодисменты и восторженные вскрики людей, врезавшись спиной в крепкую грудь альфы в одной водолазке. Он доверчиво прижался к нему, позволив надежно обнять себя поперек плеч в его пахнущим им пальто. Тэхен наклонился и нежно провел носом по его кудрявым чернильным волосам, открытой полоске кожи на шее, втянув свой личный сорт кокаина и клубничного яда.

Чонгук в неминуемом, сладостном покое прикрыл глаза, среди шума и цветов Лунной Радуги ловя его сердцебиение — отражение собственного.

***

Don Omar ft. Lucenzo — Danza Kuduro

Предрассветное сапфирно-пурпурное небо, увешанное пылью исчезающих звезд и безликой луной. Поглощенные тишиной и сном дома, тянувшиеся вдоль спокойных ночных улиц серого города, освещенные длинной цепью уличных фонарей. Шелест высоких пальм под натиском прохладного ветра, возвещающих о покое и мирных снах.

По пустынному кварталу проезжается тонированный ликан с бешеной скоростью двадцать в час, в кожаном салоне играет раздирающий души латиноамериканский трек, которому от души подпевают альфы, пригубляя бутылки с абсентом. Горло дерет обжигающая жидкость, поступая в голову дикими импульсами кайфа и азарта.

— Mueve la cabeza, — подпевает Юнги, пьяным мутным взглядом посматривая то на дорогу, то на Тэхена, который заливает в себя пойло и кивает в такт, вторя:

— No te canse' ahora!

— Murrda, no verdadero, — громко ржет Юнги и тормозит у обочины, тяжело вздыхая: — Pajuo, mi cabeza va a explotar, — матерится он и откидывается на спинку сидения.

Тэхен посмеивается и тянется на заднее, едва не сваливаясь огромным телом на брата, что недовольно рычит.

— Muchos perdones, — хмельно извиняется альфа и берет черную гитару, на серьезе посмотрев на повеселевшего Юнги: — Vamos, hermano, — широко ухмыляется он, вылезая из тачки и почти целуясь с холодным асфальтом.

Юнги подпевает под нос и выходит следом, ощущая шаткость в ногах и гребаное веселье в венах. Он повисает на брате, перекинув руку через его плечо и крепко держа колонку с оглушающей музыкой. Альфы пританцовывая подходят к особняку Чон, освещенном на несколько комнат в гостиной и на верхних этажах.

— ¡Unas flores bonitas! — замечает неясным зрением Юнги, срывая с соседских клумб бордовые розы и размахивая ими в воздухе.

Патрульные бойцы у позолоченных ворот непонятливо смотрят на своих наставников и немо переглядываются, от разрывной песни и неумелой игры Тэхена на тонких струнах в особняке загорается свет.

— La mano arriba, — кричит вместе с припевом Юнги, обходя ворота ближе к саду с темными беседками, к балкону, на который выбегают Чимин и Чонгук в свободных цветастых пижамах.

Омеги удивленно выпучивают глаза, с сдерживаемой истерикой наблюдая за пьяными в хламину альфами, поющими под их окнами. Тэхен яростно бренчит, приседая на одно колено и выдавая во все горло:

— Cintura sola, mi fresa, — c паузой, расплывчато и проникновенно посмотрев прямо в оленьи глаза Чонгука, упавшего на пол от заливистого смеха и держащегося за перила. — Da media vuelta, — продолжает надрываться он, передавая черед Юнги, поддерживающему его за плечо и протягивающему смятые багряные розы Чимину, что валится на брата и смеется до выступивших из маленьких глаз слез.

— ¡Te amo, mi musa, feliz cumpleaños! — громко и искренне признается Юнги, поздравляя любимого с днем рождения и подпевая дальше: — Que esto solo empieza, — он мягко улыбается, на миг забыв про хранителя особняка и подпрыгивая от раздавшегося в лазурном небе выстрела.

— Убирайтесь отсюда, бухие ублюдки! — рявкает Шивон, выходя в сад в домашней одежде и с винтовкой в руках. Он направляет ее на ошалевших альф, поднявших безоружно ладони.

Чимин и Чонгук резко перестают смеяться, приоткрыв рты и в застывшем ужасе глядя на отца, свирепым торнадо приближавшегося к Тэхену и Юнги, зажавшего стебли роз между зубами и промычавшего брату:

— Maldito sea, run, bro, run, — смешивает все известные ему языки, срываясь с места как от летящих в спину огней и матерясь на ржущего Тэхена, на бегу оборачивающегося на гнавшегося за ними с пушкой альфу.

— Abre, abre rápidamente, — задыхается от грудного смеха Тэхен, указывая на дверцы ликана. Юнги резво отпирает их и плюхается за руль, блокируя тачку и со всей дури давя на газ. — Estoy jodido, — ругается он, забрасывая гитару обратно на заднее и откидываясь на спинку сидения, пока Юнги с сумасшедшей скоростью выезжает на трассу под прилетевший в бампер выстрел Шивона.

Ликан сливается с чернью ночи и первыми пастельными просветами, разбавленными ревом моторов и яркими фарами. В салоне повисает секундная тишина, резко нарушенная диким ржачом и матами.

***

Резкий визг шин, трущихся об асфальт, режет слух вперемешку с веселым смехом. Серебристый порше панамера рассекает финишную черту под свитски и аплодисменты толпы, стоящей у гоночного трека. Спорткары с длинными капотами и яркими фарами, зажженными в приторной ночи, выстроены в длинный цветастый ряд; оглушающие биты, крутящиеся в колонках на маленькой сцене. Круглый танцпол забит извивающимся в ритм омегами с разгоряченными телами, трясущими задницами, едва прикрытыми короткими шортами.

У бара с соломенной крышей крутятся альфы, придерживая за талии своих мальчиков на одну ночь и угощая их дешевыми коктейлями. На старте гонщики зависают на своих тачках и громко ржут, хищными взглядами рассматривая полуголых омег, проходящих мимо них с бутылками пива.

