Твоя новая проблема

Хантер

Мы сидели в баре. Винсент, Кэп и я. Старые связи, старая дружба. Удивительно, что она ещё держится — но, может, только потому, что никто из нас не умел жить иначе.

Я лениво листал телефон, пока они обсуждали ерунду.

— Чем ты там занимаешься?! — Кэп заглянул в экран и прыснул. — Дома смотришь? Зачем? У тебя и так уже до хрена домов и квартир.

Я ухмыльнулся.
— Хочу новый. Для меня и Белоснежки.

— Вы вместе? — вмешался Кэптан.

Я прикрыл глаза, чувствуя, как внутри поднимается странное тепло.
— Пока нет. Но будем. Она должна быть уже беременна.

На мгновение стало тихо. С момента, как она выгнала меня, прошла почти неделя. Неделя, как я в последний раз держал её тело, слышал её дыхание. Эти семь дней я считал часами, секундами.

— Ванесса заезжала к нам с Элен, — вдруг влез Винс. — С Диланом игралась, с Элен разговаривала. Я ничего не слышал... кроме одного отрывка.

Я резко выпрямился.
— Давай быстрее.

Кэп оживился:
— Ну? Ну же, мужик.

— Она выпила таблетку, — спокойно сказал Винс, и эти слова будто гвоздём вбили мне в виски. — Ребёнка не будет. И ещё... она говорила с Хелен.

Я застыл. Внутри меня всё оборвалось, но через мгновение ударила волна. Злость. Ярость. Ненависть. Я чувствовал, как дрожат пальцы.

— Ты хреново поступил, чувак, — Винсент покачал головой. — Решить сделать её беременной без её согласия? Это тупое решение.

Кэп усмехнулся, хлопнул меня по плечу:
— Привязать ребёнком — сильно. Она бы уже никуда не делась.

Я сжал кулак. Хрустнули костяшки.
Они не понимали. Никто не понимал. Это не «привязать». Это было единственное, что могло навсегда сделать её моей.

Я поднял взгляд и увидел их лица — Винса с его осуждением, Кэпа с кривой ухмылкой. А перед глазами всё равно была она. Ванесса. Белоснежка. Та, которая выпила таблетку. Та, которая выбрала свободу, а не меня.

Я откинулся на спинку стула и, чтобы скрыть дрожь в руках, взял бокал.
— Она всё равно моя, — сказал я тихо, почти шёпотом. — Таблетка ничего не меняет.

И впервые за весь вечер они оба замолчали.

Я вышел из бара, даже не допив бокал. Алкоголь только мешал. Голова должна быть ясной, холодной. Ночь дышала сырым воздухом, фонари гудели. Я закурил и вгляделся в огонь, будто в нём были ответы.

Она выпила таблетку.
Её маленькая капсула перечеркнула моё будущее. Наше будущее.

Я знал, что она упрямая. Что она боится меня. Что ненавидит. Но до этой минуты я всё ещё верил, что её тело выберет меня вместо слов. Что ребёнок сделает её моей. Теперь же... она просто убила моё право. Нашего ребёнка.

Я сжал сигарету так сильно, что пепел осыпался на пальто.

— Чёртова Белоснежка, — прошипел я.

Люди на улице оглянулись, но я не обращал внимания. Пусть думают, что я сумасшедший. Может, так оно и есть.

Я достал телефон и написал коротко:

— Ты думала, таблетка спасёт тебя? Ошибаешься.

Секунду держал палец над кнопкой «отправить», но стёр. Слишком просто. Слишком очевидно. Она должна почувствовать, что сама попала в ловушку.

Я сел в машину. Водитель повернул голову:
— Куда, сэр?

— Домой, — ответил я, и в голове промелькнула мысль: домой — значит, к ней. Она сама ещё не поняла, что её стены — это мой лес, мои решётки, мои двери.

Пока мы ехали, я в сотый раз прокручивал слова Винса. «Ребёнка не будет».
Злость сжигала меня изнутри, но где-то под ней была странная пустота. Она сломала мой план. Моё правило. Моё будущее.

Но Ванесса не понимала: таблетка — это всего лишь отсрочка.
Я всегда беру то, что хочу.
И она — мой выбор.

Я выдохнул дым и улыбнулся сам себе.
— Посмотрим, Белоснежка, — сказал я в темноту. — Насколько сильно ты готова сопротивляться.

