Субмарина

Я унюхал, что родители приготовили мне особый завтрак.

Мои пазухи изумительно чисты.

На столе обнаруживаю тарелку с французскими тостами и

беконом, а рядом с ней бутылку кленового сиропа.

Поливаю тарелку зигзагом. Бекон такой хрустящий, что

его можно разломить пополам.

Папа спрашивает, слушаю ли я его.

Слежу за тем, как французский тост впитывает сироп.

Отрезаю кусочек, обмакиваю в сироп и кладу в рот. На

языке до сих пор слабый привкус блевоты.

Мама что-то говорит… кажется, что я даже не слушаю.

Беру кусочек бекона рукой и откусываю тонкий жирный

кончик. Пережевываю пять раз и глотаю. Мышцы живота

как будто накачались и окрепли. Словно я весь прошлый

вечер делал упражнения для пресса. Заканчиваю завтрак

и отправляюсь на диван в гостиной его переваривать.

Папа склоняется у зеркала над камином, разглядывая

свой нос достаточно близко, чтобы можно было сосчитать

поры. Он на удивление спокоен, учитывая то, что не так

давно ему пришлось говорить о чувствах.

На мне старперские тапки, которые мне подарили на

Рождество. Подтягиваю колени к груди.

На кофейном столике стоит ваза для фруктов из

рифленого стекла. Стараюсь не вспоминать тот день,

когда Чипс зашел к нам после школы. Он объяснил, что в

эту вазу вполне поместится двадцать связок ключей от

машины. И сказал: «Я хотел бы трахнуть твою маму».

Папа достает из нагрудного кармана пинцет. Берет его

правой рукой то так, то этак и наконец находит удобный

захват между большим и указательным пальцем.

Удовлетворенно щелкает пинцетом в воздухе дважды.

Занавески на большом окне раздвинуты: прекрасный вид

на дорогу.

Я не впервые вижу его за этим занятием. Как-то раз я

застал его в комнате с пианино; он использовал в

качестве зеркала диск Дворжака и пытался зажать волос

в носу между двумя пальцами. Но никогда прежде я не

видел его публичных проявлений самолюбования. Случай

беспрецедентный. Какое бесстыдство. Он даже

отодвигает с каминной полки марокканский канделябр,

чтобы ничто не препятствовало обзору. Папа пытается

повысить свои шансы.

Он начинает с белесых волос на кончике носа, потом

выщипывает черные из носовых проходов и коричневые

между бровями. С обеспокоенным видом выдвигает

челюсть, и свет падает на бородавку, красующуюся на

шее. Она размером с изюмину, коричневого цвета, из нее

растет единственный волос. Это дело бесполезное —

мама уже пробовала его выдрать. По опыту мне известно,

что бородавочные волосы растут особенно быстро и могут

вымахать на целый дюйм всего за несколько часов.

Включаю «Хвалу Господу» [33] , чтобы посмотреть,

испортит ли это ему настроение. Господь создал

нежелательные волосы на лице по своему образу и

подобию. Вырвав из правого уха дюймовый волос, похожий

на струну от банджо, папа слегка вздрагивает. Изучив его

на свету, он протягивает волос мне с довольным видом.

Волос на кончике рыжий, переходящий в светло-желтый;

корень-луковица как белая спичечная головка. Я

сосредотачиваюсь на Господе и слушаю слова:

Лето и зима, весна и пора урожая,

Солнце, луна и звезды на небе,

Пусть все соединятся и станут свидетелями

Твоей великой преданности, милосердия и любви.

Оператор все время наводит камеру на симпатичную

христианку с прямыми длинными черными волосами,

убранными за уши.

— Ого, — восхищается папа, показывая на нее и глядя на

меня, надеясь, что я разделю его мнение, — ради такой

стоит обратиться.

Откуда взялись эти замашки мужлана? И джинсы — на нем

джинсы! Никак вельвет сдерживал его либидо?

