Субмарина

По дороге домой через Синглтон-парк меня пробивает на

слезу.

Я все еще сжимаю в руках поникший букет из белых

цветов; краешки лепестков обтрепались. Решаю пройти

по тропинке, по которой мы с Джорданой гуляли с

Фредом, многострадальным псом. Вот только маршрут я

описываю наоборот, против часовой стрелки, и, проходя

мимо каждого памятного мне местечка, оставляю побитый

белый цветок. Когда мне очень грустно, тянет на

символизм.

Я воображаю, что Джордана идет мне навстречу той же

тропинкой, но по часовой стрелке, а я кладу и кладу

цветы, и вот наши ладони встречаются, когда мы оба

оставляем цветок у ворот на входе в ботанический сад.

Погода ясная, и в парке много гуляющих: собачники,

шестиугольник играющих во фрисби на самом солнцепеке,

малец на велосипеде, который выглядит довольным

собой, хотя стабилизаторы на его велике выбиваются из

сил.

Поднимаюсь по тропинке в сад камней и оставляю цветок

в узком каменном круге, где мы с Джорданой целовались.

Кладу цветок на развилку, где мы как-то поспорили о

том, какой путь быстрее. Из-за поворота выбегает

золотистый ретривер и неуклюже косолапит ко мне.

Начинаю фантазировать о том, что хозяйкой окажется

Джордана или хотя бы какая-нибудь очень красивая

женщина. Жду. Из-за широких, изрезанных прожилками

листьев какого-то тропического растения появляется

хозяин; это мужчина. Ему около пятидесяти, и он лысый.

Никогда прежде не видел его. Наверное, со стороны я

выгляжу странно: стою на развилке с букетом в руках.

Пес подбегает ко мне, нюхает мой пенис, потом цветы.

— Тим, оставь джентльмена в покое.

Застываю на месте. Я — джентльмен. Собаку зовут Тим.

Ворота в ботанический сад заперты. Старик отправился

домой вздремнуть. Продеваю цветок сквозь одно из

звеньев цепи, на которой висит замок.

Еще один цветок оставляют на пороге швейцарского шале.

Это красный деревянный домик с кашпо на окнах, двумя

печными трубами и белым забором из колышков.

Выбегает другая собака — скотчтерьер — и нюхает землю

вдоль забора, выискивает, где кто пописал.

Представляю, как намного проще было бы «случайно»

встретить Джордану, если бы, во-первых, я умел

распознавать запах ее мочи и, во-вторых, она бы писала

на улице, чтобы пометить территорию. Хозяйка

скотчтерьера — блондинка с короткими волосами и

легким загаром.

Наконец я оказываюсь под ветвистым деревом с белыми

цветочками, похожим на зонтик, которое, как мы с

Джорданой решили, было бы идеальным местом, чтобы

отравиться капсулой с цианидом. Кладу под дерево

цветок. Там стоит скамья. На табличке написано:

В память о долгой дружбе

Артура Моури и Мела Брейса.

Помню, мы сидели на этой скамейке и шутили, что Артур

и Мел были гомиками. А потом обнимались.

Как-то раз мы прятались в саду камней и поджигали

всякие вещи, а потом увидели, как двое парней скрылись

за кустом. Сначала мы подумали, что это круто, и мы

стали свидетелями настоящей торговли наркотиками. Но

они не вышли и через несколько минут, а звук из-за

кустов был похож на удары мячика о ракетку для сквоша.

Единственный путь из нашего укрытия пролегал прямо

мимо них, поэтому мы сидели в полной тишине, пока они

не кончили. Это длилось четыре минуты тридцать секунд.

Первый парень вышел из кустов, сунув руки в карманы.

Второй подождал секунд двадцать и появился, весь сияя,

будто то был лучший день в его жизни.