Горячее солнце скрылось за пурпурно-фиолетовым слоем неба, оставив горсти тепла грязному, повязшему в пороке городу. На капоте белой ламборгини с открытыми дверными шарнирами сидит Чонгук, закинув ногу на ногу в плотных черных гольфах и ботинках прада на массивной подошве. Он оперся ладонями на поверхность, обнажив шею с кожаным темным чокером. На стройном теле вязаный свитер цвета фуксии немного выше колен.

Уен в салоне красного феррари лениво листает ленту в телефоне, развалившись у руля в оранжевой водолазке, прикрывающей его живот, и в кожаных неузких брюках с ботинками — стайл, самолично выбранный Хосоком. Омега в лицо не похвалит никогда, но в душе приятно потеплело от мысли, какой у его альфы ахрененный вкус.

Рядом с Чонгуком стоял Джин, высокомерно, раздраженно разглядывая полуобнаженных омег и барабаня изящными пальцами по крыше ламбо. Он был в махровом свободном кардигане в черно-белую полоску, темных брюках со стрелками и обуви на высокой платформе. На длинной шее поблескивала блестящая цепочка, на безымянном пальце — кольцо, отражающее лунный блеск.

— Они там рожают по пути? — фыркнул Уен, оторвавшись на секунду от телефона и взглянув на стартовавшие с дымом спорткары.

— Тэхен сказал, они подъезжают, — бросил Чонгук, надув розовый пузырь из жвачки. Он тряс носком ботинок, ловя на себе жадные взгляды проходящих альф и усмехаясь.

Джин в первый раз на уличном заезде, брезгливо осматривает глазеющих на него парней и кривит пухлые губы.

— Так вот, где тусят сбежавшие из шараг, — прокомментировал он, подперев подбородок ладонью. Уен прыснул, озорливо глянув на него.

— Ты в каком веке застрял, Джин? Герцоги и прочие аристократики по заездам не шатаются, — подколол он и кинул телефон на переднее сидение. — Фак, труба сдохла.

Джин цыкнул и дал ему слабый подзатыльник, заметив приближающуюся к ним кучку альф. Треки сменялись один за другим, долбя по барабанным перепонкам, запах дыма и бензина въелся в легкие.

— Какие омерзительные словечки ты здесь подобрал. Надо сказать Хосоку промыть тебе рот с мылом, — он покачал головой, с улыбкой переглянувшись с омегой.

— У него это уже ритуал, — заметил Чонгук, лазя в телефоне, на что Уен рассмеялся, откинувшись на спинку сидения.

— Я люблю с запахом лайма, — уточнил он, облизнув намазанные персиковым бальзамом губы и вздрогнув, когда пара чужих рук оперлась на его капот. — Тебе пердак целым не нужен, долбан? — процедил он, нахмуренно посмотрев на наглого альфу с сильным загаром и нахальной улыбкой.

Чонгук резко повернулся к брату, но уловил терпкие нотки кофеина, исходящие от другого альфы, вставшего в паре сантиметров от него. У него черные спутанные волосы; темные джинсы, водолазка и кожанка облепляют спортивную фигуру, прожигающий до тонких костей взгляд скользит по его красивым ногам вверх к бледному лицу.

Омега одаривает его дерзким, напряженным взглядом, жуя жвачку и чуть не выплевывая ее в хамскую рожу альфы.

— Куколка, ты в курсе, что здесь нельзя так соблазнительно одеваться? — ухмыльнулся он, на что Чонгук сжал кулаки и переглянулся с ошарашенным, возмущенным Джином, смотрящим то на одного парня, то на другого. — Твое детское лицо в контрасте дурит голову, — признался альфа и подался немного ближе, и омега больше не выдержал:

— Отойди, если не хочешь, чтобы тебе переломали руки десятью разными способами.

Альфы переглянулись и громко заржали, нервируя и без того встревоженных омег.

Уен ударил массивным ботинком подошедшего парня в колено, предупреждающе выпалив:

— Еще один шаг, и я пристрелю твой вонючий хуй.

— Ты еще не знаешь, как пахнет мой член, детка. Можешь попробовать, — с ухмылкой придвинулся альфа.

— Сам нарвался, сукин сын, — устало закатив глаза, Уен достал из бардачка начищенный пистолет и снял его с предохранителя, направив между ног ошалевшего альфы.

Чонгук скрыл накрывшее удивление, довольно рассматривая отступающих парней, поднявших руки в сдающемся жесте.

— Ссыканул? — хохотнул Уен под округлившиеся глаза Джина, неимоверными силами сдержавшего шок, застрявший в глотке. — Подойди сюда, кусок дерьма, я засуну его тебе в задницу, — он ухмылялся и успокоился лишь тогда, когда альфы отошли на приличное расстояние.

— Он чокнутый, блять, — выплюнул пристававший к нему шатен, скрывшись в толпе зажигающих на танцполе омег.

Чонгук откинул голову и звонко рассмеялся, в смехе его скользнули нотки чертовщины, пронзившие холодком сердце Джина, навалившегося на Уена.

— Ты совсем мозги отшиб? Откуда у тебя гребанный пистолет? — прикрикнул он, поставив ладони на крышу феррари, и выжег в племяннике дыру из укора и злости.

Его истеричный голос затерялся в реве моторов, в хлопках толпы и ведущего, объявляющего победителя в микрофон.

— Не начинай свое мозгодилдо, Джин. Пушка ненастоящая, — отмахнулся Уен, закинув ее обратно в бардачок.

Чонгук прикусил губу, бегая взволнованным взглядом по округе и чувствуя нарастающий скандал, плотно взрастающий в них крепкими корнями.

— За идиота меня не держи. Я знаю, как выглядит оружие, — огрызнулся Джин и не успел снова напасть, как его умоляющим тоном предостерег Чонгук:

— Они бы по-другому не отстали. Нам нельзя ввязываться в потасовку, иначе я бы выбил его вставные зубы, — он приобнял омегу за плечо и мягко погладил, ощущая, как дядя в миг оттаивал. Уен легко усмехнулся, барабаня пальцами по рулю и осматриваясь на случай, если альфы решили наткнуться на дуло его малыша.