Я не стал мчаться к ней в тот вечер. Нет, слишком просто, слишком предсказуемо. Она ждала бы этого.
А я хотел, чтобы Белоснежка перестала дышать свободой. Чтобы каждое её утро начиналось с ощущения невидимых рук на горле.

Я начал с самого слабого звена. Мама.
Достаточно пары звонков, пары встреч в нужных местах, и она уже звонит Ванессе дрожащим голосом, умоляя встретиться, потому что «Хантер же не такой плохой». Смешно. Она даже не догадывалась, что повторяет мои слова.

Потом — её работа.
Секретарша, казалось бы верная, допустила «случайную» ошибку в документах. Всё мелочи, но Ванесса должна была почувствовать, как привычный мир трескается по швам.

И наконец — Алекс.
Он даже не знал, что я уже давно держу его досье. Долги отца. Пара сомнительных связей на прошлой работе. Всё это ждало, чтобы я потянул за ниточку. Не сразу. Сначала я просто дал понять: рядом с ней он не будет в безопасности.

Каждое действие было тщательно рассчитано. Я не трогал её напрямую. Но когда Белоснежка брала телефон в руки, я знал: она чувствует, что это я. Всегда я.

Она могла кричать, что ненавидит меня. Могла пить таблетки, выбрасывать меня из своей жизни.
Но я видел, как её страх растёт. И чем сильнее она боялась — тем ближе становилась.

В ту ночь я сидел в своём кабинете в доме среди леса. Лампа горела тускло, сигарета догорала в пепельнице. Я разглядывал фотографии: Ванесса в офисе, Ванесса с Алексом, Ванесса у подъезда.
Собрал их в ряд, как коллекцию.

— Убежать решила? — пробормотал я, касаясь кончиком пальца её лица на снимке. — Белоснежка, ты даже не понимаешь... ты уже в клетке.

Я рассмеялся тихо, сипло, и достал телефон. На экране её имя.
Я не стал звонить. Не стал писать.
Она сама позвонит.
Когда поймёт, что я забираю её мир у неё из рук — шаг за шагом.

Я сидел в ресторане, дорогой зал почти пустел к этому часу. Вино игралось в бокале, мясо ещё дымилось на тарелке. Я наслаждался тишиной, когда зазвонил телефон.

— Сэр, — голос телохранителя был напряжённым, — она в аэропорту. Билеты на вечерний рейс. Похоже, решила уехать.

Я замер на секунду, а потом тихо рассмеялся. Даже не смех — низкий, звериный хрип.

— Решила улететь? — я покрутил бокал в руке, наблюдая, как красное вино оставляет следы на стекле. — Какая наивная.

Я достал пачку купюр и положил их на стол — официант тут же подскочил, но я даже не взглянул.
— Выезжайте, — сказал я в трубку. — Сразу. Не дайте ей дойти до выхода. Она моя.

Телефон щёлкнул, звонок прервался. Я поднялся, бросил салфетку на стол и направился к выходу. Водитель уже ждал у дверей.

— В аэропорт, — бросил я и закурил сигарету, глядя в ночное небо.

Машина везла меня сквозь огни города. В груди горело нетерпение, пальцы дрожали от злости.
Сбежать? От меня? После всего?

Через полчаса мы уже стояли на парковке за аэропортом. Холодный воздух ударил в лицо, но я чувствовал только жар. Телохранитель говорил по гарнитуре, вслушиваясь в отрывистые фразы на том конце.

— Она заметила наших и попыталась уйти, сэр. Но далеко не ушла. Мы её перехватили.

Я затянулся глубже, почувствовал, как дым обжигает лёгкие.
— Ведите её сюда. В машину.

Через пару минут я увидел, как её ведут. Даже издалека я узнал — растрёпанные волосы, шаг сбивчивый, каблуки стучат по асфальту. Она что-то кричала, билась, даже ударила моего громилу шпилькой — но её руки вывернули, и она оказалась бессильной.

Дверь распахнули, и её буквально втолкнули в салон. Она упала на сиденье, глаза расширены от ужаса и ярости. Щёки пылают, губы дрожат.

Я медленно наклонился к ней, глядя прямо в лицо.
— Привет, Белоснежка. Всего неделя прошла с нашей последней встречи, а ты уже решила меня предать.

Она отшатнулась, но я поймал её взгляд. В нём было всё: страх, ненависть, отчаяние. Но и то, что я искал больше всего — бессилие.