Мимо шныряют мухи, пахнет листвой. Я сажусь на

скамейку и роняю голову на руки. Размышляю, какой

способ самоубийства наиболее интересен: прыжок без

парашюта и приземление на башню Кремля; повешение в

висячих садах Вавилона или харакири во время ежегодной

инсценировки средневекового сражения в Синглтон-

парке. Я взъерошиваю волосы, тру глаза. Мне хочется,

чтобы прохожие знали, что я несчастен.

Думаю о том, что сейчас каникулы для подготовки к

экзаменам, и в следующий раз я увижу Джордану только

во время тестов. А после этого кто знает, куда она

поступит. Она грозилась пойти в колледж Суонси на

социологический. Мол, ее люди интересуют. А я, может,

и не останусь в Дервен Фавр на последний год. Родители

предложили пойти в Атлантик-колледж на

международный бакалавриат.

Если бы Фред был еще жив, я мог бы подождать здесь пару

дней и рано или поздно Джордана появилась бы. Мы

могли бы поговорить на нейтральной территории.

Погружаюсь в свои мысли и начинаю фантазировать о

некоем человеке — может, он собачник, может, мужчина,

а может, женщина, — который заметил, что я выгляжу

несчастным, сел рядом и стал рассказывать историю

своей жизни. Эта история оказалась бы неправдоподобно

ужасной. Например, он бы говорил о том, что кто-то из

его родных умер. Прямо у него на глазах. Может, он

видел, как умирает его сын-подросток или дочь. Или они

ехали на машине, и его сын сидел на заднем сиденье. Он

не пристегнулся, а родитель не проверил. Обычно он

такие вещи не забывал, но в тот день опаздывал на йогу

— не куда-нибудь, а именно на йогу — и потому ехал

очень быстро. А спереди выскочила другая машина, и,

хотя родитель был не виноват, он все равно знал, что

ничего этого бы не случилось, если двигаться медленнее.

Произошло сильное столкновение, но не настолько

сильное — ремень бы спас. А поскольку на сыне не было

ремня, он врезался головой прямо в пластиковый

подголовник (у них был старый угловатый «вольво» с

жесткими пластиковыми подголовниками). Ему

расплющило нос, и он умер на заднем сиденье. Тем

временем водитель другой машины вышел потирая

ушибленную шею, пошатываясь, упал на траву у обочины,

а рассказчик — отец или мать ребенка так и не мог

выбраться. Его шея болела, она вся взмокла, лицо было

прижато подушкой безопасности, и он повторял только

одно: «Оливер?» О боже, сына зовут так же, как меня!

«Оливер, с тобой все в порядке?» Я сижу, уронив голову на руки, до тех пор пока небо не

становится таким же черным, как мои мысли.

Пытаюсь сосредоточиться на чувстве голода.

Представляю, как мой желудок пожирает сам себя.

Откусываю кусочек кожи изнутри щеки. Я готов

проглотить что угодно.

Думаю о Зоуи. О том, как сильно она изменилась к

лучшему.

Где-то рядом раздается громкий лай. Поднимаю голову.

Серая борзая злобно смотрит прямо на меня, натягивая

поводок и сипло гавкая. Я могу заглянуть ей в рот и

увидеть миндалины.

Собаку оттаскивают. Натянутый поводок исчезает за

большим дубом. Собака упирается; на траве остаются

следы ее когтей.

Я встаю и делаю несколько шагов — посмотреть, что там,

за деревом. По лужайке идет девчонка; одна рука

вытянута за спину и держит поводок. Собака лает и

скачет, борясь с ошейником. Девчонка тянет поводок на

себя, поворачиваясь, чтобы крепче стоять на ногах.

Уже смеркается, но я все равно вижу, что у нее

каштановые волосы. Делаю шаг вперед. У нее каштановые

волосы. И ошейник-рулетка.

Бросаюсь по траве ей навстречу.

— Джордана! — кричу я. — Джордана!

Наверное, уже темно, и я по ошибке принял кого-то за

Джордану — девушку с такими же темными волосами и

рулеткой. И когда она обернется, я увижу, что она совсем

не похожа на Джордану. Она спросит, знает ли она меня,

и я с потрясенным видом отвечу. «Нет, простите, вы меня

не знаете; меня никто не знает».