Мама толкает дверь ногой и вносит полный поднос:

сахарница с неровными кусками коричневого сахара,

маленький молочник, кофеварка без провода, две

маленьких чашки и чайная ложка. Папа тут же бежит

придержать ей дверь — сама галантность. Он подсовывает

под дверь антикварный металлический утюг, который

используем как заглушку, хотя при желании он мог стать

орудием убийства. Мама ставит поднос на кофейный

столик.

— На Оливера снизошло религиозное пробуждение, —

говорит папа.

— Уверен, что не похмелье? — смеется она.

Откуда все это? Эти шутки. Мои родители убеждены, что у

них совершенно здоровые отношения.

Мама выходит из комнаты. Папа снова облокачивается на

каминную полку, притворяясь невозмутимым.

Он что-то задумал. Интересно, он хоть понимает, что

мама поступила плохо? Вот он, когнитивный диссонанс

Леона Фестингера в действии. Он слишком спокоен и

слишком бодрится.

— Пап, ты должен смириться с тем, что произошло между

мамой и Грэмом, — начинаю я.

— Оливер, твоя мама все мне рассказала. Мы обсудили это

еще вчера.

Решаю начать с деталей.

— Она рассказала тебе, что после этого спала на пляже?

Хор запевает другой гимн.

— О да, напилась в стельку, — отвечает он, уставившись

в телевизор.

— Понятно.

Наблюдая за хором, он выглядит таким спокойным.

Поскольку папа редко смотрит телевизор, стоит ему

включить его, и он уже не может оторваться. Неважно,

что показывают — рекламу, телевикторины, «Сельский

вестник». Он смотрит на движущиеся картинки, как

обалдевший деревенский дурачок.

Я смотрю телевизор очень разборчиво. Любопытно, что в

«Хвале Господу» текучка среди ведущих гораздо больше,

чем в других программах. Сегодня ведет Алед Джонс, он

валлиец и, на мой вкус, совершенно асексуален.

У меня есть один старый испытанный способ разозлить

папу.

Я начинаю переключать каналы: чемпионат по бильярду,

черно-белый фильм, новости (что-то про завод), «Люди

из долины» [34] , опять новости, черно-белый фильм,

чемпионат по бильярду, «Хвала Господу». Это даже

слишком просто.

— Оливер, хватит щелкать.

Я не останавливаюсь: чемпионат по бильярду, черно-

белый фильм, новости (про больницы), «Люди из

долины», опять новости…

— Щелк-щелк-щелк, — говорит папа.

Чемпионат по бильярду, «Хвала Господу», чемпионат по

бильярду, «Хвала Господу», чемпионат по бильярду,

рекламная пауза…

— Оливер, я сейчас разобью эту чертову штуковину!

Он наклоняется и выдергивает шнур из розетки: телевизор

и видеомагнитофон выключаются. Моими стараниями его

череп наполнился кровью. Кладу пульт. Папа порозовел и

тяжело дышит. У него немного смущенный вид, как у

человека, проснувшегося утром после полнолуния и

обнаружившего кровь на губах. Но для оборотня у папы

маловато растительности на теле.

На нем светло-розовая рубашка, заправленная в джинсы

без ремня. Воротник расстегнут на две пуговицы и под ним

виднеется майка. Опять вспоминаю ту сгарую историю,

когда папа порвал на себе майку. Снова думаю о том, что

у него почти нет волос на теле.

Его лицо становится нормального цвета. Он поднимает

выщипанные брови. Я жду, что отец скажет что-нибудь,

но он лишь поворачивается и смотрит в окно. Корки не

видно.

Я жду лекцию о том, как важно уважать чужую

собственность. Но потом понимаю, что это он ждет, когда

я сам расскажу, чему научился. Он не хочет читать

нотаций, потому что гораздо приятнее знать, что я сам,

без всяких подсказок, сделал правильные выводы. Это

докажет, что мои родители снабдили меня отлично

работающим внутренним моральным ориентиром.

