Субмарина

Я ем сливу, восседая на носу пулеметного орудия. Папа

прихлебывает из термоса. Мама грызет шоколадный

батончик.

Мы в самой верхней точке Россили-Даунс. Сидим, свесив

ноги с платформы из пористого бетона, и смотрим на

море. Папа рассказал, что во время Второй мировой эти

платформы построили на склоне холма для

использования в качестве наблюдательных пунктов

раннего оповещения и для расстановки зенитных орудий.

Погода ветреная, но очень ясная: небо ярко-голубое. Три

парапланериста парят над горизонтом; за ними облачко,

крошечное, как лоскут.

В этом году мы не поедем в отпуск до тех пор, пока я не

сдам экзамены. Мама сказала, что «не хочет выбить меня

из колеи». Поэтому вместо того, чтобы отправиться за

границу, мы с родителями ходим на долгие прогулки по

выходным, и я изо всех сил стараюсь сохранять

спокойствие. Говорю что-то вроде: «О, да, конечно, я

хочу погулять» или «Прогулка! Вот здорово, мам!»

Мы уже обошли все гоуэрские маршруты: от Мьюслада до

бухты Фолл, из Кэсвелла в Лэнгленд, побывали в

Уитфорд-Сэндс — поэтому сегодня решили поехать в

Россили. Весьма отважный шаг: ведь в конце пляжа

Ллангеннит любовное гнездышко Грэма и мамы, где она

брала уроки сёрфинга и «отвинтила крантик». Там же у

Джорданы состоялся серьезный разговор со взрослым

парнем по имени Льюис, который показался мне вполне

милым, — это было в середине конца наших отношений.

Дальше к югу — Голова Червя. А за ней, за несколько

миль по побережью, Порт-Эйнон и дом Грэма с разбитым

окошком. Однако семья Тейт пришла сюда показать, что

им все нипочем.

Оставив машину у деревенской церкви, мы спустились по

ступенькам к пляжу. По пути особо не разговаривали.

Маме хватило такта не заговорить о сёрфинге и о том,

хорошие или плохие сегодня волны.

Мы прошли мимо группы начинающих сёрферов,

окруживших инструктора кольцом. Новичков сразу видно:

у них огромные доски из голубого полистирола. Они

тренировались стоять на доске, делая вид, что ловят

волны на сухой земле. Мы шагали по твердому влажному песку. На нем были

сотни, тысячи крошечных прозрачных песчаных крабиков.

Обычно они выползают, только если вырыть ямку, но

сегодня они были повсюду — лежали на песке и грелись в

солнечных лучах. С каждым нашим шагом крабики

подпрыгивали.

Иногда крабики запрыгивали мне прямо в ботинок.

Потом мы взяли курс наверх, чтобы прогуляться в дюнах и

взобраться на Россили-Даунс. Это гора, нависающая над

пляжем, с таким крутым склоном, что, если

вскарабкаться на него, вся шея взмокнет. Там мы и

устроили пикник, у памятника с пулеметными орудиями.

— Кому только в голову придет атаковать Суонси? —

спросил я.

— Суонси играл очень важную роль, — ответил папа.

Он доедает орешки и вытряхивает пакетик в рот: из него

сыпется соленая пыль и ореховая крошка. Я смотрю, как

он жует.

— Суонси был пятым городом в гитлеровском списке, —

говорит мама. Она не историк.

— Круто, — отвечаю я.

От ветра мамины слезные протоки выделяют жидкость.

Она вытирает слезы рукавом.

— Но орудия так и не использовали, — замечает папа.

Мама собирает наш мусор в пакет из «Сэйнсбери»:

скомканная фольга, пустой пакетик из-под чипсов с

солью и ячменным уксусом, три банановые шкурки и

четыре обертки от шоколадных батончиков. Положив

пакет в зеленый рюкзак, она вручает его папе, чтобы тот

нес. Папа без возражений надевает рюкзак на спину.

Мои родители — как хорошо смазанный механизм.

Мы встаем и идем обратно в деревню.

— Смотри-ка, — со смехом произносит мама, —

политический лозунг. — Она показывает на стену

полуразвалившегося бункера. Какой-то мастер граффити

и заодно поэт нарисовал на ней три слова красной

краской: «Я ЕМ МЯСО».

Папа тоже смеется. У них момент взаимопонимания. Мне

отчасти их жаль.

Сойдя с бетонной дорожки, мы ступаем на нестриженую

траву. На пути попадается кротовый холмик, и я наступаю

на него. Папа идет быстрее нас. Он всегда забегает

вперед, а потом, примерно через каждые десять минут

ждет, когда мы его догоним. Вот и сейчас ускоряет шаг.

— Джордану давно не видел? — спрашивает мама.

Все в порядке. Эта прогулка мне нравится. Я спокоен.