Spice, Sean Paul, Shaggy — Go Down Deh

Рык моторов привлекает внимание толпы, мощные шины разрезают жженый асфальт, включенные фары светят в ряд цветастых тачек, проезжая в освобожденный центр. Спорткары ровным строем въезжают в переполненный выходным днем Кокс, ловя тонированными окнами восхищенные перешептывания омег, бесстыдно бегущих за ними. Альфы в напряге прослеживают за водителями, отобравшими заветное внимание и надежды на первое место.

Машины медленно минуют феррари и ламбо, заставляя сидящих на них и в них омег переглянуться с усмешками. Уен медленно проводит языком по коралловым губам, томными глазами прослеживая за бампером серебристой маззанти, тормознувшей вслед за другими. Чонгук вертит в воздухе носком ботинок, наклоняя голову вбок и жуя жвачку со вкусом вишни. Из поблескивающих в мареве жаркой ночи тачек, хлопая дверцами, выходят альфы в черных аутфитах, самодовольно ухмыляясь на взвизги за спинами.

Тэхен рассматривает разрывающийся танцпол и режущие глаз спорткары из-под темных очков, натыкаясь на белую ламбу и вызывающе сидящего на ней омегу, вырывающего из его груди сердце и рыки своим ахренительным видом. Чонгук на миг задыхается сам, скользя сладким взглядом по его крепкому мускулистому телу в черной косухе, брюках, черной водолазке и тяжелых ботинках.

Омега прикусывает нижнюю губу, заметив его короткую темную шапку, и ощущает, как нещадно потеют ладони и розовеют бледные щеки, когда альфы уверенной походкой направляются к ним, облепленные небольшой толпой восхищенных парней.

Хосок снимает с головы капюшон черной худи, приковываясь затяжным взором к ядерного цвета феррари. Он засовывает ладони в карманы спортивных темных штанов с грубыми кроссами под тон. Юнги шагает рядом с ним, закинув руку ему на плечо и с ухмылкой говоря то, отчего они оба громко ржут. На альфе аспидная ветровка, футболка, джоггеры с кожаными ботинками и черная кепка.

— Чертовы гангстеры, — отозвался Джин, придирчиво осмотрев их и переместив влюбленный взгляд на Намджуна, идущего позади них в мазутном пальто и брюках с темной водолазкой.

— Ты догадался об этом спустя полгода? — усмехнулся Уен, слабо получив по плечу. Чонгук отвлекается на них на секунду, надувая пузырь из жвачки, что резко лопается, когда рецепторы сносит с херам дурительный аромат крови.

Альфы останавливаются возле них и по очереди здороваются, приобнимая омег. Юнги подмигивает им и быстро отходит обратно к ликану.

Тэхен подходит к Чонгуку вплотную, упираясь бедром в его острые коленки и ставя руки на капот ламбо, заключая его в собственный капкан. Он опасно наклоняется к оробевшему, но хранящему остатки дерзости лицу омеги.

— Привет, — маняще улыбается Чонгук, окольцевав его большие плечи, пахнущие скоростью и дымом.

— Меня выбешивают тряпки, в которые ты одет, mi fresa, — альфа кладет широкую ладонь на его ляжку и ревностно сжимает. Чонгук вскидывает подбородок, соблазнительно глядя на него из-под черничных ресниц.

— Брось, тебе же нравится, по глазам вижу, — омега опаляет его ухо пленительным шепотом, закрадывающимся в легкие, переплетаясь с запахом дикой клубники и оставаясь там навечно.

Тэхен врывок подается вперед и вгрызается в алые влажные губы, смакуя на языке вкус его жвачки и усмехаясь на наигранные охи и свистки братьев. Чонгук улыбается в глубокий поцелуй, срывающий с тормозов, и вжимается в его грудь своей, поглаживая его затылок.

Альфа отрывается и оценивающе, хищно осматривает его с ног до головы, поворачиваясь к Хосоку, стоящим у дверцы феррари и нависшим над Уеном.

— Hermano, ты же говорил, что сжег шмотки мелкого. Походу он успел передать часть из них своему братику, — он указывает кивком на своего омегу, закатившего глаза в унисон с Уеном.

Чонгук мягко улыбается своему альфе, прикрывшего его своим мощным телом от лишних глаз, раздевавших догола то, что принадлежало только ему. Хосок бросает на омегу короткий взор и посмеивается. В уши долбит тусовочный трек вперемешку с разрезающими асфальт шинами, сдирающимися в дрифте на денежную ставку.

— Эти шмотки стоили больше, чем твоя дряхлая тачка, — кидает Уен и показывает Тэхену фак, что ухмыляется и посылает в ответ свой средний палец.

— Ты когда-нибудь научишься не херачиться хоть с кем-то из моих братьев? — хмыкает Хосок, барабаня пальцами по крыше феррари и с нежностью поглядывая на выпуклый живот своего омеги, скрытый оранжевой длинной водолазкой.

Джин с интересом подпирает подбородок рукой, стоя в объятиях Намджуна, что тепло улыбается после искренних слов омеги:

— Я не виноват, что из них в адеквате только Нам. С ним можно и в покер порубиться, и бухнуть от души, — Уен борзо усмехается уголком губ, шуточно взвизгивая и прячась за своим альфой, вцепившись руками в его худи, когда Тэхен устрашающе надвигается под всеобщий веселый смех.

Хосок ласково улыбается и поглаживает его волосы, щеку, прижимая ближе к себе и не давая брату ступить на свою территорию.

— И ведь не поспоришь никак, — добавляет Джин, провокационно посмотрев на альфу. — Я слышал от Намджуна, что в детстве тебя укусил аргентинский дог, — с невинной улыбкой вспоминает он и почти жалеет, на непредвиденный случай вжимаясь в Намджуна, звонко рассмеявшегося.