Я многозначительно откашливаюсь. Папа смотрит на меня.

— Я понял, что совершал очень плохие поступки. Я

обнаружил, что мои родители такие же люди, как все

остальные, и тоже могут ошибаться. Не в моих силах

управлять жизнями других людей. Я полон сожаления…

Папа все еще пялится на меня. И слегка хмурится.

— Что такое? — спрашиваю я.

Долгая пауза.

— У него что, правда грелка в форме сердца? — выдает

отец.

— Ну да.

Он качает головой, поднимает глаза к потолку,

поворачивается ко мне и спрашивает:

— И ты ее продырявил?

— Я плохой. Знаю.

Еще пауза. Потом в уголках его губ появляется намек на

что-то — кажется, озорство.

— А что еще ты сделал? — интересуется он.

Не уверен, что именно он хочет услышать: признание вины

или просто пересказ событий.

— Хм. Положил металлическую ложку в микроволновку.

— У Грэма есть микроволновка? — Папа, кажется,

заинтригован.

— Да. На девятьсот ватт, — сообщаю я.

— Девятьсот ватт! — Он весь сияет, я вижу его десны. —

Здорово, — говорит он. Кажется, я никогда раньше не

видел его таким счастливым. — А он знает про ложку?

— Никто не знает, — успокаиваю его я.

Папа закусывает нижнюю губу и кивает.

Заходит мама и садится рядом со мной на диван. Папа тут

же делает мрачное лицо.

Она берет кофе-пресс и поднимает поршень выверенным

движением специалиста по контролируемым взрывам.

Разливает кофе по чашкам и бросает в каждую по кубику

сахара, который падает на дно, как подводная бомба.

— Я как раз рассказывал Оливеру, что в ситуациях вроде

этой… — Папа замолкает и берет кофе. Интересно,

сколько раз ему приходилось бывать в «ситуациях вроде

этой». — …очень важно иметь возможность все обсудить.

О да. Мы отлично обсудили мощность микроволновок в

ваттах.

Папа держит чашку, сложив пальцы, как пинцет. Обычно

он пьет кофе с молоком, но этот новый папа предпочитает

черный. Молоко — для младенцев, в самом что ни на есть

прямом смысле.

Я любуюсь спокойным горизонтом. Вдалеке, между морем

и небом, лежит полоска суши — Девон. Мама с папой

прихлебывают из своих чашек. Я смотрю то на нее, то на

него. Им нравится пить кофе. Смотрю на маму. Она

разглядывает кофе в своей чашке. Перевожу взгляд на

папу.

— Думаю, я не ошибусь, если скажу, что всем нам хочется

разорвать этот саморазрушительный круг, — говорит папа.

С чего это он?

— У тебя психическое заболевание? — интересуюсь я.

— Оливер! — вмешивается мама. Она не любит, когда ей

говорят правду.

— У всех нас был трудный период, продолжает папа, — но

сейчас важно обсудить это, как одной семье.

Папа возомнил, что живет в Калифорнии.

— Ха, — ухмыляюсь я и поворачиваюсь к морю.

— Оливер, твой папа хочет с тобой поговорить, —

замечает мама. И кладет руку мне на колено. Это совсем

не сексуально. Смотрю на нее. Она что-то делает

глазами. Я начинаю понимать, что дело скорее в отце,

чем в нашей семье. И вспоминаю, что в одной из книг по

воспитанию детей была такая глава: «Семейный

разговор: может ли конфронтация пойти на пользу?»

— Пап?

— Да.

— На твоем месте я бы очень рассердился.

— Всякое бывает. Главное, что мы честны друг с другом.

— Он совершенно неспособен самостоятельно строить

фразы. Подозреваю, что я был прав и у него в кармане

действительно лежит список фраз, приемлемых в той

или иной ситуации.