— Встретил ее в парке на днях.

На ветру наши голоса звучат очень нежно.

— Ясно. Ну и как она?

— Вроде ничего, — отвечаю я. — Нам до сих пор сложно

общаться.

Мама кивает. Мы склоняемся под порывами ветра.

— Ее кожа стала хуже, — замечаю я.

— Может, от стресса перед экзаменами?

— Скорее, из-за собаки. Она завела новую собаку.

— Какой породы?

— Борзая.

— Хорошая порода, — произносит она.

— Но это вовсе не для того, чтобы заменить ей мать, —

поясняю я. — Ее мать еще жива.

Я чувствую себя совсем взрослым. Мне кажется, я могу

говорить со своей матерью о чем угодно. И спрашивать ее

о чем угодно.

— Мам, у меня вопрос.

— Да.

— Мы с папой оказались в доме, когда тот загорелся.

— Да.

— Представь чисто гипотетически, что у тебя равные

шансы спасти нас обоих. Кого бы ты вытащила первым?

— Тебя, — отвечает она.

— Круто.

— Но мне было бы жалко папу.

— Ну да.

Свернув в заросли утесника с фиолетовыми бутонами,

тропинка сужается, и мы выстраиваемся в одну линию.

Первым иду я. Папа ушел далеко вперед и уже спускается

к деревне.

Я решаю поделиться еще некоторой информацией:

— Она все еще встречается с тем новым парнем. Его зовут

Дэйфидд.

— Не переживай, — говорит мама и гладит меня по спине

на ходу.

— Ненавижу его, хоть мы и не знакомы, — бросаю я через

плечо.

— Я тебя понимаю, — отвечает она.

Тропинка снова становится шире. Группа людей сидит и

смотрит на парапланеристов. Чуть ниже по склону двое

ребят поднимают фиолетовый парашют, растянутый на

земле — он вздувается, как медуза; его веревки

закреплены на спине парня, на котором комбинезон и

шлем.

Я жду, когда мама скажет, что эти отношения не будут

значить для меня ровным счетом ничего, как только мне

исполнится сорок три. Или отделается поговоркой, мол,

что в море полно другой рыбы. А еще там куча китов,

ракообразных, обломков кораблекрушения и около

дюжины военных субмарин.

Но вместо этого она говорит:

— Мне нравилась Джордана.

Папа ждет нас у отеля «Голова Червя».

— Прогуляемся немножко, посмотрим на Червя? —

предлагает он.

— Никогда не откажусь взглянуть на червя, — отвечаю я.

Папа ступает на тропинку, идущую вдоль утеса.

Я жду маму: она надевает свою ужасную фиолетовую

махровую кофту.

Ветер завывает в ушах. Я представляю себя буквой

наклонного шрифта: расстегнутая куртка на молнии

развевается, как крылья, я склонился вперед,

поддерживаемый только ветром.

Мама надела худшую в мире кофту. Она берет меня под

руку, точно мы муж и жена. Стараюсь не чувствовать себя

неловко.

Мы идем по гравийной дорожке. На вершине утеса овцы

жуют траву. Они не страдают боязнью высоты, потому что

их мозг недостаточно развит. Овца не в состоянии

представить, как ее копыто вдруг поскальзывается,

происходит внезапный выброс адреналина, вся жизнь

прокручивается перед глазами, и нет даже времени

пожалеть о ее бессмысленности.

Мы обгоняем семейство в одинаковых лимонно-желтых

матросских куртках. У них азиатский разрез глаз. Дети

позируют перед камерой рядом с бараном.

Мама встает на цыпочки и говорит мне на ухо (я совсем

недавно ее перерос, и ей нравится заострять на этом

внимание):

— Каждый год в этих скалах разбивается минимум три

человека. Их просто сдувает ветром.

— Я буду осторожен.

— Я просто сообщаю тебе статистику.

Смотрю на нее. Короткие кудряшки на висках от ветра

змеятся, как гады на голове горгоны Медузы.

— Не ври. Ты бы не вынесла, если бы я упал. Твое сердце

было бы разбито.

— Я бы пережила, — с улыбкой говорит она.

Невероятно.

Тропинка выводит нас на равнину. Мы проходим мимо

информационной будки Национального треста [37] . Папа

уже сильно нас обогнал. Он дошел до хребта, и я

отчетливо вижу его силуэт, обрезанный горизонтом по

колено; его вельветовые брюки треплет ветер. Он

пропадает за перевалом. С моего места кажется, будто

папа шагнул в никуда, решив покончить со всем этим.

Небо окрасилось в более холодный и светлый оттенок

голубого. Единственное облачко-лоскут раздулось до

размеров одеяла. Солнце быстрее движется к горизонту.

Притворяюсь, что время тоже идет быстрее.

