Нить, сплетенная морем

Боль начиналась как тупая пульсация в висках, а к утру разливалась по всему черепу свинцовой волной. Нейар приоткрыла глаза, цепляясь за остатки сна — за мираж свободы, где она была просто рыбой в тёплом течении. Но реальность, как всегда, была жёстче. Она лежала на своём скудном ложе из водорослей в маленькой пещерке, выдолбленной в коралловой основе деревни. Свет Полифемуса, просачивавшийся сквозь люминесцентные растения, резал глаза.

Она застонала и прижала ладони к лицу, пытаясь выдавить из себя остаточные образы. Чужие образы. Сегодня ночью она видела через глаза старого илу-патриарха. Видела стаи сияющих рыб, проплывающих сквозь расщелины рифа, видела спокойное, бездонное синее пространство на глубине. И видела тень. Длинную, холодную тень, скользящую сверху, несущую запах железа и смерти. Тень, от которой сжималось её, нет, его, сердце.

— Опять? — тихий, полный тревоги голос матери прозвучал у входа.

Ронал, знахарка клана, вошла внутрь, неся чашу с густым дымящимся отваром. Её глаза, мудрые и усталые, изучали дочь.

- Илу, - выдохнула Нейар, садясь. - Старый Каноак. Он... встревожен.

- Ты должна учиться отключаться, дочь. Эйва дала тебе дар, но не обязательство нести каждую боль океана как свою, - Ронал протянула чашу. - Пей. Это успокоит голову.

Нейар покорно сделала глоток. Горький отвар обжёг горло, но почти сразу пульсация отступила, сменившись тягучей усталостью. Дар. Все называли это даром. «Глубинный взор». Уникальная связь, позволяющая на миг слиться с сознанием любого морского существа, увидеть его глазами, почувствовать его инстинкты. Для клана Меткайина, живущего в симбиозе с океаном, это должно было быть величайшим благословением. И было бы, если бы не цена. Мигентые головокружения, выматывающие мигрени и… отстранённость. Сверстники смотрели на неё с суеверным страхом. Она была полезным инструментом - могла найти лучшие места для ловли, предсказать изменение течений, отыскать потерявшегося в лабиринте пещер. Но инструментом. Не подругой, не сестрой.

- Иди, - мягко сказала мать, погладив её по спутанным коштановым волосам. - Собери голубые водоросли у рифовых садов. Они нужны для бальзама. Свежий воздух и простая работа помогут.

###

Шум был первым, что долетело до деревни - низкий, нарастающий гул, не похожий ни на песню ветра, ни на рёв моря. Нейар замерла на полпути к рифовым садам. Она подняла голову, и её тонкие пальцы инстинктивно сжали плетёную сумку.

Вокруг царило смятение. Воины хватали гарпуны, женщины собирали детей, старейшины выходили из халапа, их лица были суровы. Воздух трепетал от тревоги, густой и липкой, как морская слизь.

- «Небесные люди»! - пронёсся шёпот по деревне. - Они вернулись!

Но то, что вынырнуло из-за волн и приземлилось на мелководье у священного острова, было не стальным чудовищем. Это были икраны, а на них - синие всадники. На’ви. Но не свои. Их черты были чуть резче, тела я длиннее, а на лицах читалась усталость долгого пути и что-то ещё - отголоски глубокой, знакомой боли.

Нейар стояла в тени коралловой арки, наблюдая, как вождь То’ронакан и его свита встречают пришельцев. Она видела огромного воина с жёстким взглядом - Джейка Салли, Торука Макто. Видела его сильную, гордую жену. Видела детей. Мальчика с живыми, любопытными глазами, маленькую девочку... и его.

Он держался чуть в стороне, как будто не желая быть частью этой процессии. Его взгляд, жёлтый и острый, как коготь аккулы, скользил по деревне, по людям, по стенам из ракушек, и в нём читалось не изумление, а натянутое, почти враждебное недоверие. Горечь. Ярость, запертая внутри, как подводный вулкан. Нейар почувствовала её кожей, даже не используя дар. Это была та же боль изгнания, что жила в ней, только вывернутая наизнанку - не тихая и принимаемая, а кипящая и бунтующая.

- Нетейам, - шепотом произнесла кто-то рядом, называя его имя.

Сын Торука Макто, - подумала Нейар. Принц без королевства.

Церемония встречи была торжественной и натянутой. Звучали слова о союзе, о кровопролитии в лесах, об общей угрозе. Нейар почти не слушала. Она следила за ним. Он стоял, стиснув зубы, когда его отец говорил об их бегстве. Его поза кричала о унижении громче любых слов. И в этот момент его взгляд, блуждавший по толпе, наткнулся на неё.