— Что ты хочешь от меня?! — выдохнула она.

Я улыбнулся, скользя пальцами по её запястью, будто проверяя пульс.
— Всего лишь любви и ласки, дорогая.

Машина тронулась, плавно уходя в ночь. А я смотрел на неё и думал, что красное пальто и эта блузка делают её ещё красивее в моём плену.

Она может кричать, может ненавидеть. Но теперь у неё нет выхода.

Она сидела рядом, вжимаясь в дверцу так, будто могла раствориться в ней. Пальцы побелели от напряжения, глаза метали молнии.

— Куда ты меня везёшь?! — почти выкрикнула она.

Я даже не сразу повернул голову. Медленно затянулся сигаретой, позволил дыму выйти через приоткрытые губы.
— В свою квартиру.

— Я не хочу!

— Мы просто поговорим, — сказал я спокойно, хотя внутри уже начинало закипать раздражение.

— Разговоры не начинаются с похищения! — она ударила меня кулаком в плечо. Не больно. Но сам факт удара — дерзость, которая будоражила сильнее, чем любой поцелуй. — Если думаешь, что я буду молчать и терпеть — ошибаешься!

Я повернулся к ней. Глаза её горели, и в них не было привычного страха. Она бросала вызов. Мне.

— Ты кричишь, но сидишь рядом, — произнёс я тихо. — Значит, знаешь, что уйти не сможешь.

Она подалась ко мне, так близко, что я почувствовал тепло её дыхания.
— Ошибаешься. Я уйду, когда захочу. И ты не сможешь меня сломать.

Моя челюсть напряглась. Она не понимала. Или, может быть, слишком хорошо понимала.

— Такая дерзкая, — усмехнулся я, но в груди стучала злость. — Даже после всего, что видела.

— А что мне остаётся? — она откинулась на спинку, но кулаки остались сжатыми. — Ты можешь держать меня силой, но в моей голове и сердце ты — никто. Пустота.

Слова ударили сильнее, чем её кулак. Я почувствовал, как по венам пошёл холод. Она хотела задеть, и у неё получилось.

Я снова затянулся, сдерживая желание схватить её, заставить замолчать. Она не понимала, что каждая её попытка сопротивляться делает её только нужнее. Она — как яд: медленно убивает, но без него я уже не могу дышать.

Мы доехали до многоэтажки. Её голос резал тишину:

— Если мы поговорим, ты отпустишь меня домой?

Я едва заметно усмехнулся.
— Да. Твой чемодан у моего телохранителя, так что вещи ты не потеряла.

— А сумка? — её взгляд впился в меня остро, как нож.

— Тоже, — ответил я.

Я вышел первым и открыл ей дверь. Она шагнула наружу, пытаясь держать осанку, будто это она сопровождает меня, а не наоборот. Телохранители остались в машине — они знали, когда нужны, а когда лучше исчезнуть.

Мы вошли в холл. Жители элитного дома оборачивались: мужчина в костюме и девушка рядом с ним — растрёпанная, с горящими глазами. Для них это выглядело как драма из дорогого сериала, но для меня — как часть жизни, без которой я уже не мог. Их взгляды не имели значения.

В лифте она встала впереди, спиной ко мне. Я чуть повернул голову и посмотрел в зеркало. Картина была... правильной. Она — хрупкая, тонкая, сжимающая в кулаке край рукава, как оружие. И я — за её спиной. Большой. Сильный. Властный.

Моя фантазия разыгралась слишком быстро. Я видел её на коленях прямо здесь, в этом тесном пространстве, с запрокинутой головой и дрожащими пальцами, цепляющимися за мой костюм. Картина возникла ярко, почти осязаемо.

Я закрыл глаза на долю секунды, чтобы сбросить это наваждение, но когда снова посмотрел в зеркало — она по-прежнему была там. Не в моей фантазии, а рядом. Такая реальная. Такая недосягаемая, хотя находилась всего в метре.

И именно это сводило с ума.

Ванесса

Неделя была ужасная. Хантер окончательно свёл меня с ума — промыл мозги маме, и та с горящими глазами рассказывала про его «достижения». Не знает, конечно, что мы с ним встречались... Её бы удар хватил. Всё-таки он мой сводный брат. Идиотская, больная правда, которая рвала меня изнутри.