— Ладно, — говорю я, — как ты себя чувствуешь?

Он начинает медленно кивать головой, точно ему не

приходило в голову спросить себя об этом.

— Мне обидно, — отвечает он, — но мы с мамой делаем

все, что в наших силах, чтобы преодолеть трудности. — И

снова кивки.

— На твоем месте я был бы в ярости, рвал и метал.

— Это деструктивный подход.

— Ну да.

— Мне кажется, нам с твоей мамой надо наконец понять…

— начинает он.

Мама вдруг встает. Папа замолкает. Мы оба думаем, что

сейчас она скажет что-то важное, но она встает у окна и

складывает руки на груди. Папа продолжает:

— Нам надо понять, что у тебя сейчас трудный период. —

Он разговаривает с большим абажуром из креповой бумаги,

что висит посреди комнаты. Его никто не слушает. На его

джинсах бугор в области промежности. — Стресс от

экзаменов, разрыв с Джорданой в твоем возрасте это

всегда тяжело. Мы с мамой понимаем, почему ты так остро

все воспринял.

Мама вдруг оборачивается, выставив руки перед собой. У

нее серьезный вид.

— Ллойд, — выпаливает она, — возьми себя в руки.

Ее глаза широко раскрыты. Она вот-вот заплачет. Папа то

скалит зубы, то выпячивает губы. Он качает головой.

— Опять все то же самое, — говорит она.

— Все то же самое, — повторяет он.

Они общаются посредством секретного кода, который

появляется у людей, более десяти лет спящих в одной

постели. Они раздраженно смотрят друг на друга, но

ненависть во взгляде слабеет, когда они замечают, что я

наблюдаю за ними. Это всегда больше всего

разочаровывает меня в родительских ссорах: как только я

подхожу достаточно близко, чтобы видеть белки их глаз,

страсти тут же ослабевают. Папа поправляет очки на

носу. Мама принимается часто моргать. А им всего-то и

нужно как следует выпустить пар.

Решаю сыграть свою роль.

— Не могу так больше! — кричу я. — Вы мне всю жизнь

испортили! — Я выбегаю из комнаты и хлопаю дверью.

Резная заглушка для двери мне не помеха. Я делаю

глубокий вдох и добавляю, на удачу: — Ненавижу вас

обоих! — И громко топаю на нижней ступеньке, чтобы они

подумали, будто я убегаю наверх в комнату. После чего

на цыпочках крадусь по линолеуму и встаю,

прислонившись ухом к прохладной двери.

Они разговаривают, не повышая голос.

— О боже, — это папа.

— Ллойд, ты должен так злиться, а не он.

— Я очень зол, — возражает он, но голос у него совсем не

злой. Пауза. — Я очень зол, — повторяет он.

Я почти ему верю.

— Ты знаешь, что я наделала.

— Знаю. И готов жить с этим грузом, — сообщает он. Мой

папа — грузовой корабль.

— Я хотела это сделать, — продолжает она. Хотела. И

до сих пор сердита на тебя.

— Я расстроен, — отзывается он, — я зол.

— Опять двадцать пять.

Они снова замолкают — возможно, для того, чтобы

пристально взглянуть друг другу в глаза, или

поцеловаться, или подраться, или снять с себя что-

нибудь.

— Помнишь, что я сожгла? — спрашивает она.

— «Скрипичные сонаты и партиты» Баха в исполнении

Иоанны Мартци.

— Ты помнишь, — удовлетворенно говорит она, точно он

вспомнил, что у них годовщина.

— Это были прекрасные пластинки.

— Я очень разозлилась.

— Знаю. Я заслужил.

— Ты меня до сих пор ненавидишь? — интересуется она.

Пауза.

— Я эту ненависть скрываю, — отвечает он.

— Понятно.

— Делаю вид, что не чувствую ничего такого.

— Очень мило.

— Но на самом деле чувствую.

Я знаю.

— Чувствую.