2. no third
Дом Брагинского — это самое странное место, где мне приходилось бывать. Здесь есть изувеченный бомбёжками яблоневый сад, здесь есть три вечно трясущихся от страха перед Брагинским прибалта, и здесь живут также две его сестры, одна страннее другой.
Ольга почти всегда улыбчива и дружелюбна, читает книжки и любит готовить. Она немного плакса, но когда я почти ударил насмешливо улыбающегося Брагинского, она остановила мою руку и твёрдо, серьёзно сказала: «Не надо, Гилберт». Это было слишком странно, чтобы я мог что-то ответить.
А вторая, Наталья Арловская, попросту маньяк. Я точно знаю, что в складках этого старомодного синего платья есть нож. Я знаю, что она без памяти влюблена в своего придурковатого брата. Я знаю, что она меня практически ненавидит. Я знаю, что мы с ней вряд ли уживёмся в одном доме.
Дом Брагинского — это самое странное место, где мне приходилось бывать. Снаружи и с первого по второй этаж — это аккуратный и чистый дом, старый и во многих местах всё ещё повреждённый. На моих губах расцветает болезненная, но довольная ухмылка, ведь это всё — мои следы, мои победы. Брагинский будто специально идёт медленнее, позволяя мне насладиться видами. Однако иллюзия моего величия рушится, когда меня ударом руки спихивают вниз, и я даже вскрикиваю от неожиданности и боли. Кости ломит от ударов о ступени.
Слышится лязг замка, и я оказываюсь в чернильной, непроницаемой тьме.
Осознание того, что меня заперли в какой-то дыре, приходит слишком быстро, и я, крепче сжимая зубы, неловко карабкаюсь по ступеням и начинаю долбить кулаками в дверь. Ответом мне становится сильно приглушённый смех. Горло саднит из-за сдерживаемого крика, и я срываюсь.
— Чёртов русский ублюдок! — костяшки пальцев больно невероятно, но меня это не останавливает. — Выпусти меня! — голос дрожит и балансирует на грани срыва. По рёбрам искрами скользит злость и гнев.
Я кричу и ударяю руками по, кажется, непробиваемому железу ещё несколько минут.
Брагинский меня игнорирует.
***
Я благодарю несуществующего Бога за то, что я родился страной (пускай уже и бывшей сейчас). Страны почти не ощущают ход времени. Пять, десять минут для них — ерунда. Но сейчас я не рад такому умению. Когда ты сидишь в полной темноте и тишине, развивается паранойя, обостряется слух, а ощущение времени искажается и притупляется. Для стран это губительно.
Как ни странно, ни голода, ни жажды я не чувствую. Внутри меня просто пусто. Звенящее и хрупкое ничто.
Но чувства и желания ещё есть.
И сейчас я хочу одного — услышать чей-нибудь голос.
Это станет моим мини-спасением, ибо вчера (наверное, вчера) я разговаривал с самим собой.
Когда слышится лязг замка, я благодарю Бога. Но потом, когда я наконец различаю лицо пришедшего, я понимаю, что мои молитвы слышал насмешник-дьявол. На лице сам собой появляется хищный, агрессивный оскал, а руки сжимаются в кулаки.
— Чего припёрся, русский ублюдок? — шиплю я хриплым сорванным голосом. Я почти не вижу лицо Брагинского, но я точно знаю, что он ухмыляется.
Но также я точно знаю, что рана на его спине всё ещё кровоточит.
— Проверить, не сдох ли ты ещё, — невозмутимо роняет коммунист, а я ощущаю его взгляд слишком сильно, чтобы мурашки не пробежали по позвоночнику.
Я опускаю голову, задерживая дыхание на несколько секунд. За эти секунды Брагинский спускается до моего уровня, а затем грубо хватает за локоть и поднимает на ноги.
— Пошли, — скалится, — тебе же лучше, Байльшмидт.
Чувство дежавю прошибает всё существо. И я практически покорно иду за русским ублюдком.
В коридоре я замечаю календарь. День прибытия в эту обитель коммунизма — 25 февраля. Сегодня уже седьмое апреля. Я просидел в подвале сорок один день. Не так уж много, учитывая моё заключение в тюрьме...
За столом на кухне сидит вся разношёрстная компания: Литва, Латвия и Эстония, хмурая и безупречная Беларусь, улыбчивая, но усталая Украина. Увидев нас с Брагинским, она едва заметно кивает и улыбается. Скорее всего, она та причина, по которой Брагинский выпустил меня.
Как ни странно, есть не хочется. Я сижу над тарелкой, полной довольно скудной, но вкусно пахнущей стряпни, и испепеляю своего всё-ещё-противника злым взглядом. А он, как обычно, улыбается.
Надо сказать, что наручники с меня всё ещё не сняли, и кожа на запястьях истёрлась до крови. По этой же причине я не ем. Пальцы дрожат, а скованными между собой руками вилку или ложку особо не подержишь. Брагинский замечает, как я тихо цыкаю, и усмехается, наверное, самой гаденькой своей улыбочкой из всех. Я показываю ему средний палец.
К еде я так и не притрагиваюсь, лишь кое-как выпивая несколько стаканов воды. Этот чёртов коммунист почти всё время пронзает меня взглядом, а потом, по окончанию трапезы, опять ведёт куда-то. Я, матерясь и на немецком, и на английском, и даже на русском, едва могу поспевать за ним. Россия только ухмыляется.
Этот ублюдок приводит меня в просторную комнату с кроватью, огромным окном и всем остальным, необходимым для комфортной жизни. Только я даже не радуюсь, ведь даже ребёнку ясно, что это всё один сплошной наёб.
— И куда ты меня притащил? — неохотно спрашиваю я, поводя плечами и чувствуя сильный дискомфорт от того, что русский стоит прямо за моей спиной.
— Ну, допустим, в твою новую комнату.
Брагинский выходит вперёд меня и ложится на кровать, раскинув руки.
— Не верю. И никогда не поверил бы тебе.
Если бы у меня был пистолет, то я бы уже выстрелил. Но сейчас я абсолютно беспомощен и удивляюсь, как ещё стою на ногах.
— Не зарекайся, — улыбается приторно, — могу поспорить, через пару месяцев ты будешь верить мне так, как никому другому.
Я смеюсь. Впервые за последние два года.
— Ты самый настоящий придурок! — выплёвываю я и разворачиваюсь к двери, намереваясь свалить хоть куда-нибудь. Но меня останавливает фраза Брагинского:
— Куда собрался? Твоё место обитания теперь здесь, со мной.
Я давлюсь воздухом. С ним? У него что, вообще крышу сорвало?
— Ты же вроде говорил, что это моя комната. — Я не поворачиваюсь к нему лицом — уже блевать тянет от его улыбочки.
— Я забыл про одну маленькую деталь: эта комната принадлежит ещё и мне. Так что выбирай, Гилберт: тёмный подвал, где самый стойкий сойдёт с ума, или же светлая, чистая комната, плюс — очаровательный русский молодец в наличии, — явно издевается этот ублюдок.
— Скорее уж отвратительный русский bastard, — презрительно говорю я, пытаясь принять решение. Ни в подвале, ни здесь мне жить не хочется, однако...
— Байльшмидт, третьего не дано.
— Иди в задницу, ты, мудак! — я ударяю кулаком по косяку, принимая, возможно, самое ошибочное решение в своей жизни.