Fallen Grandeur

Я падаю в борьбе и теперь остается только тьма
Навсегда.

Breaking Benjamin - Angels fall.

После 9 Мая, Дня Победы для Брагинского и Дня Конца для меня с братом, время стремительно набрало ход, а моё состояние стабилизировалось (если верить Брагинскому, мои глаза вернули свой прежний оттенок).

Я не самовлюблённый идиот, но после этих слов я, кажется, целую вечность смотрел в зеркало, в глаза своему отражению. Они, усталые, озлобленные, гордые, всё ещё смотрели непоколебимо и обманчиво-смиренно мерцали глубоким алым цветом. Я смотрел, смотрел и смотрел, пытаясь воскресить в себе желанные черты: непоколебимость, гордость, коварство и прочие.

Да, они были в глазах, отражались в них, плясали бешеными чертями, но...

это были глаза моего отражения.

И в их отсутствии виноват, безусловно, Брагинский, ведь он не убивал меня, нет.

Он перекраивал на свой лад, крушил мои принципы, мечты, отнимал мою свободу и семью.

Ломал.

***

Лето ворвалось в мою жизнь, нахально распахнув все окна в /не/моём доме и впустив свет в избыточном количестве. Я не сопротивляюсь, ведь если бы не лето, то Брагинский вытащил бы меня за шкирку и посадил бы у крыльца. В принципе, это даже неплохо, ведь летнее солнце, в тысячу раз ласковее зимнего, придало мне здоровый вид, даровало чудесную возможность притворяться сильным ещё целых три месяца (сейчас уже полтора)! Это важно для меня.Жаль, Брагинскому на это плевать, и потому он продолжает видеть меня насквозь, трепать мне нервы и касаться моих рук, доводя меня до такого безумия, что прикосновения кажутся болезненными. Ах да, и он обязательно, непременно улыбается.

И получается пытка, щедро сдабриваемая никотином.

Очаровательная смесь.

Лето ворвалось в меня — выжгло всего изнутри, засыпало пылью и песком глаза, иссушило моё существо неистовой жарой, почти убило своей слишком активной энергией, облив изнутри кислотой, мол, почувствуй хотя бы это, Гил, ощути моё солнце на своей изнанке. И, дойдя до своей середины, лето начало меня раздражать, ведь оно так сильно напоминало и до сих пор напоминает Брагинского.

Это уже третье время года, которое заставляет меня жить в режиме не-подходите-ко-мне-иначе-я-взорву-этот-чёртов-мир. Третье время года, которое делается ненавистным мне. Из-за Брагинского.

Всё в моей жизни стало происходить из-за Брагинского.

Но в то же время лето заставило очнуться. Заставило воспрянуть духом, заставило выплёвывать слова откровенно и без утаек, бросать их, как пули, не оборачиваясь назад, заставило учиться жить заново. И в какой-то мере я был ему благодарен.

***

Сегодня ещё один солнечный, душный, пыльный и звенящий тысячью звуков день июля. Кажется, пятнадцатый (ориентация во времени нарушена ещё с марта). Погода сегодня ничем не отличается от вчерашней, но для меня она на несколько сотых хуже. И сам день — тоже.Всего три слова пробуждают во мне раздражение.— Пошли на озеро? — предлагает Брагинский, а внутри меня, где-то за рёбрами взрываются крохотные, но ничуть не уступающие в мощи, снаряды тревоги — я всё ещё помню печально-постыдное происшествие на Чудском озере: помню, как меня обдало обжигающе-ледяным дыханием, помню, как резко выбило все мысли из головы, все знания, помню, как меня схватили за шкирку, а я отчаянно отмахивался мечом.

Помню, как оцарапал Брагинского.

Помню его улыбку, усталую, отдающую порицанием и состраданием.

Помню, ведь такое... не забывается.

— Не хочу, — бурчу я, с неохотой отрываясь от книги. Как бы то ни было, а литература у русского хорошая. — Сам вали к морскому дьяволу, — добавляю, чуть погодя, и отслеживаю реакцию Брагинского. Та, впрочем, неинтересная.