— Murrda, hermano, hablas mucha mierda, — матерится Тэхен и грозно смотрит на пожавшего плечами брата, затем на Уена, застывшего с сучным лицом, но его дерзость прерывает Намджун:

— Я ему сразу сказал, что пошутил, но он так сильно смеялся, что не услышал. Не верит, что дикость у тебя в крови, брат, — оправдался он под тихий смешок Чонгука, потянувшего на себя своего альфу и прижавшегося щекой к его руке, обтянутой кожанкой.

— Вчера ночью весь район понял, какие вы отбитые, — усмехается Джин, припоминая театральное шоу в латиноамериканском стиле. — У вас такая мексиканская фишка — заявляться бухими в дерьмо под балкон возлюбленных?

— Маркизы в белых халатиках ебать какие нетактичные, — наигранно цыкнул Тэхен, приобняв Чонгука за плечи и обезоруженно улыбнулся ему. — Брат, я разочарован, у вас уже свадьба, но ты еще как надо не воспитал свое высочество, — он качает головой и смеется, когда покрасневший от раздражения Джин ощутимо бьет его в спину.

— Иди в задницу, дикарь, — бросает он, отчего удивляется даже Уен, владеющий матом лучше, чем любой четкий гопан. Джин закатывает глаза и отходит обратно к своему альфе, но застывает с лиловыми щеками после насмешливых слов:

— Я иду только в задницу твоего племянника. Точнее, вхожу.

Чонгук распахивает глаза и закрывает ладонями горящее алым изнутри лицо, пока Тэхен пошло ухмыляется, все еще обнимая его и задорно смотря в глаза Джина, дёргающиеся и убивающие его без пуль. Намджун и Хосок молча, ошалело переглядывается, последний прыскает в кулак и смотрит на Уена, хлопающего и ржущего на весь стадион с протяжным «фак».

— Какой же ты мудак, — умирая от стыда, произносит Чонгук, отталкивая его от себя с щеками цвета насыщенного кармина. — Не подходи ко мне сегодня.

Он прикусывает нижнюю губу и трепетно поглядывает на Тэхена, все еще стоящего с бесящей ухмылкой, на его братьев, не смотревших на него, чтобы не смущать сильнее, на Джина, пристрелившего бы альфу прямо сейчас, и вновь роняет пылающего оттенками красного лицо на ладони, застенчиво сводя вместе коленки.

Тэхен по-доброму смеется с его поведения, покрывающего кости бутонами амарантово-розовых глициний. Он крепко прижимает его к себе и целует в вьющиеся черные волосы, нежно хлопая прохладными руками по его щекам.

— Чимин еще не приехал? — вклинился в минутную тишину Намджун, придерживая за талию Джина, прижавшегося к его груди в поисках необходимого тепла и защиты.

До больной вечности.

— Когда мы выезжали, он еще только вернулся из салона. Утренний ритуал раздачи подарков и семейного застолья затянулся, — роняет Чонгук и внимательно следит за Юнги, говорящим с ведущим и несколькими пацанами, тащащим вместе с ним букеты разновидных цветов из багажников к сцене. — Ахренеть, что он делает? — в греющих душу догадках восклицает он, спрыгивая с капота. Уен вылезает следом, пододвигаясь ближе к танцполу, где собрались гонщики и омеги, наблюдая за действиями альфы.

— То, о чем ты думаешь, — улыбается на ухо Тэхен, переплетая их пальцы, когда Чонгук прильнул ближе к нему.

Небольшой толпой они подходят к подножию сцены, где стихает разрывающая музыка из колонок. Юнги суетливо ходит из стороны в сторону, матерясь на двух альф, устанавливающих фейерверки, и делает все сам, отваживая их в сторону. Он разъясняет тонкие детали коротко кивающим парням и взволнованно смотрит на братьев, навалившихся друг на друга и сдерживающих смех.

— Ебать вас всех, — рявкает он и запускает в них конфетти, отчего альф прорывает на громкий ржач. — Где ваша ебанная поддержка? В пизде, — сам себе отвечает он и качает головой, пронзительно озираясь вокруг и глядя на наручные часы. — Он скоро приедет. Только посмейте подвести меня, всем яйца отрежу, — он угрожающе зыркает на братьев, затем на парней за его спиной, ссыковано посматривающих на него.

Тэхен отсмеивается от души под укоризненный взор Чонгука, ударившего его в плечо и крикнувшего:

— Мы держим за тебя кулаки, Юнги! — он высоко поднимает их, на что альфа разворачивается и мягко улыбается ему, подмигнув.

— Не обосрись, shit, — орет в поддержку Уен, обняв брата поперек груди и усмехнувшись Хосоку, тепло глянувшему на него. — Да он, оказывается, романтик нахуй, — он тихо смеется с выражения лица своего альфы, устало потершего переносицу.

Намджун с нескрываемой гордостью наблюдает, как брат переживает, зарывается пятерней в свои вороньи волосы, с дотошностью проверяя обстановку. Джин теплится под его боком и в его пальто, накинутом на мерзшие плечи.

— В первый раз вижу Юнги таким, — усмехается он добродушно, удерживая омегу за талию и грея его своим мощным телом.

— Серьезным. Влюбился на все миллиард из ста, — добавляет Хосок и широко улыбается, притягивая Уена к себе и, чертовски тосковавши, кладет свои ладони на его живот, ощущая биение крошечного сердца под пальцами и прижимаясь скулой к щеке строптивого омеги, звонко рассмеявшегося.

— Щекотно, — он дергает плечом, но альфа не отстраняется, чувственно целуя его в висок.

Тэхен подходит к встрепенувшемуся Чонгуку сзади, накидывая косуху на его плечи и собственнически сжимая его крошечную талию.

— Сожги это, — с нотами ярости просит альфа, смяв в руках его рваный свитер цвета режущей фуксии. — Иначе это сделаю я, — он усмехается на ухо, на что омега кривит губы и поворачивается к нему с чертиками в угольных глазах.

— Можешь сорвать его с меня сегодня ночью, — истомным шепотом проходится по его позвонкам, крадясь к клетке с голодным зверем и отпирая ее.