Собака бежит рядом, тявкая мне вслед.

Девчонка не оборачивается. Она все еще держит руку за

спиной, хотя поводок теперь висит свободно. На ее

запястье следы расчесов и засохшая кровь. Я замираю. Пес

тяжело дышит и смотрит на меня.

Она оборачивается. Я произношу очевидное:

— Джордана, это ты.

На ней черный свитер с красными полосками на рукавах и

грязные штаны от спортивного костюма. В свободной руке

она держит прозрачный пакетик с собачьим дерьмом. У нее

сальные волосы.

Желудок пронизывает спазм. Я невольно морщусь.

Джордана смотрит на меня — надеюсь, с сочувствием.

— Я хотел сказать кому-нибудь, что подумываю о

самоубийстве, — объясняю я.

Она ничего не отвечает и нажимает кнопку на рулетке,

чтобы скатать поводок. Шнур ползет в пластиковый

футляр, как засасываемая в рот макаронина. По-прежнему

глядя на меня, она подходит к борзой, садится на

корточки и отстегивает поводок. Собака радостно

отскакивает и убегает к пруду. Топот ее лап по траве

напоминает мое сердцебиение.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

— Да.

— Ладно. Я видела тебя под деревом, но подумала, ты не

захочешь со мной говорить.

— Мои пальцы только что были внутри одной девчонки.

Она никак не реагирует.

— Это была шутка, — говорю я.

Ее кожа опять стала хуже. Вокруг шеи красные пятна.

— Когда у тебя опять началась экзема?

Она вытирает руку о штаны. В руке у нее по-прежнему

пакетик с собачьими экскрементами.

— Зачем ты завела собаку? — интересуюсь я, просто

поддерживая разговор. — Я думал, у тебя аллергия.

— Оливер.

— Где твой дружок?

Она хлопает глазами.

— Твоя кожа выглядит неважно.

Она поджимает губы.

— Она стала просто ужасной. Наверное, из-за собаки.

Делаю маленький шажок ей навстречу. Она явно хочет

отойти дальше.

— Мне плевать на мою кожу, — говорит она.

— Ничего, — говорю я. — Когда мы расстались, я понял,

что в сорок три года наши отношения не будут значить для

меня абсолютно ничего.

Джордана фыркает.

— Ты просто придурок, Оливер.

Она кидается в меня пакетиком с какашками. Замах у нее

девчачий, но ей все же удается попасть мне в шею.

Я даже не вздрагиваю. Пакет мягкий; чувствую теплое

прикосновение свежих экскрементов к шее.

Просто удивительно: ведь это она мне изменила, а теперь

посмотрите, как легко у нее получается тереть глаза

свободной рукой, пока веки не становятся похожими на

переваренные макароны.

— Ты придурок, — повторяет она.

Глаза у нее тоже воспалились. Они красные и опухшие.

Мне хочется сказать: «Ты трешь глаза той рукой, в

которой было собачье дерьмо».

Она на секунду поднимает глаза, и я уже думаю, что

сейчас она подожжет меня или набросится с кулаками, но

она просто убегает. Это выходит у нее не слишком

быстро, потому что одна рука прижата к лицу и чешет

глаз. Я бегу за ней по лужайке.

— Уходи! — кричит она.

Продолжаю ее преследовать.

— Убирайся! — Она вопит во всю мощь.

— Не будь дурой! — кричу я.

Она бежит по тропинке вдоль высокой каменной стены

вокруг ботанического сада.

Я взволнован и улыбаюсь, потому что мне удалось

заглянуть под панцирь и увидеть, что между нами с

Джорданой действительно существовала эмоциональная

связь.

Она наступает ботинками на штаны, и те спускаются все

ниже; вижу самый верх ее голого зада. Короткий поводок

тащится за ней, как хвостик. Добежав до большого

помойного бака, выкрашенного зеленой краской она

прячется за ним.