На работе — хаос. Ошибки, звонки, угрозы Алексу. Хантер совсем охренел. Алекс мог за себя постоять, но меня это уже бесило: зачем втягивать людей, которые не заслужили этого ада?

Я решила улететь. Хотела сбежать, просто исчезнуть. Но даже это у меня не получилось. Теперь я стояла в его роскошной квартире с панорамными окнами, за которыми ночной город горел миллионом огней. В груди колотился страх, но я заставила его заглохнуть. Я перестала быть терпилой. Пусть горит в аду.

— Будешь виски? — спросил он, лениво наливая себе.

— Нет. И тебе не советую, — холодно ответила я.

— Садись, — кивнул он на кресло напротив себя.

Я села, скрестив руки на груди. Пусть видит: я не собираюсь играть по его правилам.

— Помнишь, в отеле, когда я отсосала тебе и сказала, что взамен на это ты должен кое-что рассказать?

Он откинулся на спинку кресла и кивнул, будто ждал этого вопроса.

— Те парни... они живы?

Его глаза блеснули.
— Даже в такой ситуации они тебя волнуют?

— Живы? — мой голос прозвучал резче, чем я ожидала.

Он выдержал паузу. Длинную, липкую. И только потом произнёс:
— Живы.

Я не поверила. Каждая его улыбка — яд. Каждое слово — капкан. Но в этот раз он не отвёл взгляд. И мне пришлось решать: верить или дальше копать.

— Живы? — повторила я. — Если ты врёшь, я всё равно узнаю.

Его ухмылка стала шире.
— Упрямая. Ты всегда такой была. Даже когда я держал тебя за волосы, ты смотрела так, будто хочешь меня убить.

— Может, и убью, — я наклонилась вперёд, опираясь локтями на колени. — Хочешь знать, чем ты меня пугаешь? Ничем. Ты максимум можешь контролировать моё тело. Но мою голову — никогда.

Он чуть приподнял бровь.
— Большие слова для девочки, которая неделю назад дрожала в моей постели.

— Я дрожала от ненависти, — парировала я. Голос сорвался, но я не позволила себе замолчать. — И да, я ошиблась. Но знаешь, в чём наша разница? Я умею признавать ошибки. А ты... ты просто убийца.

Он резко наклонился вперёд. Его глаза вонзились в меня, как лезвия.
— Убийца? Серьёзно, Белоснежка? — его голос стал низким, хриплым. — Это был твой выбор — трахаться с ними. Твой. Не мой.

Я сжала зубы, но молчать не стала.
— Да, мой. Но не мой выбор — видеть их морды превращёнными в кашу. Не мой выбор — бояться за Алекса. И не мой выбор — каждый день оглядываться через плечо, потому что ты решил, что имеешь право на мою жизнь.

Он рассмеялся. Глухо, хрипло, будто сам себе не верил.
— Ты всегда умела злить. Но ответь мне на одно, раз уж мы так откровенны.

Я подняла подбородок.
— Что?

Его улыбка стала мерзкой, почти детской.
— Скажи честно... ты научилась такому минету с ними? Или это Алекс тебя научил?

Моё сердце остановилось на секунду. Слова были грязнее любого прикосновения. Но вместо того чтобы опустить глаза или покраснеть — я засмеялась. Резко, зло, до слёз.

— Жалкий, — прошептала я. — Думаешь, этим меня сломаешь? Ошибаешься. Это твой максимум — дешёвые оскорбления. А мой максимум ещё впереди.

Он замолчал. Я видела, как его скулы напряглись. Он привык, что женщины ломаются, что они плачут, что их можно давить. А я — не собиралась.

Он резко встал.

— Жалкий?— повторил он так, что у меня внутри всё сжалось. Его голос дрожал не от слабости, а от бешенства. — Ты смеешь называть меня жалким, когда я могу снести всё, что у тебя есть, одним звонком?!

Я не шелохнулась. Только сильнее впилась ногтями в подлокотники кресла.
— А попробуй, — ответила я спокойно. — Уничтожь меня. Вот только что останется у тебя, когда я исчезну?

Он шагнул ближе. Его руки сжались в кулаки, лицо исказила ярость.
— Останется всё, что я захочу. А ты... ты будешь лишь воспоминанием.

— Воспоминанием, которое ты не сможешь вычеркнуть, — перебила я его. Я сама удивилась, как твёрдо звучал мой голос. — Хочешь знать, в кого я превращаюсь рядом с тобой? В чудовище, Хантер. Ты лепишь из меня своё отражение. Но в отличие от тебя, я не потеряла себя окончательно.