Тэхен вздергивает бровь и предвкушающе облизывается, закрадываясь ладонью под свитер и обжигая его молочную кожу горячими касаниями. Чонгук коротко выдыхает, когда альфа цепляет пальцем кромку его черных гольф и со шлепком отпускает, под умоляющим взглядом омеги убирая руки на место.

Юнги стоит рядом с ведущим, кивавшим на то, что он говорит, и, откашлявшись, проходит к краю сцены, привлекая внимание любопытной толпы, внимательно слушающей его.

— Дорогие друзья, — приветствует альфа в микрофон, и Хосок сжимает губы, чтобы не рассмеяться.

— Culo, no puedo, — Тэхен матерится и роняет голову на его плечи, негромко заржав.

Юнги обещает себе напустить на них обоих бешеных овчарок, вдохновляясь поддерживающим его Намджуном и мелкими, смотрящими на него, как на спасителя. Он широко, со всей благодарностью, распирающей грудную клетку, улыбается им.

— Сегодня у самого дорогого моему сердцу человека день рождения, — произносит он в микрофон, и в словах его нежности бесконечные потоки истоками восходят к звериному сердцу. Перед его преданными глазами непорочный образ его единственной музы, покой и обитель даровавший душе его — скитавшемуся по пустыне Гоби безутешному пилигриму, отдавшему себя на растерзание жестоким пескам. — Он скоро приедет. Я бы хотел, чтобы вы поддержали меня, пока я буду поздравлять его, — он улыбается уголком губ, иссечась разбирающим на куски волнением и надеждой.

Альфы громко свистят и аплодируют ему, омеги восторженно перешептываются и прожигают его томными взглядами, но Юнги не видит никого из них, кивая двум парням, что гасят прожекторы на сцене, выключают подсветки на стадионе и в барах. Блеклый диск луны мучительно освещает землю, поверженную в бескрайнюю темноту. Биты умолкают, моторы стихают, тягучая, вязкая тишина повисает над Коксом, не помнящим на своем веку могильного молчания.

Слепящие огненные фары макларена и едва уловимый шорох шин рассекают чернь топленой ночи, сотканной из бешено бьющихся грудных клеток и дурящей голову сладостной неги. Тачка проезжает по графитно-темным рядам, будто кружится на просторах ойкумены, покинутой целым миром. Дверные шарниры автоматом приоткрываются, мотор с резким звуком глушится.

Чимин блокирует машину, гулко сглатывая и проходя по чернильной пустоте, принявшей его в свои слепые объятия. Мягкий пряный ветер закрадывается в его тонкую белую футболку, скрытой голубой кожанкой, голые колени в светлых рваных джинсах подкашиваются. Он нервнозно облизывает пухлые губы и готовится вытащить из карманов складной ножик, вздрагивая всем телом и вскрикивая, когда десятки прожекторов освещают его лицо мутно-сизым сиянием.

На маленькой сцене взрываются рыжевато-искристые фейерверки, цвета его шелковых волос и рвущего хрупкие ребра сердца, роняющего молитвенные вдохи у ног его любимого тигра. Омега тонет в личном пятом океане, объявшем его тягучими, поклявшимися вечность не отпускать нефритовыми волнами, душит себя собственными руками, смотря в беспросветные глаза Юнги, ранящие его любовью и верностью.

Благоухающая роза, при касании впивающаяся в кожу шипами, дерущая ее с неумолимой жестокостью. Грубая шерсть зверя, под крошечными ладонями находящая гавань и зализывающая увечья.

На непрерывном репите из слез и безумия.

— Юнги, — дрожащими губами шепчет Чимин, блестящими в лунных свечениях или кристальной влаге глазами смотря на него. Он не слышит поздравляющих криков людей, не видит своих машущих ему братьев и стоящих позади них альф.

— Поднимись на сцену, — просит Юнги, окруженный языками пламени и аккуратным рядом букетов, собранных в пастельно-дынной палитре.

Чимин улыбается уголками губ, силясь не упасть в обморок и больше не проснуться от сладостного сна, сахарным шлейфом струящимися в его органах. Он робкими шагами идет мимо Чонгука и Уена, ласково подержавших его за плечо и отправивших наверх, под сжирающие противоречивые взглядами прямо в объятия прирученного хищника. Альфа подает ему прохладную ладонь, сжимая в ней теплые пальцы, и тянет на себя.

— Ты сумасшедший, знаешь? — еле слышно произносит омега, его медовый голос норовит дрогнуть от тайфуна разбирающих на атомы чувств.

Юнги повяз в беспросветном небосводе, носящем имя его бестии.

Двое парней под бурные хлопки выкатывают торт в три яруса цвета персикового заката с мастичными бутонами и золотистой цифрой «двадцать». Чимин прослеживает за ними завороженно, с разодранным надвое нутром, находящим обличие в чувственной улыбке альфы, в его надежных руках, оберегом сжимающих собственные.

Любопытные голоса неумолимо стихают, обжигающие языки света принимают их в нерушимые объятия.

— Я должен был сказать тебе это намного раньше, Чимин, но проебался, — Юнги сглатывает горечи балласты, выжирающие его внутренности уродливыми воспоминаниями прошлого; они язвами неизлеченными окрасили его сильное тело, слабеющее при малейшей мысли о музе, которую жестокие небеса намеревались отобрать у него. Оставив его одиноко скитаться по пустынным, туманным детроитам. — Я не помню жизни без тебя. Будто бы мои прошедшие годы затянуты гребаной проволокой нескончаемых войн, крови и потерь. Мое ничтожное существование без надежды на то, что я стану похожим на человека, — он заглядывает в эти глаза, манящие непорочными прериями, теплым оттенком шоколада зализывающие его увечия.

Он заглядывает в эти глаза, хранящие на дне его жуткие тайны и любовно целующую каждую из них; он видит в них непрошеные слезы, за одну каплю готовясь воевать против целого мира; он видит в них себя, стоящего на коленях и прижимающего скулой к его маленьким ладонями, впервые за долгие годы чувствуя себя живым.

Он дома.

В объятиях самого родного, вдали от чужих семи миллиардов.