Замираю и прислушиваюсь. Слышу слабый звук ее

дыхания.

Она свернулась в комочек в темноте за мусорным баком.

Несколько прядей волос попало в рот. Она лежит на

грязной голой земле. Собачий поводок как будто торчит

из живота, как пуповина. Из помойки пахнет кислотой и

пролитым пивом.

Размышляю, что бы сказать в данной ситуаций. Я знаю,

что не должен извиняться, потому что она сама мне

изменила и бросила меня, не говоря уж о том, что кинула

мне в лицо собачье дерьмо.

— Извини, — говорю я. И еще раз: — Извини.

Становится только хуже: она начинает есть землю.

Ложусь рядом с ней: я — столовая ложка, она — чайная.

— Дай понюхать твои пальцы, — говорит она, хлюпая

слюной.

Она берет мой указательный палец и принюхивается.

— Ничего не чувствую.

— Понюхай костяшки.

Она нюхает их по очереди.

— Я рада за тебя, — говорит она.

— Что случилось с твоим парнем?

— Ничего.

— Хм.

— Его зовут Дэйфидд. Он бы тебе не понравился.

— И долго он не кончает?

— Какая разница?

Он же марафонец, есть чертова разница.

— Долго он не кончает?

— Оливер, я не могу тебе сказать.

Она уважает его. У меня скручивается живот. Она

подносит мою руку ко рту. Чувствую на костяшках ее зубы.

— И кто эта счастливица? — спрашивает она с завистью.

Мне становится приятно.

— Жиртрестка.

— Что за жиртрестка?

— Не помнишь жиртрестку? Она раньше училась в нашей

школе. Толстуха. Кулебяка.

— Зоуи?

— Ага.

— Фу, она и правда толстуха, — говорит Джордана и

начинает смеяться и фыркать сквозь слезы. Я не слышал

ее смех уже несколько месяцев.

— Она уже не толстая, — замечаю я.

— Ну да, конечно.

— Я серьезно.

— А почему она вообще ушла? — спрашивает Джордана.

— Она похудела.

— Ее родителям показалось, что Дервен Фавр

недостаточно хороша для их дочурки?

— Это потому, что мы столкнули ее в пруд.

— Она сама упала.

— Как это сама? Мы ее столкнули.

— Я ее не толкала.

— Ну да.

— У тебя что, стоит?

Я — столовая ложка. Нет, половник.

— Да.

— Ладно.

Пытаюсь понять, какой еще запах исходит из мусорки.

Пахнет кровью.

Я принюхиваюсь лучше и вспоминаю, как мама один раз

срезала верхушку среднего пальца ручным блендером.

Вспоминаю запах пропитанных кровью кухонных

полотенец.

— О черт! Фрида! — вдруг вскрикивает Джордана, встает

на ноги и пятится.

Борзая лежит у меня в ногах и тяжело дышит. У нее в

зубах маленькая уточка. Ее обвислая шея болтается, как

тряпка.

— Олли, вставай!

Они назвали новую собаку Фридой.

Продолжаю неподвижно лежать на земле. Фрида подходит

прямо к моему лицу и кладет утку рядом. Перья блестят,

они слиплись от крови и слюны. В нос бьет резкий запах

сохнущей болотной воды. Перья у основания крыльев

пушистые, как у птенца, и похожи на вату, а на самих

крыльях погрубее. Янтарный клюв неподвижен и раскрыт. — Ты назвала ее Фридой.

— В память о Фреде, — говорит Джордана. — Господи,

Олли, вставай!

— У тебя аллергия на собак.

— Знаю!

— Так зачем ты завела собаку?

— Встань!

— Думаешь, она заменит тебе мать?

— Моя мать не умерла!

— Так зачем ты завела собаку?