— Одному скучно, — сдувает чёлку со вспотевшего лба, лениво жмурится на щедром, дарящем тепло и ласку каждой клеточке, каждому существу июльском солнце. — Пошли, Байльшмидт, вспомнишь старину! Или ты боишься повторить ошибки прошлого? — в сощуренных глазах светло-синей тенью проскальзывает ехидство.

— Я, кажется, уже говорил, что ничего не боюсь, — нетерпеливо и нервно повторяю я, потому что Брагинский достал со своими мнимыми «провалами в памяти». — Так что запомни хорошенько и вали — как там у вас говорится? — на все четыре стороны.

Брагинский улыбается.

Его улыбка всё такая же отвратительная и неизменная. Всегда на его лице, всегда обращена ко мне. А самое отвратительное в этом всём — это то, что я привык.

Что может быть хуже для одного из врагов, чем привыкание к жестам, манерам, дому другого?..

— А я, кажется, говорил, что я сторонник единства, — говорит он, а я слышу совсем другое: «Ты же ещё не забыл, что это значит? Не забыл наши объятия?», — так что если и отправлюсь куда-нибудь, то только с сёстрами, этими тремя недоразумениями и с тобой, белобрысым оккупантом.

Запас мудрёных ругательств подходит к концу, поэтому я молча поднимаюсь с крыльца, кидаю отчаянный, озлобленный и по-детски обиженный взгляд на Брагинского, мол, идём, чёртов придурок.

— Иногда ты бываешь до умиления покладистым, Калининград, — Брагинский тоже встаёт и следующие десять минут идёт рядом, а когда видит плавно снижающийся к озеру песчаный берег, резко ускоряет ход и порывисто хватает меня за руку, утаскивая за собой.

— Эй, пусти мою руку, идиот! — запоздало спохватываюсь я, чувствуя очередную сотню мелких иголочек, молниеносно скользящих от запястья к другим частям тела и проникающим до самых глубин.

Когда я дал Брагинскому переступить грань, разрушить стену между нами, передвинуть рычажок на отметку «теплее»? Когда наши отношения узника и надзирателя свелись лишь к непозволительно-грубой манере речи с моей стороны и немудрёными, но такими болезненными насмешками с его?

Боже, и это твой идеальный компромисс для таких врагов, как мы?..


Вода глянцевито блестит, переливается и тихонько шумит. Глубина лучится тёмно-зелёными красками и, смешиваясь с оттенками на поверхности, образует грязновато-голубой цвет с частыми всполохами зелёного. Я зачарованно смотрю на воду и думаю, что идея Брагинского не так плоха, а природа тут действительно не устаёт поражать.

Сам русский уже стянул с себя одежду и теперь стоит по колено в воде, разминая плечи. А я... я не могу отвести от него взгляда. Впервые он испуганный.

... Спину Брагинского покрывают длинные рубцы и шрамы, обрывистые, неровные, уродливые. Они — доказательства слабости Брагинского, но я совсем не рад это узнать. Я невольно отступаю назад, потому что это зрелище выбивает меня из колеи.

Вдруг Брагинский оборачивается, его глаза сощурены, и в них блестит горькая, тупая боль. Он смотрит на меня долго и так пронзительно, что мне хочется сбежать и закрыть глаза.

Чёрт возьми, почему меня это так пугает?!

— Чего застыл? Иди сюда! Вода отличная, — и улыбается.

Я прогоняю наваждение, ступаю по раскалённому песку, жгущему мне ступни, и начинаю медленно стягивать футболку, наблюдая за Брагинским. Я, впрочем, тут же сталкиваюсь взглядом с глазами Брагинского и отворачиваюсь непозволительно поспешно. Эх, Гилберт, ты в полной заднице, раз не можешь дольше пятнадцати секунд держать с русским зрительный контакт.

[Где твоё величие?]