Он задержался на ней на секунду дольше, чем на других. Может быть, потому что она не выказывала ни любопытства, ни страха, только тихое, отстранённое наблюдение. Их глаза встретились. В его - шторм. В её - глубокая, неподвижная вода. Он нахмурился, словно пытаясь понять, что она за существо, и отвернулся первым, снова погрузившись в своё кипение.

Дни после их прибытия превратились в суматоху. Новым пришельцам выделили халап, их обучали основам - как дышать, как не утонуть в простом прибое. Нейар старалась держаться подальше. Её мать, Ронал, была занята, готовя лечебные отвары для тех, кто страдал от морской болезни после жизни в лесу. Сама Нейар нашла своё привычное убежище - тихую лагуну за Южным шпилем, где можно было думать.

Мысли её были тяжёлыми. Прибытие этих «лесных духов» не сулило ничего хорошего. Они принесли с собой войну. Она чувствовала это в воде, в тревожных снах илу, в беспокойстве самой Эйвы. Они были как раскалённый камень, брошенный в тихую заводь - вокруг них всё начинало бурлить и клокотать.

Именно там, в лагуне, она снова столкнулась с ним лицом к лицу.

Она возвращалась после сбора редких водорослей, когда услышала крики. Голос Ло’ака, полный азарта, и резкий, обрывающийся окрик Нетейама. Она выглянула из-за скалы и увидела сцену: Ло’ак и Туките что-то дразнили в воде у опасного места, где ровное дно резко обрывалось в глубокую впадину с сильным подводным течением. Нетейам стоял по пояс в воде, пытаясь отозвать их, но его слова только разжигали их упрямство.

- Вернитесь! Сию же секунду! - его голос был хриплым от злости.

- Мы просто смотрим! - огрызнулся Ло’ак.

Нетейам сделал неосторожный шаг вперёд, наступая на скользкий камень. Он пошатнулся, и в этот момент высокая, коварная волна, порождённая отражённым от скал течением, накрыла его с головой. Не как ныряльщика, а как беспомощное бревно. Его исчезновение было мгновенным и пугающим.

Нейар не раздумывала. Она сбросила сумку и нырнула. Вода здесь была обманчиво спокойной на поверхности, но в глубине её хватали холодные, цепкие лапы течения. Она увидела его: он беспомощно крутился, дезориентированный, пытаясь оттолкнуться, но только глубже затягивая себя в пучину. Его движения были паническими, неэффективными. Лесной воин, поверженный первой же хитрой волной.

Она подплыла сзади, обхватила его под мышки и, работая хвостом с такой силой, на какую только была способна, вытянула их обоих на мелководье в нескольких метрах от того места, где он ушёл под воду.

Они выкатились на песок, кашляя и хватая ртом солёный воздух. Нейар откатилась от него, отряхиваясь. Головная боль, вечная спутница стресса, уже начинала пульсировать в висках.

Нетейам откашлялся, и первое, что он сделал, подняв голову, - метнул в неё взгляд, полный не благодарности, а чистой, незамутнённой ярости. Унижение жгло его изнутри.
- Ты! - выдохнул он, и в его голосе звучала хрипота от солёной воды и то-ли злости, то-ли растерянности. - Что ты делаешь? Я бы сам..

- Ты бы сам утонул, - перебила она холодно, вставая. Вода стекала с её длинного тела, и она казалась выше, стоя на мелководье. - Или тебя бы разбило о скалы. Твоего гнева недостаточно, чтобы победить прибой, сын Джейка Салли. Здесь нужны знания, а не крики.

Он поднялся на ноги, сжимая кулаки. Казалось, он готов был броситься на неё.
- Я не просил тебя меня спасать. - прошипел он.

- А меня не спрашивают, хочу ли я вытаскивать глупцов, которые лезут в воду, не зная её законов, - её голос был ровным, но каждое слово било точно в цель. - Ты принёс свою войну в наш дом. Хоть умей не создавать новых проблем.

Она повернулась, подобрала свою сумку и, не оглядываясь, ушла вглубь деревни, оставив его одного - мокрого, побеждённого морем и гордой девушкой из клана, который должен был стать его убежищем.

Но пока она шла, её собственная ярость угасала, сменяясь странным сожалением. Она увидела в его глазах не просто злость. Она увидела отражение - того же изгоя, каким была сама. Только её изгнание было тихим и принятым, а его - громким, яростным и одиноким.

И в глубине души, сквозь пульсирующую боль, пробился острый, нежеланный интерес.