Мы ступаем на вершину, испытывая на себе всю силу

ветра. Это можно было бы сравнить с дракой, если бы я

когда-нибудь дрался.

Под ногами низкие ступеньки, ведущие влево, к Голове

Червя. До Червя можно дойти только в отлив. Сейчас

прилив. Папа пошел направо, по более крутой тропке,

вырубленной в скале; она зигзагом спускается к

заброшенной хижине спасателя, приютившейся на краю

утеса.

— Говорят, там водятся привидения, — произносит мама.

— Кто говорит?

— Просто говорят, и все.

Мы сворачиваем за папой вправо. Стоит перевалить через

хребет, и ветер вдруг стихает.

— У тебя есть свидетельства очевидцев? — допытываюсь

я.

Мамины волосы снова ложатся гладко. Ветра нет, и мы

восстанавливаем равновесие. Все равно что ступить с

корабля на твердую землю. Мама по-прежнему держит

меня под руку.

— Говорят, старый спасатель хотел, чтобы и его сын стал

спасателем, — отчетливо произносит она. — И как-то раз

они отправились в море. Отец учил сына, как быть

спасателем.

— Прежде чем рассказывать историю, нужно

отрепетировать ее про себя, — поучаю я.

Мы вместе идем по ступенькам, ступая осторожно, в

унисон.

— И вдруг разыгрался шторм, пришедший из Ирландии, —

продолжает мама.

— Шторм не может прийти к нам из Ирландии. Эта история

как твои анекдоты. Смотри не забудь самое смешное.

— Отец хотел тут же повернуть к берегу, но мальчик

возразил, что если он хочет стать настоящим спасателем,

то должен научиться вести себя в сложных ситуациях. — Вот это похоже на правду, — говорю я.

— Но отец все же сомневался и сказал, что им лучше

немедленно вернуться в хижину. Сын стал умолять. —

Мама принимается говорить писклявым детским голоском:

— «Папа, папа, я готов, клянусь, я готов быть

спасателем». Но он не убедил отца.

— Мам, ты пересказываешь сюжет «Малыша-каратиста».

— Отец сказал: «Ты еще не готов. Извини, сынок, но надо

вести ее домой».

— Молодец, мам. Лодка всегда женского рода.

— Но парень был очень упрямый. Он был примерно твоего

возраста — пятнадцать, шестнадцать лет — и думал, что

ему море по колено.

— Ты хочешь, чтобы я идентифицировал себя с ним?

Мисс Райли тоже использует этот прием на уроках

религиозного воспитания: «Когда Иисусу было столько

же лет, сколько сейчас вам…»

— И мальчик не стал помогать отцу вести лодку. Он

убежал на нижнюю палубу.

— Убежал. Как мило.

— И вот его отец принялся разворачивать лодку к берегу,

где стояла хижина. Но шторм разыгрался сильнее, чем он

мог предположить, и он не смог пришвартовать лодку в

одиночку.

— Почему бы просто не пристать к берегу, чем пытаться

пришвартоваться у шаткой хижины, вырубленной в скале?

Это просто глупо.

— И вот отец бежит на нижнюю палубу и умоляет сына

помочь. Он кричит: «Сынок! Мы окружены бурей!»

— Буря тоже женского рода.

— «Придется пристать к берегу!»

— Устроили семейный скандал в разгар бури? По-моему,

ты придумываешь все на ходу. — Сложив руки домиком,

кричу папе голосом голливудского актера: — Папа!

Помоги! Мы окружены бурей!

Папа всматривается в окна хижины. Он не оборачивается.

— Вранье, — бросаю я. — Твоя история про привидения —

дешевое вранье.

Мы спустились к подножию лестницы и подходим к

хижине. Еще заметно, что она выкрашена в белый цвет, но

краска понемногу облезает. Заглядываю в маленькое

разбитое окошко. Издалека хижина действительно

кажется очаровательным домиком с привидениями, но,

когда подходишь поближе, становится видно, что это

всего лишь старый сарай, где воняет мочой и на полу

валяются разбитые бутылки из-под «Хайнекена».

— Сын поднимается на палубу. К этому моменту буря

разыгралась не на шутку. Гигантские волны толкают

лодку на скалы. Они стараются спасти судно, но

мальчика смывает за борт.

— Естественно, на нем спасательный жилет.

— Конечно. Но они подплыли слишком близко к скалам.

И не успевает отец вытащить сына, как того бросает на

скалы. Волны швыряют его тело о камни, а отец не может

ничего поделать, только смотреть.

— Неубедительно. Надо было сначала хотя бы нагнать

атмосферу, — замечаю я.

Папа стоит рядом с механизмом, при помощи которого

лодки брали на буксир: крюк, свисающий с крана,

торчащего над водой.