Фрида пододвигает мертвую птицу к моему лицу, точно

хочет сказать: вот, это тебе. Я тронут. Грудь Фриды

вздымается и сокращается, кожа ребер туго натянута.

— Так зачем ты завела собаку? — повторяю я. Очень хочу

есть.

Язык Фриды торчит изо рта, как слишком большой ломоть

ветчины из закрытого бутерброда.

— Потому что я люблю собак, — наконец отвечает она.

— Вот это да. — Такого ответа я не ожидал. Теперь я

понимаю, почему влюбился в Джордану.

Я прихожу домой, когда уже давно стемнело. Родители

смотрят телевизор.

Иду в чулан, открываю дверь и, вынув ключ из замка,

шагаю в темноту. Запираюсь изнутри.

Делаю глубокий вдох. Мои рецепторы окутывают ароматы:

фруктовый полироль для обуви, замшелые обувные

щетки, сладкий и влажный запах кленового сиропа в

большой канистре, как для бензина, и кисловатый

привкус домашнего варенья из испанских апельсинов…

Комок пластиковых пакетов, которые мои родители копят

всю жизнь, похож на большой кочан капусты, свисающий с

внутренней стороны двери. В каждом пакетике еще один,

в нем еще, еще и еще: из мебельного, мясной лавки,

книжного, журнального киоска, аптеки, «Дэбенхэмс»,

«Сэйнсбери», «Теско», и так далее до бесконечности

или числа, близкого к ней. Я начинаю понимать, что,

если действительно хочешь покончить с собой, не нужна

ни мегатонная пиротехника, ни бригада авиаторов,

которые бы написали в небе твою предсмертную записку.

Надо просто сделать это. Завязав вокруг шеи пакет из

«Теско» в чулане, где не так уж много припасов.

Но я не хочу убивать себя. Я просто голоден.

Взяв с полки упаковку печенья «Барбор» со сливочным

кремом, сажусь на плиточный пол, подтянув колени к

груди. Это печенье славится тем, что открыть его

практически невозможно. Пытаюсь отодрать крышку,

поддевая пластик. Но у меня очень короткие ногти. Это

бесполезно. Мне становится очень грустно. Решаю не

мучиться с печеньем и беру маленькую упаковку

шоколадного пудинга для микроволновки. Сорвав

картонную упаковку, отклеиваю тонкую пластиковую

крышечку и засовываю в баночку два пальца — внутри

какая-то пена. Я съедаю ее быстро, орудуя пальцами,

зная, что под муссом на дне баночки меня ждет

шоколадный соус.

Живот пронизывает спазм. Мой желудок вспоминает, как

переваривать пищу. Облизываю испачканные липким

кремом пальцы. И вспоминаю Зоуи в старые добрые

времена.

Я перестаю столь остро чувствовать себя несчастным, но

внутри все еще как будто застрял комок. Однако я

чувствую, что вполне способен его переварить.

Пытаюсь сосредоточиться на положительном. Случай с

Зоуи сделал меня более проницательным. Теперь я буду

сравнивать себя с ней до конца жизни. Каждый год

отслеживать ее прогресс по Интернету и подсматривать за

ней в бинокль. Это будет здоровая конкуренция.

Выпускные экзамены гораздо важнее моей первой любви.

Которая все равно не будет значить ровным счетом ничего,

когда мне исполнится сорок три. Джордана лишь

отвлекала бы меня от подготовки. От выпускных

экзаменов зависит, как сложится моя дальнейшая жизнь.

При приеме на работу никто не спросит, поддерживаю ли

я хорошие отношения с бывшей подружкой.

Джордана сказала, что ее мама здорова. И еще, по ее

мнению, нам не стоит больше встречаться. Она

посоветовала, если мне захочется с ней пообщаться,

написать электронное письмо. А я ответил, что мне проще

просто подкараулить ее в парке.

Она ушла и попросила не идти за ней. Сказала, что хочет

похоронить утку. Вот какой она стала.

Я не предложил помочь вырыть могилу. Я слишком хотел

есть.