Вода, прохладная, живая, плавно перекатывающаяся под пальцами, успокаивает. Я дышу глубже, дышу чаще, чувствуя, что в кровь кто-то неведомый ввёл мне умиротворение. Я всегда любил плавать и делал это всегда, когда предоставлялась удобная возможность. Вода — очень изменчивая субстанция, однако я видел, да и вижу в ней лишь послушного зверя, таящего большую мощь. Пока обращаешься с ним осторожно и ласково, зверь послушен. Это же идеальные отношения.

Я люблю воду, и даже досадное происшествие не сможет вселить в меня страх!

— Давай наперегонки? — В улыбке Брагинского тоже шелестит спокойствие, будто бы не он потащил своего врага с давних лет на озеро. Это странно, но я сам чувствую себя спокойней, я сам забываю недавние события, боль, я забываю мир — и это, оказывается, крышесносное ощущение.

— Могу поспорить, ты проиграешь! — заявляю я, а внутри меня всё бурлит — жизнь бурлит. Сейчас, стоя по пояс в прохладной озёрной воде, стоя практически бок о бок со самым-ненавистным-мне-человеком-во-вселенной, я, наконец, ощущаю то, что отняли у меня три года назад.

— Байльшмидт, ты слишком самоуверен.

— Кто бы говорил! Плывём вон до того камня и обратно, чёртов русский.

Брагинский фыркает и утвердительно кивает.

Следующие два часа мы не выходим из воды, резвясь, словно дети. Если честно, я чувствовал себя почти счастливым, ныряя, швыряя камни в попытках выяснить «кто больше „блинчиков" сделает», плавая наперегонки и потом тяжело дыша, лёжа в песке на мелководье. Эти несколько часов стали моим возвращением в счастливое прошлое, и, придётся признать, это произошло благодаря этому грёбаному коммунисту.

[Гил, мальчик, будь честным: всё происходит благодаря Брагинскому!]

Я лежу на песке, закрыв глаза и накинув на лицо футболку — от солнца. Брагинский, насколько я могу судить по громкому усталому дыханию, где-то рядом. Я слишком остро чувствую жар, исходящий от него, и мне становится слишком горячо, настолько, что даже больно немного.

— А кто победил-то? — решаю спросить я, отчаянно сокрушаясь внутри себя. Не те вопросы, не то время — всё не то!

— Ясное дело, я.

Я приподнимаю футболку и сталкиваюсь взглядом с Брагинским, который, как оказалось, снова нарушает личное пространство — лежит в тридцати сантиметрах от меня, пристально рассматривает и едва-едва улыбается уголками губ.

— Мудак, быть того не может, — презрительно фыркаю я. — Великие не проигрывают! — уверенно произношу я и тут же прикусываю язык, а меня изнутри затопляет отвращение к собственному лицемерию.

Брагинский, видимо, на удивление быстро и тонко прочувствовав моё состояние, не говорит колкостей, а лишь смотрит. Взгляд его, правда, становится мягче, его легче переносить.

Я закрываю глаза, стараясь абстрагироваться от мира и от Брагинского. Последний и не беспокоит более, понимая, как это важно иногда — просто молчать.

С закрытыми глазами всё ощущается явственнее и острее, и потому лучи греют настойчивее, вода бурлит громче. Мне даже кажется, что я слышу, как ветер гонит песчинки.

А потом меня начинает клонить в сон, но я панически цепляюсь за реальность, потому что сны и темнота до сих пор внушают мне опасение. Чтобы остановить падение в забытьё, я разлепляю пересохшие губы и шепчу на грани слуха, осознавая, что делаю ещё одну роковую ошибку в своей жизни:

— Спасибо за сегодня, Иван.

Перед тем, как соскользнуть в раззявившую свой уродливый рот черноту, я ощущаю на своих губах что-то горячее, чем солнечные лучи, и более грубое, нежели ветер, ощущаю что-то такое неуловимо нежное, порывистое и бережное, что мне становится просто вот уютно.

Ни страха, ни боли.

Ни-че-го со знаком минус.

Я успеваю подумать, что окончательно пал.