Юнги берет со столика с тортом белоснежную коробку, обвязанную маисовой лентой, и медленно раскрывает. Чимин пристально прослеживает за его осторожными руками, достающими с чёрного шелка позолоченную цепочку с выгравированным «mi musa».

Омега ощущает беспощадную стаю мурашек, атаковавших его дрожащих мурашек, когда альфа с плененной улыбкой обошел его и застегнул украшение на его острых ключицах.

— Теперь я смотрю на тебя и вижу ебанное счастье, поселившееся в каждом чертовом дне, — Юнги бы дрогнул, но откровение, запертое в темных водах его души, вынырнуло на поверхность. Чимин бы умолял его никогда не останавливаться, окунутый в нескончаемые признаний водовороты, ради которых хочет цепляться за каждый миг, лишающий его кислорода, толкающий его в яму, засыпанную плачем его близких. — Мне нужно было почти потерять тебя, чтобы понять, что ринусь за тобой в следующую секунду. Я готов отказаться от всего, что у меня есть, если попросишь, — он встречает его разломанный на мельчайшие частицы взгляд, блуждающий по его лицу сквозь мокрую пелену, пропитанные теплотой пальцы, гладящие его бледные скулы. Омега отрицательно качает головой, и альфа с дерущей мышцы кривой улыбкой изрекает: — Но ты настолько бескрылый ангел, что никогда не заставишь меня выбирать.

Юнги вытирает большим пальцем его скатившуюся слезу, разрываясь от его тихих шепотов, молящих перестать. Чимин прячет лицо в изгибе его крепкого плеча — бескрайних просторов, дарующих ему успокоение и защиту. Его захватывают в самый излюбленный плен жилистых рук, обещающих не выпускать в штили наставшие столетия и окровавленные времени, сотканные из смертей и ножей.

«Я не вывезу твоих слез, пролитых за меня», — слышным только им словами, возрождающим из пепла и следом бросающим в лавины.

Чонгуку хочется прижать к себе брата, крошечного рядом с Юнги, беспокойными глазами следя за ним. Уен жмется к его плечу, утешающе улыбаясь и удивленно, ранено в самое хрустальное сердце посматривая на их альф, молча, тронуто смотрящих на своего брата.

На сцене вновь взрываются фейерверки, озаряя видавшие гибель и счастье в один счастье улыбки. Романтичные нотки поставленной песни вливаются в их ребра вперемешку с голосами толпы, заставляя отстраниться.

Юнги сжимает его заплаканные щеки в больших ладонях и убивающе, до умопомрачения нежно рассматривает его. Чимин доверчиво держится за его шею, не выдерживая его оголяющего душу ласкового взгляда.

— Я проебался, когда позволил тебе войти в мою жизнь, но теперь ты стал этой жизнью.

Омега отвернул голову, кусая губы и вбирая в себя каждое его слово, пропитанное блядской любовью.

— Она оборвется в ту секунду, когда ты отвернешься от меня, Юнги, — шепчет Чимин, не зная, кому обращены сотканные из болей полные горсти слова. Он кротко подается навстречу, раскрывая пухлые губы и позволяя утянуть в себя в долгий, горячий поцелуй.

Юнги сжимает его талию в тиски, вжимая в себя до потери сладкого воздуха, замененного вербеной. Он придерживает омегу за затылок, улыбаясь во влажные губы из-за свистков внизу, и оставляет таящий поцелуй в уголке его порозовевших губ.

— Кадры для голливудской драмы уже получены, пора бухать, — кричит с низа сцены Уен, сняв с них четкие видео и фотографии. Хосок покачал головой, перекинув руку через его плечо и сквозь разрывные биты говоря на его ухо:

— Сегодня ни для тебя, ни для кого-то другого бухла не будет, — он подмигнул омеге, раскрывшему рот в протесте и ударившему его кулаком в грудь.

Чимин аккуратно разрезает торт на маленькие куски, которые раздают всем, кто подходит от души поздравить его. Ведущий крутит по колонкам новый трек, вернувший Кокс в атмосферу скорости, опасности и адреналина. На старте выстраивается несколько спорткаров, выжимая из моторов последнее. Танцпол заполняется омегами, ушедшими в отрыв после десятого бокала.

Туса продолжается возле тачек, разместившихся подальше от гоночной полосы.

Омега все еще прижимается к Юнги, обнимающим его со спины, и благодарно принимает поздравления от Хосока и Намджуна, подходящих к нему по одному. Тэхен идет последним, вытащив из багажника букет с пышными малиновыми пионами, обёрнутыми в пудровую обертку. Его подбадривает шагающий рядом Чонгук, смеющийся с его неловкого, раздраженного лица, и хлопает его ладонью по сильным плечам.

— Я чувствую себя, как на ебаном утреннике, — хмыкает Тэхен, но откашливается и улыбается Чимину, со смешком и теплыми глазами принявшему его букет. — Будь самым счастливым, мелкий. Ты заслуживаешь этого больше всех, — бегло, искренне выдал он.

— Спасибо, — благодарно улыбнулся омега, приподнявшись на носках, чтобы дотянуться до альфы, крепко сжавшего его в объятиях. Тэхен треплет его по рыжим, мягким прядям, отстраняясь под шуточно-грозный взгляд Юнги.

— Пообжимался, теперь свали, — ухмыляется альфа, на что Чимин закатывает глаза, прижимаясь щекой к его шее.

Тэхен с усмешкой поднимает руки, затем перекидывает одну через плечи Чонгука. Уен, сидевший на капоте феррари и уплетавший большой кусок торта, прыскает, прикрыв рот ладонью, и начинает кашлять. Джин резко подрывается с места, вытащив из бардачка буггати Намджуна воду. Хосок, стоявший рядом, цыкает и передает омеге бутылку.

— С тобой ничего не случится, если ты тормознешь и будешь есть медленнее, — недовольно, переживая говорит он, и отвлекается на входящий звонок. — Я отойду на секунду, — предупреждает он, нахмурившись и словив на себе напряжённые взгляды братьев. Намджун сжимает кулаки, чтобы не рвануть за ним, но сдерживается и утешающе улыбается своему высочеству, вопросительно просмотревшего в его добродушные, не ведающие лжи глаза.