— Мальчик умер или вот-вот умрет. Он качается на

волнах в спасательном жилете, а несчастный отец

кричит, чтобы тот хватался за веревку.

— Почему отец не прыгнул за ним? — спрашиваю я.

— Потому что тогда умерли бы оба.

— Это был бы красивый жест.

Погода настолько солнечная и ясная, что я ничего не

боюсь. В такую погоду можно спокойно смотреть

«Восставшие из ада». Отличный денек для возвращения

из мертвых. Я понимаю, почему кто-то здесь решил

сочинить историю о призраках. Скажу больше: это место

вполне могло бы войти в мою тройку лучших мест для

самоубийства. А чего еще желать в такой славный денек?

Представляю, как вертолет береговой охраны видит тело;

волны разбиваются о скалы у подножия утеса, чайки уже

принялись клевать мои глазницы, а на глубине меня

оплакивают печальные морские котики. У береговой

охраны есть камера с сильным увеличением; они

пролетают мимо, и снимок сначала попадает в местные

газеты, а потом и в лапы международных новостных

корпораций. Вот уже фото моего трупа скачивают из

Интернета, и история снова оказывается в десятичасовых

новостях на Си-эн-эн под заголовком «Этот ужасный

Интернет» — как же это неприятно моим родным! Но на

самом деле снимок с вертолета так прекрасен, что они

готовы демонстрировать его под любым предлогом.

— Так значит, его сын умер, — говорю я. — А старик

пережил бурю, и что дальше? Повесился на балке в

ихнем доме?

— Именно, — кивает мама.

— Скука, — зеваю я. — Мне ни капельки не страшно.

Папа стоит на краю бетонного фундамента и смотрит вниз,

на вечную борьбу волн и скал.

— В их, а не в ихнем. В их доме, — произносит он. Делает

шаг назад, оглядывается. — О ком речь?

— О страшном старом спасателе, — отвечаю я.

— О да, это все правда, — говорит папа.

— Дерьмо собачье, а не правда.

Папа пристально смотрит на меня. Волны плещутся и

ударяются о камни.

— Он всю жизнь работал спасателем на побережье Гоуэра,

а потом его сын утонул на его глазах. И он повесился, —

добавляет отец.

— И теперь его призрак гуляет по скалам? — кривляюсь

я, делаю козу пальцами и страшное лицо.

— Оливер, — осуждающе произносит папа.

Солнце освещает его сбоку: половина лица на свету,

половина в тени.

— Во всем я виновата, — вмешивается мама. — Я думала,

это россказни о привидениях.

Папа смотрит на меня.

— Джилл, это страшная трагедия.

Она раскрывает рот.

— Это было на самом деле, — продолжает он, — в

восьмидесятых.

— Какой ужас, — бормочет она. — И почему я решила, что

это сказки?

Я кладу руку ей на плечо.

— Потому что мысль о потере любимого сына — то есть

меня — так ужасна, что, когда ты слышишь о подобных

историях, убеждаешь себя в том, что это неправда.

Замечаю, как солнце садится. Я равнодушен к красивым

пейзажам, но это… это действительно красиво.

— Сегодня прекрасный день, — говорит папа.

Солнце растворяется на горизонте, как таблетка

аспирина. На поверхности воды — яркая белая полоска

света.

Мама прижимается ко мне.

— Может, ты и прав, Олли, — вздыхает она.

Глядя на огромный океан, чувствую легкое

головокружение. На его поверхности есть светлые и

темные пятна. Те, что потемнее, по форме как

континенты.

— Почему некоторые участки на поверхности темнее?

— Может, из-за течения, — отвечает папа.

— Представьте, сколько разумных существ живут там, в

глубине, — говорю я.

Особенно на самом дне. Гигантские желеобразные твари,

способные просочиться в замочную скважину, но с

настолько огромной пастью, что могут заглотить кита.

При таком высоком давлении у них не может быть костей.

Думаю сказать родителям, что хочу стать морским

биологом, — среди моих одноклассников это одна из

самых популярных профессий.

Солнце садится, разливаясь ласковым теплым светом.

— А вы знали, что во Вторую мировую войну ультразвук

использовали для обнаружения глубоководных объектов?

— спрашиваю я.

Я стою между ними, плечом к плечу.

— Я не знал, — говорит мой папа, специалист по истории

Уэльса.

Солнце садится. Его поверхность переливается всеми

цветами.

— А кто знает глубину океана? — спрашивает мама. Ее

девичья фамилия — Хантер. Джилл Хантер. Солнце все

ниже.

— Точно не знаю, — отвечает папа.

Мне приятно, когда мои родители чего-то не знают.

Золотые рыбки растут, подстраиваясь под размеры

аквариума.

— Глубина океана — шесть миль, — говорю я им.

Солнце садится.

И вот его нет.