Его глаза метнулись ко мне — чёрные, опасные. На секунду показалось, что он ударит, что вцепится, как зверь. Но он замер.

— Ты врёшь себе, — прошипел он. — Ты уже моя.

Я поднялась с кресла и встала напротив него. Разница в росте ощущалась, но я не отступала.
— Нет. Я твой кошмар, Хантер. И чем дальше ты меня давишь, тем сильнее я становлюсь.

Его дыхание сбилось. Он смотрел на меня, как хищник, который впервые сомневается — сможет ли сломать добычу.

Он рванул вперёд, схватил меня за плечи так сильно, что я скривилась от боли. Его пальцы впились в кожу, дыхание обжигало лицо.

— Ты думаешь, что можешь вот так бросить меня? — зарычал он. — После того, как я дал тебе всё?! После того, как ты была моей?!

Я посмотрела прямо ему в глаза. Внутри всё дрожало, но снаружи я была каменной.
— Ты дал мне только страх. Только кровь и ненависть.

Его челюсть дёрнулась.
— Ты врёшь. Ты хочешь меня, Ванесса. Ты всегда хотела.

Я резко оттолкнула его, насколько позволяла сила, и прошипела:
— Я хотела свободы. Но рядом с тобой я только в клетке.

Он шагнул снова, прижал меня к стене. Сердце билось в горле, но я не отводила взгляда. Тогда его голос сорвался почти на шёпот, но этот шёпот был хуже крика:
— А ребёнка ты тоже в клетке хотела держать?

Я застыла. Его глаза блестели каким-то диким огнём. Он действительно спросил это?

— Где ребёнок, Ванесса? — выдавил он. — Ты же должна быть беременна.

Я разжала губы, и слова сорвались сами собой, холодно и резко, как нож:
— Я никогда не рожу ребёнка монстра.

Его лицо перекосилось. Секунду он стоял неподвижно, будто не верил услышанному. Потом мышцы на шее вздулись, пальцы сильнее сжали мои руки.

— Что ты сказала?

— Ты слышал, — бросила я. — Я выпила таблетку. И знаешь почему? Потому что твой ребёнок — это твой клон. А мне хватило одного тебя, Хантер.

Он застыл. Его дыхание стало рваным, глаза потемнели до безумия. В этой тишине я впервые поняла: сейчас он стоит на грани. Одним движением он может убить. Но я не отвела взгляд.

— Ударишь меня? — спросила я, голос сорвался почти в насмешку. Но внутри не было ни смеха, ни слёз. Только пустота. Усталость.

Он отпрянул на полшага, прищурился, будто я только что метнула в него нож.
— Такого ты обо мне мнения?

Я выпрямилась, держась на остатках сил, и холодно ответила:
— Ты сам сделал такое мнение о себе.

Я видела, как напряглась его челюсть, но не остановилась. Слова сами рвались наружу, как поток, который уже не удержать.
— Ты перекрыл мне дыхание в этом городе. Ты не выпускаешь меня обратно в Испанию. Ты решил привязать меня ребёнком, даже не спросив. Ты думаешь, я счастлива с тобой? Нет, Хантер. Рядом с тобой я только страдаю.

Его глаза сузились, он медленно поднял руку, но не для удара — будто хотел коснуться, но пальцы так и зависли в воздухе.

Я рванула дальше, пока не сгорела дотла:
— Даже семь лет назад всё началось с тебя. Из-за тебя я сломала ногу. Из-за тебя я не могу вернуться к танцам. Ты отравил мою жизнь задолго до того, как мы встретились снова. Ты всё испортил между нами.

Тишина звенела. Он смотрел на меня так, будто я вонзила нож прямо в его грудь. Его губы дрогнули, и в них впервые проступило нечто похожее на растерянность. Но за миг это исчезло, сменившись яростью.

Он шагнул ближе, почти касаясь лбом моего лица. Его дыхание обжигало.
— Ты понятия не имеешь, что говоришь, — хрипло прошипел он. — Всё, что у тебя есть, это я. Даже твоя ненависть — это я.

Я не отвела взгляда.
— Вот именно, Хантер. Ты и есть моя клетка.