— Я разве виноват, что это самый вкусный торт в моей жизни, — дуется Уен ему вслед, вызывая мягкую улыбку Чимина, присевшего рядом с ним. Он поглаживает его по спине и волосам, чутким обонянием улавливая невесомые нотки нового, младенческого запаха.

— И походу последний, — насмехается Тэхен, отчего омега выжигает в нем марианскую впадину, пытаясь ударить ногой.

Альфа только коротко ржет, Чонгук разочарованно крутит головой, приложив пальцы ко лбу.

— Начался фас, — комментирует он, прислонившись спиной к крыше тачки.

— Завались, пока я не натравил на тебя бешеных псов, которых видел у вас на базе, — с ядовитой ухмылочкой произнес Уен и продолжил есть. Юнги громко присвистнул, показывая брату пальцы вниз. — Мне Хосок разрешил, — добавляет он, на что Намджун смеется в кулак, а у Тэхена бровь дергается. — Правда, любимый? — сладко тянет он, протягивая к вернувшемуся альфе руку, которую Хосок не глядя сжимает и бездумно отвечает:

— Да, — он невесело, настороженно глядит на братьев, и указывает им кивком на свободный темный уголок у стадиона. — Надо отойти на пару минут, не переживай, mi niño, — отрезает он и ласково целует встрепенувшегося Уена в шелковые волосы.

— Останься с ними, — велит Намджун стартанувшему Юнги, что смеряет его укрывающим в землю взглядом, но молчит и слушается. Чонгук быстро подрывается, встревожено буравя широкие спины уходящих альф.

— В чем дело? — резко спрашивает он у Юнги, отчего альфа сжимает челюсти.

— Вернись на место, Чонгук, — стальным голосом изрекает он, встречая на себе ошеломленные глаза омег, переживающих внутри и снаружи не меньше его самого. Юнги протяжно вдыхает и мягче смотрит на омегу, в чьем бездонном взгляде мелькает легкая обида. — Было бы что-то серьезное, они бы не отошли на перетерки. Стопроцентно у Тэхена опять товар спиздили, он такими темпами обанкротится. Кто тебе потом новую ламбуху купит, мелкий? — по-доброму усмехается он, и Чонгук оттаивает, закатывая глаза под тихие смешки братьев.

Джин сжимает пухлые губы, раздраженно осмотрев наглого альфу, приобнявшего прильнувшего к его торсу Чимина.

— Я заберу твой ликанчик и попрошу Намджуна немного подправить его, — задорно улыбается Чонгук, но яркость красок на лице меркнет, когда он оборачивается на альф вдали и видит Тэхена, разъяренно объяснявшего что-то Хосоку, кричавшему на него.

Он не слышит последующих слов Юнги, смешка Уена, гулко сглатывая и ощущая, как прохладный ветер закрадывается под свитер, леденя молочную кожу. Омега вцепляется в свои рукава, натягивая их ниже и вздрагивая, когда Чимин умещает голову на его плечо, нежно посматривая из-под ресниц. Чонгук мягко улыбается ему и щелкает по кончику носа.

Они напрягаются в унисон, синхронно поворачиваясь на вкрадчивый, радостный голос за спиной. Рядом с ликаном тормозит ядерно-оранжевый лотус с разрывным латиноамериканским треком. Ману заливисто смеется и обнимает Юнги, обмениваясь с ним фразами на испанском, но никто из омег его не понимает.

Ману осматривает их со снисходительной улыбкой, в которой хитринки и черти пляшут совместную самбу. Он в кожаных джоггерах цвета хаки и черной водолазке, открытой на одно плечо; протягивает омеге пышный букет белых лилий, провокационно смотря прямо в глаза и усмехаясь:

— Поздравляю тебя, Чимин. Добро пожаловать в ряды тех, кому за двадцать, — он вручает цветы удивленному, терзающему его на куски внутри омеге, наяву показывающему лишь благодарную улыбку.

Уен не скрывает струящегося по своим губам яда, надменно осмотрев его и отвернувшись в сторону своего альфы. Джин хмуро рассматривает его, не чувствуя флюид ненависти и убийств, повисших в воздухе, разодранном смесью природных запахов.

Крики и свистки раздаются на стартовой полосе, пять тачек с ревом выезжают на опасные трассы.

— Спасибо, Ману, — упрямо улыбается Чимин, принимая букет и кладя его в салон макларена. Чонгук складывает руки на груди, с поднятой бровью наблюдая за Ману, бегло, оценивающе осмотревшего его с ног до головы.

«Я оторву тебе пальцы», — думает ревностно, дико Чимин, когда омега смеется и вновь обнимает удивленного Юнги, поблагодарившего его за приятный подарок — его появление.

— Твой парень походу crazy, — невесело усмехается Уен, повернувшись к Чимину, царапающему ладони от накрывших цунами нервов, швыряющим к чертям его терпение. — За такое надо отрезать яйца, — он показывает в воздухе ножницы, на что Джин цыкает на него.

Чонгук лучше каждого из них понимает состояние брата и предупреждающе хватает за рукав, когда Чимин порывается вперед, к толкующим на своем Ману и отвечающим ему на корейском Юнги. Омега резко разворачивается и уходит, гордой походкой шагая к ряду тонированных тачек. Стоящие у них молодые альфы в черных кожанках жадно осматривают его, затем бежавшего за ним Чонгука, что на ходу показывает фак одному из свистнувших парней.

— Чимин, подожди, — просит он, нагоняя и разворачивая к себе за локоть. Брат заглядывает в его беспокойные глаза свирепо, неумолимо, сильно сжимая губы. — Эта сука нас провоцирует, мы не должны вестись, тем более, когда рядом кто-то из альф, — обьясняет он, но до омеги слабо доходит.

Проезжающий хаос машин загоняет их все дальше, у стадиона больше не видно ни души, проходящая разгоряченная толпа людей прячет их от Юнги, встревожено пустившегося на его поиски.