Он застыл, пальцы дрожали — будто впервые в жизни не знал, куда деть руки. Его взгляд впился в меня, как нож, но в этом взгляде больше не было привычной уверенности. Только растрёпанный мужчина, который вдруг понял: он не управляет всем.

— И что я должен сделать, чтобы ты была со мной?— голос хриплый, но тихий, почти человеческий.

Я выдохнула, смело выдерживая его взгляд.
— Перестать быть собой, — ответила я холодно. — Перестать убивать, манипулировать, ломать. Перестать быть чудовищем, которое считает, что люди — игрушки.

Он резко вскинул голову, будто мои слова ударили сильнее любого кулака.
— Ты называешь меня чудовищем...

— А кем ещё? — перебила я. — Тебя боятся все. Даже твоя любовь — это контроль и насилие. Я рядом с тобой не живу — я выживаю.

Он шагнул ближе, настолько, что я чувствовала тепло его тела, и прошептал почти умоляюще:
— Но ты всё равно смотришь на меня. Всё равно возвращаешься мыслями. Значит, я могу...

— Ошибаешься, Хантер, — перебила я снова. — Я смотрю на тебя не потому, что хочу. А потому что боюсь. Потому что ты стал моей тенью.

Его руки сжались в кулаки. Челюсть напряглась. Я видела, как внутри него борются две сущности: зверь, готовый разорвать меня за каждое слово, и мужчина, который вдруг впервые в жизни услышал правду о себе.

Он смотрел на меня так, будто я только что вонзила нож прямо ему в грудь.
— Значит, чтобы быть с тобой, я должен умереть... и родиться другим, — его голос был тихим, но в нём вибрировала злость, опасная, как натянутая струна.

Я не отвела взгляда.
— Да. А ты на это не способен.

В его глазах мелькнула боль — настоящая, неигранная. И я впервые увидела Хантера не как демона, а как сломленного мужчину, который привык, что мир падает к его ногам. И вдруг я стала той, кто отказался.

Он шагнул ближе, я почувствовала его дыхание на своей коже.
— Ты правда думаешь, что я не изменюсь ради тебя? — прошептал он.

Я усмехнулась, хотя сердце билось так, будто хотело вырваться из груди.
— Ты можешь менять маски, Хантер. Но под ними всегда одно и то же лицо. Убийца. Манипулятор. Монстр.

Он замер. Его пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Я ждала удара. Честно — в тот миг я даже хотела, чтобы он ударил. Пусть докажет, что я была права. Пусть покажет своё истинное лицо.

Но он не сделал этого. Вместо этого он резко отвернулся, подошёл к окну и уставился в темноту ночного города. Его плечи вздымались от тяжёлого дыхания, и я поняла — он борется не со мной. Он борется с самим собой.

И вдруг я ощутила странное чувство. Страх отступил, и на его место пришло другое — усталость. Я больше не хотела кричать, не хотела убегать. Я просто смотрела на него и понимала: этот человек никогда не станет тем, в кого я могла бы поверить.

— Ты потеряешь меня, — тихо сказала я. — Не потому что я убегу. А потому что я больше не позволю тебе управлять моей жизнью.

Он повернул голову, и в его взгляде впервые не было ярости. Только пустота. Настоящая, смертельная пустота.

И это напугало меня куда больше, чем его кулаки.

— Знаешь, что самое ужасное? — его голос сорвался. — Я ведь люблю тебя, Ванесса.

У меня перехватило дыхание.

— Любишь? — я усмехнулась горько. — Это любовь, по-твоему? Следить за мной? Запирать? Манипулировать моей матерью? Давить на меня? Угрожать друзьям? Ты называешь это любовью?!

Он шагнул ближе, и в этот раз я не отступила.

— Да. Потому что я не умею по-другому, — сказал он хрипло. — Я с детства рвал зубами всё, что хотел. Но только с тобой... только с тобой я стал человеком. С тобой я дышу.

Я закрыла глаза на секунду. Хотелось закричать. Хотелось ударить его. Хотелось поверить. Всё сразу.

— Если это твоя любовь... — я выдохнула, глядя прямо ему в глаза, — то лучше бы ты меня ненавидел.

Он склонил голову, и в его улыбке было что-то страшное.
— Я и ненавижу, Белоснежка. Тебя. Себя. Всех. Но сильнее этой ненависти — только то, что я не могу тебя отпустить.

Я почувствовала, как внутри всё холодеет. Потому что он говорил правду. Страшную, безысходную правду.