— Говоришь, прямо как я, — более спокойно усмехается Чимин, выдернув руку и застыв. К ним самоуверенно приближается Ману, спрятав ладони в карманы джоггеров. Чонгук бы прямо сейчас разбил ему челюсть, чтобы больше не смел усмехаться им в лицо.

— Тебя там Юнги ищет, почему убежал? — интересуется он, терпеливо ожидая ответа и испытующе оглядывая обоих.

Чонгук хмыкает и облизывает губы, смотря в сторону, пока Чимин наклоняет голову вбок, пристально осматривая омегу в ответ. Он подходит вплотную и по-кошачьи щурится, коротко ухмыляясь:

— Тебя ебет?

Ману вздергивает бровь в секундном удивлении, не ожидав отпора от казавшегося ему самым святым омеги. Чонгук с оттенками гордости глядит на брата, затем переводит тревожный взор на окрестности, но знакомых лиц не находит.

— Я ошибся, подумав, что ты будешь воспитаннее, чем твои бешеные братья. Дикость у вас в роду, как я понял, — с наигранной грустью замечает он, вызывающе улыбаясь на языки пламени, вспыхнувшие в глазах Чимина, резко схватившего его за грудки.

— Сегодня мой день, и такую мразотину в виде твоего лица я хотел видеть меньше всего. Приперся подлизаться своим наставникам? — невинно спрашивает Чимин, слегка встряхивая его под настороженный взор брата.

Ману приглушенно смеется, накрывая его запястья руками и отдергивая от себя.

— Я пришел поздравить тебя. Неужели за столько лет ты не набрался ума больше, чем мелкий хам, кидающийся на старших с кулаками? — он не удерживается от колких язв, направленных на Чонгука, что усмехается уголком губ и выступает вперед.

— Шмаровство теперь так оправдывается? — наигранно поражается омега, близко придвинувшись к нему. — Взрослые парни с бездной вот здесь, — он грубо тычет пальцем в лоб Ману, охнувшего от возмущения, — тоже заслуживают, чтобы их отхерачили. Лучше скажи спасибо, что это сделал я, а не Уен, — с сожалением улыбается Чонгук и отходит, похлопнув его по плечам.

Чимин в напряге сжимает губы и берет его под локоть, немо говоря уходить. Омега послушно следует за ним, надменно осмотрев Ману напоследок, но их останавливает пропитанный отчаянной желчью голос:

— Мне будет давать советы малолетка, одетая как шлюха?

Чонгук инстинктивно сжимает кулаки и резко разворачивается, собираясь наконец заехать ему по смазливому лицу, но его тонкое запястье, застывшее в воздухе, перехватывают жилистые смуглые руки, едва не ломая. Тэхен вырастает перед ним нерушимой скалой, обещающей сберечь в горечей ожидающих тайфунах, и высекает на его теле неизлечимые увечия. Глазами, полными звериного начала, проложенного дьяволами, вырезая его душу и присваивая себе. Омега шумно сглатывает, взирая на него испуганным, молящим о пристани и покое взглядом, пред которым хищник безоружно склоняет колени.

— Извинись, — холодным, топящим в стали тоном велит Тэхен, прожигая Ману гневным взглядом и ожидая. Чонгук тихо выдыхает, глядя за мощную спину альфы, закрывшего собой от любого, кто посмеет напасть на него. Как обещал. На его худых костях расцветают розовые камелии, теплотой струясь по артериям.

Ману никогда не нужно было повторять два раза.

— Извини, Чонгук, — против воли, против себя и принципов, но в угоду бьющемуся с одним единственным именем сердцу.

Чонгук в удивлении распахивает глаза, чернотой затмевающие аспидное полотно небес, раскинутое куполом над их душами. Тэхенов взгляд смягчается на мизерную йоту, он кивает и отпускает кисть своего омеги. Ману не в силах достать гордость со дна Тихого океана, носящего название его личного сорта боли. Он смотрит унижено, разломано на своего наставника, морозящего нутро чуждостью тяжелого, разочарованного взора.

Чимин приподнимает бровь и громко хмыкает, задевая альфу плечом, что отрывается и хватает его за плечо, отодвигая на место.

— Идите обратно к тачкам, мне нужно поговорить с ним, — не терпя возражений выдает Тэхен, проникновенно посмотрев на Чонгука, что бросает ответный строптивый, злобный взгляд и уходит.

— Пусть он посмеет еще раз назвать моего брата шлюхой, я разорву его рот, — предупреждает Чимин и идет следом за омегой, осуждающе обернувшись на Тэхена, что опасно поджал губы.

Оглушающие биты льются из колонок прямиком в мозг, финишную черту пересекает черный матовый мерс под крики толпы, на танцполе хаос вперемешку с чистым безумием забирается в вены. У спорткаров стоят вернувшиеся Хосок и Намджун, тревожно оглянувшиеся на подошедших омег. Чонгук достает ключи от ламбо, разблокировав ее под вопросительные взгляды Джина и брата, и залезает за руль. Его последние руины терпения разрушаются на третьей минуте разговоров, закладывающих уши и нервы, оголенные и сожженные дотла.

— Куда ты? — взволновано останавливает его Джин, растерянными глазами бегая по решительному, гордому лицу омеги.

— Прокачусь немного, — бросает Чонгук и заводит мотор, рычащий и готовый к старту.

Он берет разгон за три секунды и выруливает с пропащего Кокса на затемненные, освещенные лишь тусклой цепью фонарей улицы ночного Сеула, погруженного в беспамятный сон, навевающий детские мысли о скором покое и светлом завтра.

Чонгук никогда не перестанет в него верить.

Ламбо нагоняет мутные кольца дыма, обволакивающие юное тело Чимина, с гнетущей тоской посмотревшего на пустующее место. Через секунду слышится дикий рокот мотора, и черный тонированный йеско выезжает следом. Он не успевает дойти до своего ряда тачек, как его окликает Ману, с азартом улыбнувшийся и кивнувший на гоночную полосу:

— Погоняем?